Осень ворует чужие работы и пишет по ним ангст

Вилбур опять отвлекается на математике. Он не уверен, о чем именно думает — мысли вплывают и уплывают, как тяжелые корабли в большом туманном море, — но если его спросят, он бы ответит, что думает о чём-то гейском. Это у них как шутка — устаревшая, затертая до дыр, усталая, беззубая шутка; если он её скажет, его собеседник посмеётся, но подумает, что он несмешной, и поспешит уйти. Это лучше, чем если бы над ней смеялись искренне, в коридорах, шушукаясь, когда он проходил мимо. Это шутка, которую хорошо бы уже забыть — но если бы он забыл, ему бы напомнили; и ему бы пришлось рыдать в самой дальней кабинке школьного туалета, и зажимать себе рот, чтобы его не услышали; очередной круг кошмара, снова и снова. Он лучше не забудет сам, чем предпочтет, чтобы ему напоминали. Так что да, Вилбур Сут — «тот, который гей», — не уверен, о чём он думает в этот момент. Все его мысли всё равно исчезают из головы, когда его из них вырывают. — Мистер Сут! — зовёт его математичка, миссис Клэр, требовательно постукивая по столу указкой, — Какой у вас вышел ответ? — В восьмом задании? — от долгого молчания голос Вилбура кажется немного севшим. Он быстро сканирует глазами тетрадь, — Плюс-минус тридцать три. — Отлично, Мистер Сут. — на лице миссис Клэр возникает тень улыбки. Вилбуру даже становится стыдно, что он отвлекся; единственные, кого он еще не разочаровал в жизни, оставались его учителя. Рядом он слышит чёткий и недовольный вздох. Он оборачивается, тайно надеясь, что это окажется кто-то другой, но нет — к сожалению, это Шлатт. Новичок, звезда школьной команды по бейсболу (стоящий в ней ровно посредине по росту: любимый Вилбуровский факт) и Вилбуровская отчаянная и глупая любовь. Шлатт появился в их школе с начала этого года, и поэтому пропустил всю связанную с Вилбуром драму. Он был очень милый, хотя и ворчун, обожал говорить про своего кота и игры про зомби (Вилбур не подслушивал, он просто слышал!); у Шлатта был громкий голос и заразительный смех, и Вилбур улыбался, когда он улыбался, а потом чувствовал себя как идиот. Как Вилбур слышал, Шлатт после поступления заявился к их бейсбольному тренеру, несмотря на то, что отбор ещё не начался, после чего с первой попытки выбил страйк-аут у лучшего участника имеющейся команды. Даже обсуждать не стоит, что его приняли. И вот как после такого Вилбуру устоять? Даже не говоря со Шлаттом (Он просто ждёт нужного момента) он уже находится от него в упоительном восторге, а ведь это явно строчка из какого-нибудь стихотворения. И теперь этот мечта, а не мужчина закатывает на него глаза. И все потому, что Вилбур правильно ответил на математике. Вилбур думает, что он больше никогда не станет правильно отвечать на математике. Шлатт, развалившийся на стуле, лениво поднимает руку. — Могу я выйти в туалет? — спрашивает он. Миссис Клэр недовольно хмурится. Шлатт отпрашивается в туалет уже в четвертый раз за неделю — Вилбур не считал, просто так получилось, — и ее это явно не устраивает. Впрочем, у неё не находится аргументов, чтобы его не отпускать. Шлатту повезло: последняя учительница в их школе, которая говорила им «терпеть до перемены», уволилась полгода назад. Нервный срыв, кажется. Шлатт подхватывает рюкзак с пола, и орлиный глаз Миссис Клэр тут же улавливает это движение. — Зачем тебе рюкзак? — вопрошает она с подозрением. Шлатт улыбается довольно ядовито. — Чтобы принять все мои наркотики и пострелять из всех моих ружей, разумеется! — шутит он, и Вилбур прыскает. Не потому, что шутка такая уж и смешная, а просто потому что когда Шлатт так говорит, невозможно не засмеяться. Орлиный взгляд Миссис Клэр теперь перемещается к нему. — Мистер Сут, — говорит она, — Не будете ли вы так любезны проводить Мистера Шлатта до уборной? Просто чтобы убедиться, что он не станет пропускать уроки. Шлатт, кажется, матерится себе под нос — или параноидальный мозг Вилбура выдумывает это просто чтобы помучать его. Вилбур хочет попросить Миссис Клэр не ставить его в такое опасное положение. Он хочет сказать: «Миссис Клэр, вы не понимаете: он, возможно, ненавидит меня, и возможно, влюблен в меня, и возможно, пока не знает этого, но наша личная встреча и уж тем более разговор вслух может полностью уничтожить наши шансы вместе, и я больше никогда не смогу быть счастлив!» Но вместо этого он бормочет «Угу» и, глядя в пол, направляется вслед за Шлаттом. Он уже решил: если он будет молчать всю дорогу, и постарается сжаться так, чтобы стать совсем незаметным и маленьким, может быть, шанс есть, что Шлатт его не возненавидит, и Вилбур сможет продолжить любить его. Шлатт нарушает его планы спустя всего лишь несколько минут. — Так ты, кажется, тот чувак, который… — начинает он, стоит им отойти на приличное расстояние от класса; и сердце Вилбура бьётся в его горле так агрессивно, металлической пружиной, что, кажется, его стошнит. Он знает. Он уже знает. — Тот, который гей, да. Вилбур. — говорит Вилбур довольно несчастно. Тут же начинает переживать: защита ведь не работает, если он показывает, что ему это не нравится! Отлично, теперь Шлатт сможет начать тыкать в его рану голым пальцем, и наносить туда всякие… бактерии и микробы, которые Вилбуру придётся нянчить поздно ночью в своей постели, не в силах закрыть глаза. — Нет? — Шлатт смотрит на него с сомнением, — Я хотел сказать «Чел, который постоянно отвечает на алгебре». «С подозрительным восторгом», если добавить. …А ты гей? — Да. — признаётся Вилбур. — Поздравляю. — Тут не о чем поздравлять, я таким родился. — Тупица, тупица! Просто скажи «спасибо»! — Круто. — кивает Шлатт, — Так что, ты любишь алгебру? — Не особо. Скорее не люблю быть разочарованием. — Ну почему тебе обязательно всё портить? Всё настроение испоганил своими эмовскими замашками! Почему ты не хочешь хотя бы не бесить Шлатта, или спросить его о чём-то весёлом, например… Например… — Ну, вот мы и пришли. — Шлатт останавливается у двери мужского туалета. Вилбур следует за ним шаг в шаг, поэтому он уточняет, — Я… пойду? Идея того, что Шлатт сейчас уйдет, и они больше никогда не заговорят, и Вилбур вот так проебет свой единственный шанс узнать его поближе, обрушивается на Вилбура, как ледяной душ. Его мозг закручивается панической спиралью: остановить, остановить, остановить! — Нет! — выкрикивает он, — Если я оставлю тебя, ты… сбежишь с уроков, а мне потом отчитываться. Я пойду с тобой. Шлатт смотрит на него, как на идиота. — Ты серьёзно? — Абсолютно серьёзно. — кивает Вилбур. Шлатт всё ещё смотрит на него, но никуда не двигается, и это позволяет ему дышать ровнее, и чуть меньше закручиваться по спирали, — Не быть разочарованием, помнишь? Шлатт задумывается. — Ты обмен рассматриваешь? — предлагает он, — Я могу дать тебе… — он подсчитывает в уме свои запасы, — одну сигарету, чтобы ты оставил меня поссать в покое. Всего на пять минут. Ты куришь? — Э… да! Да, конечно. Я курю. — говорит Вилбур тут же. Шлатт оглядывает его с подозрением. — М-м, нет. — заключает он, — Эти губы, — Вилбур машинально облизывается (Шлатт смотрит на его губы, Шлатт думал о его губах, господи, вот только не красней, это всё, что от тебя требуется), — в жизни не сталкивались с табаком. Не верю. — Ты мне губы… зубы не заговаривай! — требует Вилбур (если они разберутся со Шлаттом побыстрее, Шлатт не успеет заметить, как он краснеет. Или, может, спишет покраснение за злость), — И обмен не обсуждается. — Ты что, хочешь послушать, как я ссу? — Если этого потребуется, чтобы не дать тебе сбежать с уроков, то да! — говорит Вилбур: твёрдый отличник, который почти вот совсем не краснеет. Шлатт, пожалуйста, отвернись. — Какой ты упрямый! — цокает Шлатт и открывает перед ним дверь, — Окей, добро пожаловать. С первых секунд Вилбуру становится понятна провальность его плана. Окно в мужском туалете — крошечное и не открывается (неудивительно), так что даже бы если Шлатт каким-то образом разбил его, он бы не смог протиснуться туда. Но Шлатт не обращает на это внимания: он быстро машет ему: «Бывай» — и направляется в одну из кабинок, после чего запирает дверцу изнутри. В кабинке Шлатт начинает чем-то шуршать. Вилбур слушает и пытается вспомнить, в каких упаковках подают наркотики. На ум сразу же приходит пластиковая упаковка для кокаина, но она точно не шуршит. В чём хранят марихуану? В чём-то шуршащем? И кажется, там было что-то связанное с фольгой, но что-то, что разворачивает Шлатт, не хрустит как фольга. Может быть, он там что-то ест? Когда Вилбур вспоминает, что есть еще и брауни с марихуаной, становится слишком поздно: Шлатт жмёт на смыв и выходит из туалета. Он окидывает Вилбура только коротким взглядом, пока направляется к раковинам; но внимательный Вилбур замечает на сгибе его ладони кровь. Вилбур знает, что это значит. Вилбур знает, что это значит — когда тебе хуево на уроке, и ты сбегаешь оттуда в ванную, потому что не выдерживаешь; он знает, зачем брать с собой рюкзак. Он знает, почему Шлатт не хотел, чтобы Вилбур его видел; потому что сам Вилбур не хотел бы, чтобы кто-то видел его в этот момент. Чтобы кто-то знал. Его задавленные в горле слезы, выходящие из него не то кашлем, не то бульканьем, не то истерикой. Все те дни, когда он хотел, но не мог заплакать. Бедные несчастные его гребанные бедра в тонких красных полосах. — Шлатт… — говорит Вилбур, стискивая свои руки вместе, чтобы не дрожать. Говорить об этом — так трудно, так невероятно тяжело, но пока это Шлатт, Вилбур готов поговорить об этом, — Я знаю, что мы не так хорошо знакомы… — Ага. — подтверждает Шлатт с усмешкой, совершенно не улавливая Вилбуровскую вязкую панику, — Вот вообще нет. — Я тебя совсем не осуждаю, — Вилбур старается говорить с ним спокойно и мягко, но выходит жалостливо, что совсем хреново, — я знаю, что наша школа говно, да я и сам такой же, но… ты никогда не думал, что есть другие способы справляться? Какие-то… менее вредящие тебе? Шлатт кажется задумавшимся. — …Ты думал, что я дрочу в туалете, и теперь будешь пытаться уговорить меня не дрочить? — наконец выдает он своё лучшее предположение насчёт темы их диалога, — Ты из этих… христианских культистов? На этот раз Вилбур говорит прямо: — Я видел на твоей руке кровь, Шлатт. — О, блять. — Шлатт тут же начинает остервенело тереть ладони в раковине, пристально оглядывать их, пытаясь выявить, где он упустил место. Вилбуру это так чертовски знакомо, — Это… это ничего. — Шлатт, послушай. — Вилбур не знает, зачем он пытается уговорить Шлатта послушать себя; сам бы он себя точно не слушал, — Я не собираюсь осуждать тебя. Я же сказал, что я такой же. И я понимаю, что иногда тебе кажется, что другого выхода нет. Но это вредит тебе сильнее, чем помогает. Я прочитал в одной статье, что если ты учишь свой организм перекидывать злость на себя же при травматичных ситуациях, он никогда не научится справляться со стрессом, но вместо этого будет повышать необходимый уровень боли. — Вилбур изо всех сил старается вспомнить какие-то умные источники, которые писали умные люди, которые не он — тупой гейский задрот, досаждающий Шлатту своим нытьем, — А ещё когда-то у тебя на теле закончится свободное место! А ещё какие-то шрамы не заживают! А ещё… Но Шлатт уже приходит к выводу. — Ты думаешь, что я режусь. — спрашивает он. Нет, «говорит» он. Это был не вопрос. — Ну… — Вилбур сглатывает, — да. — А что, нет? — Я не режусь. — Шлатт кажется облегченным, — Успокойся. — Тогда откуда кровь? — спрашивает Вилбур с утроенным подозрением, не успокоившись совершенно. Когда Шлатт отворачивается обратно к крану, подозрение Вилбура усиливается до ста, — Шлатт, пожалуйста, ты не можешь просто сказать «нет» и ждать, что я додумаю сам, и что то, что я додумаю, будет хорошим! Я… волнуюсь за тебя! — он понятия не имеет, зачем он это сказал. Он ждёт, когда Шлатт наконец не сдержится и пошлёт его нахуй. Но это работает: Шлатт выключает воду. Выглядит он при этом так, как будто Вилбур положил что-то кислое в его рот. — Блять, Вилбур, ты вообще никогда не затыкаешься? — говорит он раздражённо, — У меня идёт кровь. — Конечно она идёт, само собой, что ей, стоять, что ли? — Из вагины. — нехотя добавляет Шлатт. В голове Вилбура поочерёдно запускается цепочка мыслей. О. О. Не «о»? Что? О-о. О! — ТЫ ТРАНС! — Можешь ещё громче орать, тогда точно заебись будет. — цедит Шлатт через зубы. Теперь он кажется по-настоящему недовольным, почти злым. Но Вилбуровский мозг, воодушевленный своей разгадкой, не зацикливается на этом. — Прости, я просто не подумал, что ты можешь… — Заткнись. — бросает Шлатт, — Мне все равно. После этого Вилбур наконец затыкается. Включает мозги. Начинает думать. Он вытащил из Шлатта его секрет силой. И вытащил Шлатта из шкафа, тоже силой. Хреново. Очень хреново. — …я веду себя как мудак, да? — спрашивает он. — Да, Вилбур, ты ведёшь себя как мудак. — отвечает ему Шлатт. Он всё ещё недоволен, но теперь Вилбуру чуть меньше кажется, что он побьет его. Сейчас было бы идеальное время для «Прости меня пожалуйста, Шлатт, за то, что я веду себя, как мудак» — подсказывает ему сознание. — Всё, о чём я думаю — это о том, что ты запомнил моё имя. — говорит Вилбур. На этот раз у Шлатта нет реакции. Он смотрит на него с совершенно пустым выражением лица. — Я не знаю, зачем я это сказал. — быстро отвечает Вилбур. Их первая встреча не смогла бы пройти хуже. Она бы просто физически не смогла. — Да, и кстати, если ты кому-то расскажешь, я выбью твои колени бейсбольной битой, и я не шучу. Я не шучу вот вообще. — голос у Шлатта — что-то серьёзнее серьёзного, что-то больше угрозы. Абсолютно реальное обещание, без даже самого крохотного преувеличения. Вилбуру хочется пообещать ему, что не скажет, но почему-то ему кажется это плохой идеей. Почему-то ему кажется, что если он это скажет, Шлатт станет ещё злей. Вместо этого он предлагает: — Тебе нужна… помощь? — В смысле терапия? — Шлатт жёстко усмехается, — Нет, спасибо, я уже пробовал, с восьми лет примерно, и это вот вообще нихуя… — Нет, я имею в виду… обезбол? Прокладки? — Откуда бы ты их взял? — несмотря на то, что Шлатт сейчас немного насмехается над ним, это лучше, чем то жуткое холодное отчуждение, или чем его злость. С таким Вилбур вполне мог бы смириться. — У меня есть сестра. — Вилбур немного улыбается, — И в целом я общаюсь с кучей девушек. А ещё в женском туалете есть автомат, и никто не будет удивлен видеть меня в женском туалете, потому что я, ну знаешь… — он ждёт, когда Шлатт завершит шутку, пока он не соберётся с силами, чтобы, возможно, завершить её сам. — …Общаешься с кучей девушек. — предлагает Шлатт. — Нет, я гей. — выдыхает Вилбур. Сил не находится. — Да, точно. — Шлатт кивает с выражением «почему мы всё ещё здесь», — А тебе так нравится об этом говорить? — Не особо. — отвечает Вилбур честно, прежде чем подумать: почему никто раньше у меня об этом не спрашивал? — Тогда зачем ты это делаешь? — допытывается Шлатт, — Откуда эта идея с Вилбуром-геем вообще взялась? В первый раз за этот день, Вилбур молчит. — О боже, это что-то травматичное, да? — хмыкает Шлатт. Вилбур ежится. — Типа того… — выговаривает он нехотя. — Так понятно. — командует Шлатт. Он хватает его за локоть, но тут же отпускает; Вилбур слишком поглощён своими чувствами, чтобы уделять на это мысли, — Давай, пошли на поле. Я покурю, а ты расскажешь мне, что стряслось. — А если меня хватятся? — уточняет Вилбур. — Скажу, что повалил тебя на плечо и утащил силой. — говорит Шлатт уверенно, — Давай, пошли. Они добираются до школьного футбольно-баскетбольно-бейсбольного поля всего за несколько минут. Всё это время Вилбур борется с желанием сказать Шлатту оставить его, просто не мучаться, не нянчиться с ним; что Вилбур сам как-нибудь переживет, как он переживал всегда. Он хочет попросить Шлатта дать ему оставить всё плохое себе, и всё хорошее, веселое и интересное показывать ему, потому что так он всегда и заводил друзей. Но то ли Шлатт кажется слишком решительным, то ли Вилбур боится, что такими грустными размышлениями он испортит Шлатту настроение ещё сильнее; в любом случае, он послушно идёт за ним. На трибунах холодно, но, к счастью, не ветрено. Шлатт швыряет свой рюкзак на одно из сидений на третьем ряду, и тут же зарывается в него по пояс. — Садись. — предлагает он Вилбуру, — Рассказывай. Вилбур рассказывает. У него был парень, парня звали Дэрил (это имя Вилбур выдумывает для Шлатта). Он и Дэрил отлично проводили время вместе: они старались не пересекаться в школе (а если и пересекались, то изображали это случайностью дальних знакомых), переписывались только в специальном анонимном приложении с фейковыми именами, и старались не улыбаться друг другу при встрече больше обычного (Вилбур эту «обычную» улыбку часами в зеркале практиковал). Но всё это хреново работает, когда кто-то крадёт твой телефон, подсмотрев, какой пин-код ты туда вводишь, и скринит все твои переписки. Анонимные браузеры, обрезанные лица на фотках и встречи в укромных, назначенных заранее местах проваливаются совершенно, когда это твой телефон. Перед Вилбуром встал совершенно кошмарный выбор: либо ждать и надеяться на милость анонимных уебанов, либо взять дело в свои руки, и самому испортить себе жизнь. Он получил пару глумливых угроз в свои личные сообщения, и решил: Хватит. Лучше он это сделает, чем они. Поэтому Вилбур, заручившись помощью всех, кого он знал, камингаутнулся как гей, а потом сделал всё в своих силах, чтобы сделать это максимально публично. Его расчёт был в том, что если он сделает это сам, новости с его краденного телефона потеряют интерес и новизну. Так и получилось. Но это изменило слишком многое в его жизни. Раньше он не был известен вообще. Раньше он был просто Вилбуром, возможно кого-то раздражающим своим интересом в учёбе; который при вопросе о личной жизни придерживался скромного «плохо выходит» или «девушкам я не нравлюсь». Теперь он был известен как «Вилбур, который гей». В этом не было ничего хорошего. Его не задирали прямо — сложно задирать человека, который реагирует на придирки с улыбкой, — но он растерял почти всех своих друзей-мужчин, который оказались далеко не так стойки к его «репутации»; и к нему постоянно пытались подмазаться какие-то девочки с мечтой иметь друга гея, которые быстро теряли интерес, когда выяснялось, что он не умеет краситься, ходит за одеждой раз в месяц, и не хочет сплетничать о их парнях. Всё это чертовски изматывало. Вилбур казался себе посторонним наблюдателем за собственной жизнью: он просто сидел и ждал, пока всё это закончится и все забудут. Он не жаловался — в основном потому, что пожаловаться ему было некому. Избежавший угрозы Дэрил приложил все силы, чтобы забанить Вилбура во всех возможных соцсетях, и избегать его в коридорах. Он и Дэрил больше никогда не разговаривали. С того момента Вилбур больше не встречался ни с кем. Но эту, последнюю часть, он Шлатту решает не рассказывать. Шлатт наверняка не поймёт. У него наверняка куча женщин, или… кто ему там нравится. — Окей, — подводит итог Шлатт, — такой пиздец точно заслуживает сигареты. Вилбур чувствует себя лучше. Скинуть такой жуткий груз со своих плеч и получить на это сочувственную реакцию видится ему почти несбыточным. Вилбуру кажется, что от него остается только половина веса. Продуваемый ветром каркас. Он тут же морщится, потому что ветер приносит табачный дым в его сторону. — Ты куришь? — спрашивает Вилбур, пересаживаясь от Шлатта по другую сторону, — Ты же спортсмен? — Я на следующей неделе брошу. — отмахивается Шлатт, — Не курить, бейсбол. — тут же добавляет он. — Что-о-о-о-о? — Вилбур почти вскакивает со своего места. — Почему это тебя так заботит? — Шлатт вытаскивает сигарету изо рта. Его глаза Вилбуру кажутся более… сосредоточенными, точно он смотрит не просто в его сторону, а прямо на него, — Я ни разу не видел тебя на играх, а я точно бы заметил твой высоченный силуэт; я вообще не уверен, что ты знаешь что-то о спорте. Почему тебя это ебет? — Конечно мне не все равно! — тут же спорит Вилбур, — Меня очень интересует бейсбол. И… другой спорт, который происходит в рамках нашей школы. Шлатт прищуривается. — …Ты врёшь, когда нервничаешь? — после паузы спрашивает он. Вилбура обдаёт одновременно холодом и жаром. — Что? Нет! — Я так и думал. — и Шлатт разулыбался. И Вилбуру больше не хочется спорить, в хочется растечься лужицей, потому что Шлатт улыбается, — Ты врёшь, когда нервничаешь. Почему? — Я не вру! Когда нервничаю, — слабо сопротивляется Вилбур, — и я не нервничаю! Шлатт затягивается сигаретой. Он выдыхает и протягивает её Вилбуру, не-горящим концом к его рту. — Будешь? — спрашивает он. Мозг Вилбура замыкает. Если Шлатт что-то знает про непрямые поцелуи (а он наверняка знает, он ведь такой горячий), он наверняка предлагает такое Вилбуру специально. Наверное, если Шлатт может предложить ему так поцеловаться, конечно, Шлатт сможет выдохнуть дым ему в губы, чтобы смутить его, или случайно коснуться его руки в темноте, чтобы смутить его, или прижать его к себе, ради шутки, но в этом случае они оба будут знать, что это, конечно, не шутка, и тогда они… Мысль эту Вилбур не заканчивает, чтобы не заставлять Шлатта ждать слишком долго. — Да, конечно. — выдыхает он, протягивая свои загребущие лапы к сигарете, но Шлатт уводит её от Вилбура в самый последний момент. — Мы уже обсудили то, что ты не куришь. — Шлатт лыбится так хитро и так заманчиво, что каждая частица Вилбура кричит ему о желании быть ближе к Шлатту, — Тебе необязательно мне врать. Но ты врешь. Потому что нервничаешь. — Я никогда… не задумывался о таком. — признаётся Вилбур. Если он врёт, когда нервничает, наверное, он должен очень часто врать? — Рад помочь тебе с вхождением в личностный кризис. — Шлатт самодовольно откидывается на сиденье и затягивается опять, — Так что ты там говорил про бейсбол? Почему он важен? — Вилбур открывает рот, но Шлатт указывает на него пальцем, — М — если ты соврешь, я пойму. — Бейсбол — это то, что делает тебя популярным. — отвечает Вилбур так прямо и честно, что ему кажется, что это вообще сказал кто-то другой. Шлатт фыркает, а потом смеётся, громко и хрипло, окутывая себя в дыму. — В каком смысле? — спрашивает он, — У меня ровно три подписчика в инсте! И двое из них даже не из этой школы. Со мной почти никто не разговаривает. Это нормально для новичков, но типа… Ты видел, чтобы я близко тут с кем-то дружил? — Ну, не особенно, — признаётся Вилбур, — но… ты сидишь за одним столом с крутыми ребятами! — А, да, стол… — Шлатт почти что закатывает глаза, — Круто… — Стол не круто?! — Вилбур оказывается в полном шоке. Эта мысль никогда не приходила ему в голову. — Послушай, Вилбур. — Шлатт наклоняется к нему ближе, делается тише, — Мне абсолютно насрать. Я жду не дождусь закончить эту школу, чтобы отъебаться и быть раздражающим на курсах инвестиций или типа того. Эта мысль делает Вилбуру грустно. Может, проблема в идее Шлатта, который навсегда исчезнет из его жизни, может — в Шлатте, который достаточно крут, чтобы смотреть в будущее, пока Вилбур сидит на уроках, отвечает на алгебре и думает о том, какой он гей. — Наверное, потому, что тебе все равно, ты популярен, а я нет… — уныло предполагает он. — Или, — голос у Шлатта делается жёстким, — потому что твои одноклассники развернули вокруг тебя кампанию травли, которая продолжается уже почти пол-года? Потому что они — злые люди? Потому что мир — ебанная дыра? Ты никогда об этом не думал? Вилбур вдыхает, чтобы сказать ему, что это неправда, и он в порядке, но внезапная мысль бьёт его по голове. О боже, а он ведь прав. И Вилбуру становится себя немного жалко. Потом очень жалко. Потом пиздец как жалко. Он думает обо всех моментах, когда ему было так плохо, что он не мог нормально дышать. Он думает о бесполезных советах, которые ему давали родители, и о последствиях этих советов, о которых он им не говорил, потому что боялся их расстроить. Он думает о чувстве запертости, о чувстве ничтожности, о том, как он сказал терапевту, что испытывает «нормальное количество» мыслей о самоубийстве, а она посмотрела на него, как на больного, и сказала, что нормальное количество — это ноль. Он думает о том, что, возможно, гнобить самого себя — не настолько уж и лучше, чем когда тебя гнобит кто-то ещё. Он чувствует, как его глаза становятся мокрыми от всего этого. — Ну что мне с тобой таким делать? — обеспокоенный голос Шлатта звучит откуда-то со стороны; как тёплое одеяло, которое ему подпихивают в его холодную тёмную дыру, — Ты умеешь кидать мяч? Вилбур приоткрывает рот для «да конечно», стараясь унять своё жалкое всхлипывающее дыхание перед Шлаттом, но Шлатт добавляет: — Не ври! — Нет… — признаётся Вилбур. Он — просто позорище. Во всём полный провал. — Ну ладно. — соглашается Шлатт, — Хочешь тогда сгонять в Макдональдс? — Но уроки… — пытается сказать ему Вилбур. Почему-то он вспоминает, что изначально хотел остановить Шлатта от сбегания с уроков. И ещё — что Миссис Клэр, наверное, сойдет с ума, если с алгебры исчезнет не один, а целых два ее ученика. — После похищения я связал тебя в подвале и продержал там до конца уроков. — тут же предлагает Шлатт, и Вилбур не может не улыбнуться, потому что теперь у них как будто есть общая шутка; и даже если она глупая, Вилбуру важно, чтобы у них была общая шутка, и всё, о чём он мечтает — это чтобы Шлатт запомнил его, просто запомнил его как Вилбура, — Ну так что? — Как думаешь, я смогу закончить эту школу, не убив себя? — спрашивает Вилбур с надеждой, — И… и тоже быть раздражающим на курсах? Может быть, биологии, или социологии. Или защиты чьих-нибудь прав. — Конечно сможешь, мужик. — Шлатт без раздумий хлопает его по плечу, и надежда внутри Вилбура крепнет, — Ты всё ещё жив. Ты прошёл так далеко, что, ты сдашься сейчас? — Это очень… спортивная ментальность. — не может не подметить Вилбур. Шлатт соглашается: — Но она помогает. — Угу. — Ну а ты думал, зачем я занялся спортом? — Шлатт напрягает бицепсы — очевидно, в шутку, — но Вилбур ненадолго удаляется из собственной головы, чтобы мысленно очень громко покричать о том, как Шлатт может быть таким горячим, — Ладно, ладно, на самом деле, чтобы махать битой. Бита делает меня в два раза сексуальнее. — А я бы сказал… — Вилбур обрывает себя, потому что знает, что ничего хорошего никогда не выходит из его двусмысленных шуток. По крайней мере, после его камингаута уж точно. Холодных подозрительных взглядов и «Нет, спасибо, я не из этих» он наелся вдоволь. — Что, что?! — Шлатт, не знающий, на что соглашается, почти подпрыгивает от нетерпения, — Скажи? — Тебе не понравится! — защищается Вилбур, в голове уже представляя, как вытянется и скорчится от отвращения у Шлатта лицо. — Скажи-и-и! — просит Шлатт. Вилбур зажмуривается. — Сложно сделать тебя… ещё сексуальнее… чем уже есть сейчас. — выговаривает он жалобно, на всякий случай готовясь закрывать лицо руками. — ХА-ХА-ХА-ХА-ХА. — когда Вилбур открывает глаза, Шлатт ржет так сильно, что почти валится со скамейки, — Вилбур, ты уморительный. — говорит он восхищённо. Шлатт восхищён им. Шлатт… доволен им? Шлатт не злится? Мозг Вилбура не может это принять. — Но я… флиртовал с тобой сейчас. — поправляет его Вилбур, потому что он просто обязан просветить Шлатта, которого он, видимо, случайно ввел в заблуждение и обманул. Шлатт прекращает смеяться, но когда он смотрит на Вилбура, его глаза блестят. — Ага. — говорит он, — Я знаю. — И… я гей. — добавляет Вилбур, на случай, если Шлатт забыл и поэтому решил обращаться с Вилбуром, как с человеком. Глаза Шлатта начинают блестеть сильнее. — Я не могу выразить то, насколько мне насрать. — То есть тебе не противно, если я с тобой флиртую? — Шлатт кивает, — Ты… не против? — Конечно не против, — улыбается Шлатт, — это же охуенно смешно. Этого Вилбур уже не выдерживает. Почему-то именно эти слова, сказанные искренне, ободряюще и тепло разбивают внутри него что-то стеклянное, где хранились его слезы, и его страх, и его мягкий и теплый мозг. «Это смешно». Ты не осознаешь, как давно тебе не говорили, что ты смешной, пока не услышишь это заново. И прежде, чем Вилбур может понять это, он, сука, плачет. — Да ладно тебе, Вилбур, прекращай. — просит Шлатт смущённо, потому что Вилбур сидит, прижавшись к собственным коленям, и плачет на футбольно-баскетбольно-бейсбольном поле, как идиот. — Я просто… — он пытается объяснить, но не может сообразить ничего путного, — так давно ни с кем не флиртовал… для меня флирт это как пища, как вода… — Ну ладно, ладно, всё. — Шлатт явно не знает, что ему сделать, и постоянно пытается спрятать руки и глаза (Вилбур подглядывает за ним в щелочку сбоку своей ладони), — Не реви. — Можешь меня обнять, пожалуйста? — спросит Вилбур, и Шлатт, кажется, выдыхает. — Конечно. — говорит он без замешательства. И потом он прижимает Вилбура к себе, и Вилбур своими обострившимися чувствами, и своим дышащим открытым мозгом в безвредных осколках стекла чувствует его застиранную толстовку, и его руки, и его тепло. — Ты такой хороший… — выдыхает Вилбур Шлатту в плечо, — Я даже не удивлен, что ты такой популярный… — Вилбур, в сотый раз повторяю, — ворчит Шлатт в плечо Вилбуру, — я НЕ популярный. — А? Да, точно… — Эй, эй… — Шлатт поглаживает его по спине, и Вилбуру хочется раствориться в воздухе и впитаться в его руки, — Ну чего ты. Детка… — он шепчет это ему почти в ухо, и Вилбур почти отпихивает его: краснеющий ушами и совершенно забывший о слезах, — Флирт настолько хорошо работает на тебя? — переспрашивает Шлатт с усмешкой: правый и отвратительно правый. — Ну не всё же и сразу… — Вилбур смущённо улыбается, барабаня пальцами по скамейке; и Шлатт смущенно улыбается тоже, — своди меня сначала на свидание, прежде чем разбрасываться такими громкими словами… — Ну вот! Так уже гораздо лучше. — Шлатт кажется бесконечно счастливым, и Вилбуру так странно видеть его таким. Особенно после того, как он поныл ему, а потом размазал сопли ему об толстовку; когда слёзы всё ещё не засохли на его глазах и щеках, а он всё равно улыбается, и Шлатт всё равно улыбается, — Теперь ты готов отправляться на наше возможно-свидание на которое я тебя возможно-похитил? — А это свидание? — моргает Вилбур, и невозможный Шлатт улыбается ещё шире. — Нам придётся подождать до конца, чтобы узнать. — А ты… похитил меня? — спрашивает Вилбур хитро, как будто это флирт, и Шлатт подмигивает: — Для этого нам тоже придется подождать до конца! Конца они не дожидаются — их свидание-похищение в Макдональдсе, когда они уже почти дождались свою еду, прерывается звонком от отца Вилбура на телефон Шлатта, который услышал о том, что его примерный сын исчез с уроков: потенциально, с каким-то долбаном из футбольной — «бейсбольной, пап», — команды; он рвёт и мечет, и требует, чтобы Вилбур вернулся немедленно. Он получил телефон Шлатта от школьной администрации; и это оказался телефон Шлатта, потому что он вписал свой номер вместо номера родителей. Вилбур посмотрел на него с уважением: сам он даже не подумал о таком. Отец Вилбура должен был подъехать и забрать его, а если он не назовет ему адрес, этим займутся сотрудники полиции, и тогда этого малолетнего преступника, с которым ты сбежал… — Наверное, — говорит Вилбур Шлатту мягко, — мне стоит выйти наружу. Чтобы тебе случайно не навредить. «Чтобы он тебе не навредил» — этого Вилбур не говорит. Они сидели в молчании пять минут, после того как его отец наконец получил от них адрес, и с размытыми угрозами сбросил звонок. Вилбуру казалось, что в его ушах всё ещё стояла тень отцовского крика. Шлатт, казалось, хотел что-то сказать, но промолчал. — Придётся. — Шлатт кивает, а потом улыбается; и Вилбур чувствует, как заново влюбляется в его улыбку, — Чертовски жаль, что у меня не вышло поцеловать тебя после нашего свидания. — Чертовски жаль. — подтверждает Вилбур скромно, глядя в пол; ему кажется, что он вот-вот лопнет, и превратится в яркий, светящийся сноп искр, — Тогда что, до следующего раза? — Непременно, красавчик. — подмигивает ему Шлатт. Первую треть поездки до школы отец на него кричит, и Вилбур изо всех сил старается почувствовать себя виноватым. Но когда эта треть заканчивается, и машину затапливает обвиняющее молчание, Вилбур отворачивается к окну. Всю оставшуюся дорогу он сидит, уткнувшись лбом в стекло, и закрывает рот рукой, чтобы не улыбаться слишком сильно. У него было настоящее свидание с парнем. Замечательное свидание.