Я буду помнить

Женщин в жизни Егора было немного, скорее, их не было вовсе. Либо они принадлежали самим себе, либо же кому-то другому, но только не ему. В двадцать девять лет Егор повстречал Эмму. Она вошла в его редакцию той самой походкой, от которой мужчины теряют разум. До непосредственной встречи они созванивались два раза, и он уже слышал ее приятный, чуть низковатый для женщины, голос в телефонной трубке. В первый раз разговор прошел быстро, они договорились о времени и месте встречи, на том и закончили. Но неожиданно Егору пришлось уехать в командировку, и он попросил своего секретаря отыскать номер телефона Эммы, журналистки с местного телевидения, с которой у него назначена встреча для интервью и записи ролика в местный эфир. Второй разговор длился дольше, и Егор словил себя на мысли, что наслаждается ее грудным голосом, отчего по шее и по спине, опускаясь все ниже, пробегает холодок дрожи. Непривычно для самого себя он зажмурил глаза и сжал в пальцах рабочую трубку телефона, отчего все мышцы в теле напряглись и будто стали деревянными, несгибаемыми. Он не запомнил, во что она была одета и как выглядела, накрашена или причесана, хотя Эмма потом постоянно упрекала его за эту оплошность, мол, она так старалась, чтобы выглядеть потрясающе. Словом, она всегда выглядела потрясающе. Она вошла за секретарем, улыбнувшись и приветствуя его, а звук ее голоса шумом наполнил голову Егора, и ему стало невероятно душно; рукой он потянулся к вороту и ослабил галстук. Эмма присела на стул напротив него, выложив на стол ручку и записную книжку. Сегодня мы с вами набросаем план нашего интервью, подготовим вопросы и ответы, чтобы потом лишь отлично снять ролик, говорила она. Егор снова потянул галстук. Ее записная книжка в мягкой обложке вишневого цвета перевязана шерстяной нитью. Не отрываясь, он следил, как изящные красивые пальцы привычно распускают нить, как ослабевает тонкий узелок на книжке и как затягивается тугой узел у него на шее. — Если вам мешает галстук, вы можете его снять! — невозмутимо, чисто профессионально, посоветовала она. — Мы же сегодня не на официальном интервью, поэтому можно позволить себе слабину. Он снял галстук, однако легче не стало. Эмма принялась перечислять вопросы, которые собиралась задавать: об издательстве и его литературной и общественной деятельности. — В двадцать девять лет вы уже главный редактор, пусть и небольшого, но все же издательства. Как так получилось? — Я продолжаю дело своего отца. Это он с другом основал «Огни Щегловска». По ее лицу пробежала тень замешательства. Она явно занервничала, отчего лицо немного приобрело румяный оттенок. — Здесь душно, — прижимая ладонь к воспаленной щеке, забормотала она. — Да, душно, — подтвердил он, представляя, как ее ладонь прикасается к его щеке. — Вы сказали, что это ваш отец, но в архивной справке указан совершенно иной человек, с другой фамилией… я, к сожалению, не могу вспомнить… — Все верно, — мягко прервал Егор. — Он мне не родной отец, а отчим. Но для меня как родной отец. Единственное, чего бы я хотел, так это чтобы данная информация не фигурировала в интервью. — Я вас поняла. И она снова что-то пометила в записной книжке. Почерк, хоть и торопливый, но точно такой же, как и руки, изящный, витиеватый, где он успел заметить, одни и те же буквы она писала каждый раз по-разному. Вот пальцы перелистывают страницу, стержень пляшет по бумаге, порождая маленькие, кругленькие буковки. Ее темноволосая голова с прямыми блестящими прядями, в которых путался солнечный свет, нависла над книжкой, а губы беззвучно нашептывали слова. Кажется, ты попал, приятель, подумал Егор. — Эмма? — тихо позвал он. — Я могу вас называть просто Эммой? Она подняла голову и улыбнулась. Теперь он с точностью разглядел ее глаза. Как у кошки, большие, ссуженные по краям и вовлекающие за собой в неизвестную пропасть. В ее крупных и черных зрачках он отчетливо видел свое маленькое, искаженное отражение и крохотную точку солнечного блика. Удивительно! Он потянулся к галстуку, нашарив рукой пустое место. Они все еще смотрели друг другу в глаза, и она все также продолжала улыбаться, сжимая в пальцах ручку. — У вас наверняка нет свободного времени. Университет, издательство, научная деятельность, — проговорила она, не отрывая от него своего дикого, кошачьего взгляда. — У вас есть своя семья? Вы женаты? — Нет, — моментально ответил он. И ее губы дрогнули в полуулыбке. — Чем помимо работы вы еще занимаетесь вечерами? Ну, вообще-то, я пишу кандидатскую, подумал он про себя, пропуская по телу волну раздражения. Из-за внештатной командировки он упустил время и затянул с целой главой, которая уже давным-давно должна была быть готовой. Его вечера весьма не разнообразны. И тут же раздражение уступило место досаде. Что ответить на ее вопрос? Последний раз он говорил с девушкой не по теме филологии сто лет назад. Он забыл, как правильно разговаривать с противоположным полом, чтобы выразить симпатию, чтобы пригласить на свидание, чтобы открыть свои чувства. И честно говоря, он забыл, что может нравиться женщинам, ровно так же, как и они ему. Эта девушка перед ним — Эмма, воплощение истинной женственности, притягательности, она глядит на него уверенно и с очевидным вызовом. Ясное дело, он не первый и не последний мужчина в ее красивой жизни, и она привыкла к пылающим смесью желания, ревности и собственности мужским взорам. Егор потупил взгляд. Когда он в своей далекой юности пытался приблизиться к понравившейся девочке, получалось смешно и неуклюже. По дороге из школы в небольшом киоске он покупал стаканчик шоколадного мороженого и угощал свою возлюбленную. Себе не покупал — копил деньги на следующее угощение. По обыкновению они шли молча: он чуть позади, таща ее портфель, она впереди с мороженым в руке. Ее проворный розовый язычок быстро кружил по гладкой поверхности шоколадного шарика, пока пальцами Егор перебирал монеты в своем кармане. — А у тебя вырастут усы? — спросила она его, не оборачиваясь. Он смутился. Не знаю, наверное, пробубнил в ответ. — У моего старшего брата выросли. Тоненькие такие и черные, будто он сажей себя измазал под носом. Говорит, что усы делают его настоящим мужчиной, а на самом деле очень смешно. Если у тебя, Егор, вырастут усы, то мы больше не будем дружить. И наконец-то она обернулась и выше вздернула нос, показывая Егору шоколадные усики над верхней губой. В следующие дни он просыпался рано утром с тревогой на сердце, вскакивал с постели в одних пижамных штанах и бежал первым делом в ванную, и глядел на себя в зеркало — не выросли ли усы? Ничего не отвечая Эмме на ее вопрос, он машинально провел ладонью по губам и подбородку. А вдруг ей нравятся усатые и бородатые? Да и как вообще сейчас за женщиной ухаживают? Угощают ли мороженым, зовут на танцы или сразу же приглашают разделить постель? Он выпал из нормальной жизни на много лет и, что самое интересное, не ощущал себя неполноценным, напротив, за это время он многого добился. Или же ему только казалось, что он чего-то добился, а в действительности был похож на залежалую во мраке и сырости мумию? Черт возьми, откуда же ему это знать? Он втянул воздух в легкие и на выдохе произнес: — Наверное, не имеет смысла скрывать, что вы мне нравитесь, Эмма? Она насторожилась, но блеск, озаривший ее черные глаза, подбодрил Егора продолжать дальше с меньшей тревогой. — Я хотел бы встретиться с вами еще раз… — Мы увидимся на интервью, — перебила Эмма. Блеск в глазах становился все задорней. Глаза у Эммы очень красивые. У Егора перехватило дыхание, чтобы продолжить дальше: голос предательски дрогнул и сорвался в неловкий хрип. — Да, на интервью, — он откашлялся, смотря не на нее, а на то, как она ловко крутит свою ручку меж пальцев. Вероятнее всего, он поспешил с признанием. — Честно говоря, я и не рассчитывал на что-то большое, чем простое интервью. Эмма не ответила, лишь поглядела на ремешок наручных часов на правой руке, несмотря на то, что была правшой. Ремешок означал ремешок, а не настоящие часы; тонкий, кожаный, коричневого цвета, без циферблата. Спустя минуту он сообразил, что Эмма носит часы не только на правой руке, но и циферблатом внутрь, тем самым вводя людей рядом с ней в заблуждение. Егор редко встречал подобное. Этим жестом она показала ему, что время, которое она выделила для него, истекло — пора заканчивать. Они оба поднялись, продолжая беседу, только голос Егору теперь не принадлежал, как и собственные руки, которыми он отодвинул ее стул, выпуская из-за стола. Совершенно случайно коснулся ее обнаженного локтя, совершенно случайно ее лицо на уровне его груди, совершенно случайно он вдохнул аромат ее духов, и уж точно совершенно случайно ее глаза так близко к нему. Он провожает ее до двери. Увидимся на интервью, напоследок говорит она. Увидимся, отвечает он, я могу вас подвезти до работы? Меня ждет водитель начальника, улыбается она. Да, водитель, с горечью вторит он. Что же? Увидимся? — переспрашивает. Увидимся! Опустошенный, с проявляющейся головной болью Егор возвращается за рабочий стол. В кабинете все еще витает запах Эммы, у него кипит кровь, пальцы дрожат, он продолжает слышать ее голос, будоражащий его. Он упирается локтями в стол, закрывает лицо руками и трет пальцами лоб, виски, будто пытается вместе с головной болью выдавить воспоминание об Эмме. День испорчен, его душевное равновесие испорчено, его спокойствие летит к чертям. С закрытыми глазами он откидывается на спинку кресла, прижимает ладони к груди и напряженному животу — успокаивает. Боже, когда в последний раз он испытывал подобные чувства? Как же одновременно хорошо и отвратительно он себя чувствует! Он способен на чувства, он живой, он хочет женщину, он хочет Эмму! И как же неожиданно, как внезапно на него навалились эти чувства, словно кирпич на голову. Как ему теперь с ними быть? Как успокоить? Как объяснить глупому сердцу, что не все, что оно желает, может стать его? Егор с трудом разлепил глаза. И может быть, ему привиделось или это игра воображения? Он протянул руку вперед и коснулся постороннего предмета на своем столе. Ручка Эммы. Она оставила ее здесь, рядом с ним. Зачем? Забыла? Нет-нет. Она не из тех, кто оставляет собственные вещи на чужих столах. Она оставила ее ему, для него, чтобы именно он возвратил пропажу. Егор прижал ручку к губам, ощущая тепло в тех местах, где ее держали изящные женские пальцы. К ресторану, в котором должны были снимать интервью, Егор приехал рано. Он никогда здесь не бывал, ему было неловко. Он сообщил свое имя администратору, и тот с широкой улыбкой провел его к забронированному месту на втором этаже ресторана. Егора поразила красота зала, залитого солнцем; маслянистый свет, словно размеренными волнами, перекатывался из угла в угол, от окна к окну. Интересно, где наше место, размышлял он. Конечно, у окна. Он будет давать интервью на фоне своего родного Щегловска, который подобно птичьему крылу свободно раскинулся за стеклом. Он чувствовал гордость, не за себя, а за отчима и маму. Он чувствовал горечь, что отчима больше нет. Егор волновался, то и дело облизывая языком пересохшие губы. Этой ночью он плохо спал, у него раскалывается голова, и не помогает ни одна таблетка. Непрекращающийся стук дверей, быстрый топот официанток, приближающийся звук острых каблуков — все отдается в голове. Он пытается отвлечься, разглядывая в окно утренний Щегловск. — У вас отличный галстук, — слышит он и в ответ бормочет невнятное «спасибо», поднося руку к вороту рубашки. Смех заставляет его поднять голову и убрать руку от свободной от официальной удавки шеи. Сегодня он просто в любимой рубашке и костюме. — Эмма. — Вы рано пришли. — Да, так получилось. — Плохо спали? — заметила она. Егор не знает, что ответить. С ней он как на ладони. Разглядывает ее жадным взглядом, теперь-то он уж точно запомнит, как она выглядит; не пропускает ни один изгиб ее тела, плечи, руки, бедра, колени — его ладони горят, будто обжигаясь об нее. Ну же, Егор, что с тобой происходит? Возьми себя в руки! — Сейчас ребята подойдут, — игнорируя его затянувшееся молчание, говорит Эмма. — Какие? — удивленно спрашивает он. — С аппаратурой. Ах, да, телевизионщики всякие. Егор выставляет себя все глупее и глупее. — Вы кое-что забыли у меня прошлый раз, — он достает ее ручку, протягивает. Кроме того, по-идиотски надеется, что она кончиками пальцев коснется его пальцев. Эмма загадочно улыбается, ее глаза блестят. О чем она думает, глядя на него? Нравлюсь ли я ей или же она мной играет? Что же творится в ее красивой голове? — Спасибо, — поблагодарила она, касаясь кончика ручки, не задевая его пальцев, и хочет добавить что-то еще, но телевизионщики уже шумно поднимаются по лестнице. — Кажется, начинаем. Готовьтесь. И прежде чем начать запись, она низко наклонилась через весь столик и ладонью поманила Егора к себе. Он подался вперед, задерживая дыхание. Ее низкий голос опалил кожу его шеи. Не волнуйтесь, все будет хорошо, прошептала она, просто представьте, что кроме меня больше никого нет. Она отстранилась от него так же мимолетно, как до него дошло ее сообщение. Только он и она… В полном отчаянии он пошарил по пустым карманам в надежде найти хоть одну сигарету. Выйдя из ресторана, он непременно купит пачку и выкурит ее полностью. Именно так он и сделает. — Может, все-таки лучше было отснять в моем кабинете? — после интервью спросил Егор, наблюдая за тем, как парни складывали свои камеры. Эмма сделала ему знак подождать, не спешить уходить. — Лучше, — отозвалась она. — Но ресторан платит нам за ролик, мы рекламируем его. — Получилось неплохо? — Вполне сносно. Только вы поменяли все ответы на вопросы, которые мы с вами обсудили. — Да, я посчитал, что так лучше. — Если уж вы так посчитали, — протянула она и кивнула своим коллегам, собиравшимся уходить. — Вы остаетесь? — тихо спросил он. — Вы против? Он помотал больной головой, даже слишком энергично, отчего она засмеялась. — Выпьем за ваше интервью? — Да, с удовольствием, — раньше времени обрадовался он, вспомнив, что под окнами, на парковке, его ждет автомобиль. Они трижды выпили за ролик, стукнувшись наполненными апельсиновым соком фужерами. Эмма сказала, что любит апельсиновый. Егор выпил залпом, не дыша, как в детстве противную горькую микстуру, которую достаточно лишь наскоро пропустить в желудок, чтобы не почувствовать ее вкуса. Он постарался удержать невозмутимое выражение лица, не дав ему скривиться. — Что-то не так? — Все хорошо, — сквозь зубы процедил он. Однако дрожь озноба подло выступила на коже. Егора передернуло. — Честно? — она кивнула. — Ненавижу апельсиновый. И у меня на цитрус аллергия. — Вот как? И все-таки вы его выпили, — она закусила нижнюю губу. — Ради меня еще никто так не жертвовал. Сперва Егору подумалось, что Эмма иронизирует над ним, высмеивает, но заметив ее взгляд, абсолютно новый, доселе ему незнакомый, понял, что она наконец сняла маску с лица. Она коснулась его запястья, пропустив пальцы под манжеты рубашки: — Сыпь будет? — Скорее всего, — пожал плечами он, беспрерывно наблюдая за ее рукой. Егор легко поймал эти любопытные пальцы, когда они намеревались покинуть его. Эмма заметно улыбнулась, но сжалась, как напуганная птичка в клетке, отчего показалась Егору еще лучше, красивее, желаннее. Они оба молчали, не решаясь прервать навалившуюся тишину. Как же она прекрасна, подумал Егор, как же прекрасна эта минута молчания, за которую они оба цепляются. Это ведь та самая минута будущего, о которой так часто рассуждал он на своих лекциях, та самая восемнадцатая минута, которую с оттенком раздраженной нетерпимости ожидают студенты, когда он намеренно опаздывает. Придет или не придет преподаватель? Ответит взаимностью Эмма или же отвергнет его прямо сейчас? Егор никогда не подводит студентов, разбивая их ожидания своим появлением, точно так же сейчас — еще минута и все прояснится. Он отпускает ее пальцы на свободу и протягивает к ней через столик свою руку с раскрытой вверх ладонью — раскрывает перед ней себя, вверяет себя. Минуту-вторую Эмма колеблется, дышит неровно и озирается по сторонам, избегая прямого и настойчивого взгляда Егора. И неожиданно, скорее для нее самой, чем для него, она неумело накрывает его терпеливо ждущую ладонь, и глядит таким взглядом, что меркнет все вокруг — люди, зал, город. Как долго его руки не помнили женского прикосновения? Вероятно, слишком долго, настолько, что у него кружится голова. Без страха и стеснения он говорит это Эмме, о своих нелепых, почти юных чувствах. — Я пьян? — улыбается он. — Мы просто вдребезги напились, — улыбается в ответ она. Я первой в тебя влюбилась, намного позже скажет ему Эмма, когда они будут собирать ее вещи, чтобы перевезти их в квартиру над липами. В моем кабинете? — уточнит он. Нет. В ресторане? Ну нет же, Егор, подумай! Ну не знаю, когда первый раз говорили по телефону? Ну нет же! А когда, Эм? Она отбросит складываемый свитер в сторону и прильнет к Егору, крепко-крепко, повалит его на кровать, прямо на ровно сложенную одежду. Только не шумим, как всегда с хитрой улыбкой предупредит она, у меня папа строгий! Не шумим, шепчет он, сжимая ее сильнее в руках. Никаких мужчин в родительском доме! — грозится она. Боже мой, какие мужчины? — его губы накроют ее губы. Она оторвется от него и проведет кончиками пальцев по его рту, довольно улыбаясь. Вот тогда, — наконец признается она. Они вышли из ресторана, и Егора правда пошатывало, от того, что происходит в его жизни, или от того, что Эмма позволила ему придержать ее за локоть, пока он ведет ее к машине. В тот день он не был ни в чем уверен! Ни в себе, ни в происходящем! Ему казалось, он вжимает педаль газа до последнего вздоха и несется, словно ветер, по пустой городской дороге; ему казалось, сегодня он не такой, каким привык быть, — смелый, рискованный, почти неуправляемый. Жаль, что ему все это лишь казалось. На самом деле он не спускал тревожного взгляда с загруженной соседними машинами дороги, не доверял скорости, полагаясь на собственный опыт, потому что помимо его жизни в автомобиле присутствует и другая, бесценная, жизнь Эммы. — Где ты живешь? — спросила Эмма. — В центре, прямо на липовой аллее. — Неожиданно. — Она действительно удивлена. — Я думала, там живут только старые профессора. — Так и есть. — Ты планируешь получить ученую степень? — Кто знает, возможно. — И попробую угадать, ты живешь один? Егор быстро кивнул и незаметно для Эммы сглотнул душевную боль. Всю осознанную взрослую жизнь он прожил в квартире над липами. Сперва вместе с мамой и отчимом, затем с мамой и Захаром. Все это длилось до определенной поры — до той поры, пока был живой отчим и пока была жива родная бабка Егора (мать его мамы). Она свято верила, что переживет отчима. А Егор в свою очередь верил, что она больше никогда не ввяжется в их жизнь. Отчим умер не по-джентельменски, первым, не пропустив вперед себя бабку, и Егор почувствовал, как быстро стали сжиматься створки ловушки: она все чаще стала жаловаться маме на здоровье. Я должна, говорила мама, собираясь навестить ее. Егор вставал в проеме двери, перекрывая маме дорогу: «Ты ничего ей не должна». Он сжимал кулаки и проглатывал гадкие слова, рвущиеся наружу из него, но только не при маме, и заставлял себя молчать. Ты ничего ей не должна, ты ничего ей не должна, как заведенный твердил он, почти как много лет назад твердил, что ненавидит бабку. Тогда еще давно мама ударила его по губам, но он больше не беззащитный и покорный мальчик, он мужчина — ему уже двадцать шесть. Со своего места у двери он следил, как мама причесывается напоследок, обувается и берет сумку с продуктами для нее. Он полон решимости не пустить ее, но она кладет ему на грудь ладонь, теплую, заботливую, материнскую, и в груди больно что-то замыкается, гораздо больнее, чем шлепок по губам. Егор отворачивается и прячет свой стыдливый взгляд: «Я хочу, чтобы она…» «Тише, тише, — обрывает его мама, поглаживая по щеке, — не говори таких слов». И двадцать шесть лет мужества, как жалкое ничтожное существо, едва заметно скалясь и прижимая хвост, отступают назад в угол темноты, превращая Егора в того самого мальчишку. «Ее парализовало», — спустя несколько недель объявит мама. Егор промолчит, сохраняя равнодушный вид. Ты слышишь? — переспросит мама, и он молча соберет учебники и методички в сумку, ускользая в университет. А тем же вечером за ужином мама объявит, что переезжает к ней, она должна это сделать. Нет, не отрывая от нетронутой тарелки глаз, резко скажет он. — Но ей нужна моя помощь. Она же беспомощна! — Она заслужила, — шипит он. — Такого никто не заслуживает, — тихо произносит мама, чем еще больше злит Егора. Что бы сейчас не сказала мама, Егора уже не остановить; его боль, давно разъедающая его, стала в эту минуту его страшным гневом. Он говорит плохие слова, и мама в ужасе вскакивает из-за стола. Гнев заполняет кухню, гнев сжимает руку Егора, и тонкий красивый стакан из любимого сервиза отчима разлетается осколками по столу и красными потеками по ладони Егора. Маленький Захар, сидящий рядом с ним, испугавшись звона и израненной братской руки, расплакался, и Егор почувствовал себя виноватым, однако это скользкое чувство быстро улетучилось, едва он сообразил, что вместе с мамой туда же отправится и Захар. Но он отвоевал его… Целую неделю они были только вместе, целую неделю им двоим принадлежал мир. Это был первый раз, когда Егор пренебрег всеми обязательствами и посвятил все время Захару. Впрочем, ради него он был готов на все. Они дурачились всю ночь, засыпая под утро и просыпаясь к обеду, когда беспокойный телефонный звонок мамы будил их. На том конце провода мама обреченно вздыхала и ругала Егора: балуешь его. А после этой замечательной недели для Егора наступил кошмар, в который он просто-напросто отказывался верить. После ее скорой смерти мама почему-то решила окончательно переехать в ту ненавистную квартиру. Сколько бы Егор не задавал ей вопросов, сколько бы с ней не разговаривал, не просил и не умолял, она знала свое — должна. «Она мне была все же матерью, — твердо говорила она. И чуть позже, почти шепотом, добавила: Я же для тебя, Егор, стараюсь. Ты вот-вот женишься, создашь семью, а я все у тебя за пазухой сижу, за соседней стенкой дышу. Избаловал ты меня, а должно быть наоборот, я тебя должна была баловать!». Как же больно ранили эти слова его душу. Все самое худшее, от чего он пытался огородить и маму, и Захара, вновь возвращалось и напоминало о себе. Этого Егор не мог вынести, потому вцепился в маленькую ручку Захара, надевавшего легкую курточку, чтобы съехать с липовой аллеи вместе с мамой, и рывком притянул к себе. — Он не поедет. В страшном молчании мама ждала, когда он отпустит его. — Он останется здесь, со мной. Захар глядел то на маму, то на Егора, не понимая, почему старший брат не отпускает его, и почему никто в конце концов не объяснит ему: почему Егор ненавидит родную бабушку и поклялся не переступать порог ее дома, и почему мама ощущает за собой вину перед старой, уже, к сожалению, умершей женщиной, которую он и в глаза-то не видел. Это было омерзительное зрелище, и Егор часто после него ругал себя за содеянное. Как вещь, чемодан или сумку, что стояли перед дверью, они перетягивали Захара. По крайней мере, так казалось только Егору, на самом же деле мама мягким тоном уговаривала Егора смириться и… простить бабушку. Егор отлично знал, что поступает как самый последний эгоист, дергая ребенка за плечи и злясь на маму, ведь, останься Захар с ним здесь, в квартире над липами, тому придется целыми днями отсиживаться одному в полной скукоте, пока Егор будет занят кучей дел, возвращаясь домой поздно вечером. А мама? Разве правильно оставлять ее без Захара только по его многолетней прихоти обиды? Тогдашнему Егору это не приходило в голову, его захлестывали гнев и злость, а обида была такой огромной, что вытесняла весь здравый смысл. И вдруг Захар прислонился к ноге Егора и обнял его двумя руками за коленку, да так крепко, что Егор замолчал. И в этом детском объятии было так невыразимо много, то, что сам Егор больше не в силах испытывать, то, для чего в его сердце не осталось места. Он взял за руку Захара, а другой рукой подхватил сумку на плечо и взял за ручку чемодан. — Пойдемте, — не глядя в глаза маме, произнес он и вышел первым за порог. Именно он перевез их в так называемый «новый бабушкин дом, в котором теперь будем жить мы», поднялся на второй этаж хрущевки, чувствуя, как старые ступени узнают его походку и недовольно скрипят под его ботинками. Я вас тоже ненавижу, мысленно ответил им он. Запах подъезда разъедал ноздри, а старая с обтрепанной зеленой краской входная дверь квартиры вызвала приступ тошноты. Егор сдержал давнишнюю клятву — не переступил порог, а лишь сложил через него вещи. В квартире пахло лекарствами, старостью и чем-то еще, вроде пригоревшей жареной картошки. Его все здесь отвращало. — Ты уверена, что хочешь переехать? — еще раз, все еще надеясь, спросил он маму. — Просто я не уверен, что вам будет хорошо. Мы же всегда жили вместе. — Егор, я делаю это не для себя, а для тебя. — Совершенно неожиданно сказала она. — Тебе нужно начинать жить заново, знакомиться с людьми, а не только работать, чтобы обеспечивать меня, тебе нужно вновь полюбить… — Мама… — Нет-нет, это должно произойти! Ты должен влюбиться… — Это невозможно!!! — Ты должен! Жизнь продолжается, ты должен быть счастлив, Егор. Я обещаю, что с Захаром ничего плохого не случится. Он спустился вниз по лестнице, замечая, как ступени опять смеются ему вслед, как противно захлопывается за его спиной подъездная дверь. Его потряхивает от маминых слов и от расставания. Он оборачивается и смотрит в окно на втором этаже, выходящее прямо во двор. Крохотной ладошкой Захар стучит по стеклу, привлекая внимание Егора, а губами безмолвно что-то шепчет, вероятнее всего, «пока». Егор машет ему трясущейся рукой и вслух говорит: пока-пока, а сам чуть не сгибается пополам от внутренней боли и не воет. Сделай же шаг навстречу прощению, уговаривает он себя, двигаясь спиной назад и разговаривая с Захаром, сделай это первым, будь умней! Но внезапно знакомый голос напоминает: ты что, Егор Андреевич, забыл? Память у тебя короткая? Забыл, кем ты был в этой квартире? Ублюдок, приблудок, байстрюк… Егор закрывает глаза, которые уже невозможно держать открытыми, и двигается на память, на ощупь земли под ногами. Добирается до машины и уезжает прочь. В те дни он невероятно много курит, буквально не выпускает сигарету из пальцев; его со всех сторон окутывает дымом. — Егор? Голос Эммы. Егор проморгал глазами воспоминания. Они снова его преследуют. Он глядит на дорогу, на Эмму, и догадывается, что все кончилось. — Ты любишь мороженое? — спрашивает он Эмму. — Мороженое? Ну да. Разве его кто-то может не любить? Егор резко притормаживает у знакомого киоска и выскакивает из машины. В киоске покупает много разного мороженого, стаканчик, эскимо, рожок. Возвращается в машину и заваливает им ошарашенную Эмму. — Ты с ума сошел! — радостно взвизгивает она. И он знает, что она права. У ее дома он на прощание говорит ей, что позвонит завтра. Она согласно кивает, прижимая холодное мороженое к груди. А завтра вечером мы пойдем на свидание, уверенно говорит он. Эмма опять кивает, но теперь она смущается и краснеет. На прощание целует его в правую щеку, задерживаясь на несколько секунд, отчего сердце Егора бешено бьется в груди, но все эти чувства ему нравятся, нравятся. Он желает их продлить, просто держать Эмму в руках, просто прижимать ее к груди и, главное, знать, что она у него есть. Отъезжая, он громко включает радиоприемник и во все горло орет какие-то песни, абсолютно не зная текста, просто потому что он счастлив. По дороге из школы со второй смены подбирает Захара; тот закидывает школьный портфель на заднее сидение и усаживается на переднее. Егор продолжает распевать песни, а Захар хохочет. — Как дела в школе? — Нормально. — Двойки есть? — Одна. По поведению. — Негодник, — нарочно угрожающим голосом говорит Егор, — опять знаешь больше учителя? И они едут к Егору домой с ночевкой отмечать двойку Захара всякими вкусностями. Двойка — серьезное дело! Знакомство Эммы с домом Егора прошло в удивлении. Она бродила по комнатам с разинутым ртом и бесконечно задавала один и тот же вопрос: «Откуда это у тебя?». Она вертела в руках изящные с резной позолоченной кромкой чайные сервизы, настоящие кованые подсвечники. Ее поразил настоящий старинный секретер, стоящий в углу гостиной за диваном. — Откуда это у вас? — сотый раз спросила она, бережно дотрагиваясь кончиками пальцев до железных и прохладных ручек секретера. Егору понравилось это движение — она будто прикасалась не к мебели, но к истории, которую если и можно трогать, то только вот так — бережно, чтобы не навредить историческому ходу прошлого. — Отчим любил собирать предметы старины. Многие вещи специально заказывал, за некоторыми гонялся по миру, а некоторые находил на помойке. — На помойке? — изумилась она. — Как это? — Ну, многие люди выбрасывают такие вещи, освобождают дома, по их мнению, от старой рухляди, тем самым, по моему мнению, забывая о своей истории, о своем прошлом. Вот, например это, — он нашел на помойке. Егор наклонился и выдвинул нижний ящик секретера, доставая из него с виду неприметный, потертый со всех сторон чемодан. — Чемодан? — Не совсем. Он установил чемодан на диван и открутил старую застежку, откинул крышку. — Патефон? — воскликнула Эмма. — И пластинки есть? К сожалению, ни отчим, ни Егор так и не смогли узнать производителя патефона и год. Производственная эмблема стерлась, а качество звука патефона оставляло желать лучшего, но это только придавало больше шарма устройству, а шуршащий, как прямиком из глубин истории, звук окутывал их дом налетом теплых воспоминаний, таких густых, как чашка горячего ароматного шоколада. Пластинок тоже было много, в основном джаз, кантри, свинг. Отчим любил американскую поп-музыку 1930-60-хх годов, привозил пластинки из заграничных командировок, и зимними вечерами в гостиной играла музыка, пока мама, сидя на диване перед большой напольной лампой с ажурными кисточками на абажуре, зашивала одежду или же вязала тонкими спицами белоснежные салфетки, а отчим, расположившись в широком кресле напротив по обыкновению с сигаретой во рту, читал, отрываясь от чтения на краткий миг, чтобы прикурить заново. В те далекие дни Егор по-настоящему был счастлив, и он до сих пор помнил это сладостно-щекочущее ощущение даже не счастья, а чрезмерного спокойствия, когда каждый шорох дома, будь то скрип иглы патефона, позвякивание маминых спиц или же шаги соседей наверху, не вызывал у Егора тревогу. Только легкая, головокружительная дрема, в которую впадают люди, утомленные счастьем. Сидя на коленях, Эмма с неподдельным интересом перебирала пластинки, и это снова радовало Егора. Ее внимание к нему самому, к дому, к тому, чем он жил до встречи с ней. Ему хотелось снова без всяких сомнений впасть в ту самую дрему, и всеми силами он хотел приблизиться к тому состоянию, хотя бы сейчас, рядом с Эммой. — Какую музыку ты любишь? — спросила она, подавая ему выбранную пластинку. «Autumn leaves» — Егор улыбнулся выбору Эммы, любимой песне отчима, которую он крутил осенними вечерами, будучи уже совсем плохим, почти не ходячим. Он с мамой ругался из-за этой песни: мама просила поставить что-нибудь повеселее, а отчим стоял на своем и пытался кое-как приподняться в кресле, чтобы заново переставить иглу на пластинку. Когда играла эта песня, отчим закрывал глаза и не двигался, что Егору приходилось следить за его дыханием. Чуть поднимается, чуть опускается, поднимается, опускается тяжелая грудь — неожиданно для Егора отчим, не открывая глаз, засмеялся и сказал, что мрачной старухе с косой еще пока рановато навещать его. Егор судорожно сглотнул и спросил, о чем тот думает, слушая песню. — Думаю? Да я уже не в том возрасте, сынок, чтобы думать. Я все больше вспоминаю, пока вспоминается. Вспоминаю, как однажды осенью, кажется, в конце сентября, я прогуливался по нашей липовой аллее с одним мальчишкой, этаким волчонком. Тут Егор стыдливо улыбнулся, а отчим протянул ему свою руку. Егор взял ее в свои ладони, и заметил, что его собственная ладонь теперь больше, чем ладонь отчима. — Помнишь, какой денек был? — продолжал он. — Как солнце золотило аллею. И запах разливался до того терпкий, что от одного его глотка все пьянели. Как хрустели листья у нас под ногами, и как ты сказал, что пахнет… — Навозными жуками, — закончил за него Егор и густо покраснел. — Жуками, точно, навозными. И как со злости ты беспощадно давил листья, на какие я тебе указывал посмотреть, чтобы оценить их красоту. Настоящий волчонок был, — он освободил руку и погладил Егора по голове, как маленького. Мелодия остановилась, слышался только скрип иглы и шуршание. Ничего не говоря и не спрашивая, Егор опять включил «Autumn leaves» и, дождавшись, когда отчим прикроет веки, поцеловал его в горячий и сухой лоб. Он заметил, как по щеке отчима скатилась слеза, и поспешил выйти из гостиной, дослушивая песню за стенкой коридора и зажимая ладонью рот. — Какую музыку я люблю, — повторил он за Эммой. — Наверное, ту, которая вызывает у меня светлую радость или светлую грусть. — Эта что-нибудь у тебя вызывает? — Светлую грусть. Егор глядел на Эмму, пока мелодия разливалась по гостиной, а они сами сидели на полу перед диваном с играющим патефоном. Его чувство спокойствия, давно оставленное в тех далеких вечерах, с тех пор больше не приходило к нему, теперь в его сердце место занимала одна сплошная тревога. — Поцелуй меня, — тихо проговорила Эмма. Он придвинулся и поцеловал ее в щеку. — Нет, в губы. Целоваться с Эммой было самым настоящим наслаждением, но почему-то вместо радости и возбуждения, им завладело иное чувство. «Autumn leaves» — это был закат любви, закат памяти отчима и его жизни, и если бы Егор тогда сумел прислушаться к своему постоянному дурному предчувствию, то сумел бы понять, что и в его отношениях с Эммой никогда не было рассвета. Затем последовало знакомство Эммы с библиотекой. Войдя в рабочий кабинет, она сразу же охнула и прижала ладони к щекам. — Тоже отчим? — Большую часть. — Егор указал на книжные стеллажи, которые были собраны отчимом. — Остальное собирал я. — И это все ты прочитал? — Разумеется. Она прищелкнула языком и хитро подмигнула ему: — Я-то считала, что я много читаю, но ты самый настоящий книжный червь! — И тут же с нежной улыбкой добавила: — В хорошем смысле! Егор гордился библиотекой, наверное, гораздо больше, чем старинными вещами, ведь именно книги роднили его с отчимом, делали его на чуточку меньше чистым Матвеевым. В обсуждениях книг он особо остро ощущал себя ближе к нему, особенно когда его мнение совпадало с мнением отчима. Благодаря отчиму он научился читать по-настоящему, видя страницы душой, и благодаря отчиму он пытался писать сам. Он умилялся тому, как Эмма бродила вдоль стеллажей, трогая корешки книг, зачитывая фамилии авторов, и находя среди них самые невозможные в первоизданиях, вскрикивала: «Обалдеть!» И когда бесшумное удивление Эммы нарушил бой старых антикварных настенных часов, она только и сумела произнести: этому дому больше нечем ее удивить. Завороженная часами и их ходом, она встала прямо напротив них и вслух принялась считать… тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Три часа дня, сказала она, изумительно! Провела пальцами по резному деревянному корпусу, открыла стеклянную дверцу и осторожно погладила циферблат, обводя каждую римскую циферку, спустилась по цепочке вниз и чуть качнула маятник. Часы завозмущались, она рассмеялась и повторила опять «изумительно». Эмма резко обернулась на Егора, стихнувшего позади. Ее глаза так блестели, а губы в улыбке были такие маняще-прекрасные, что в пору бы обняться и поцеловаться. Только вот Егор замешкался — ноги словно вросли в пол, а язык отяжелел, что шевелить им было практически невозможно. И все же он нашел в себе силы обнять Эмму со спины, зарыться лицом в ее волосы и прошептать на ухо слова, которые крутились у него на уме: «Если ты захочешь, то это все станет твоим тоже». Эмма молчала, лишь коротко вздохнула, отчего Егору на секунду показалось, будто ее тяжелит его объятие. Видимо слишком крепко ее держу, решил он и ослабил объятие, прижимая одной рукой. «Да, тут изумительно!» — сказала она. Именно сказала. Не ответила. Легкие Егора обожгло горячей волной, что ни вздохнуть, ни выдохнуть. Он застыл, не смея двигаться. — Включишь еще раз ту мелодию? — попросила Эмма. — Конечно. И они вернулись из кабинета в гостиную, к ждущему патефону и пластинкам. — Странно, а ведь до этого я совершенно не слышала боя часов, — проговорила она, поглядывая в сторону кабинета. — Это нормально. Их действительно из кабинета не слышно. Зашуршала пластинка, и покатились первые звуки мелодии, как мелкие тяжелые бусины по полу. — Ты так смотришь на меня… — тихо, опуская взгляд, произнесла она. — Как? — Не знаю, не могу подобрать слово… Наверняка «изумительно» зло промелькнуло в мыслях у него. Часов на самом деле не было слышно, но Егор отчетливо слышал, как за окном опадает последняя листва, как, кружась, она падает на сухой, еще пока теплый, асфальт; как чья-то неосторожная и невнимательная нога наступает на листок. Боже, как же изумительна эта минута молчания между ними, за которую они продолжают цепляться. Боже, как же изумительно точно он, Егор, занимает место между старинным патефоном, секретером и старыми пластинками. На совместном проживании настоял Егор, ему вовсе не хотелось выглядеть влюбленным подростком, поджидающим свою любовь за углом ее дома, в свои почти тридцать лет. Да он и не собирался мучить себя и Эмму вечными свиданиями, совместно проведенными ночами и размолвками по утрам. Он уже и так слишком много времени существовал один, что появление Эммы в его жизни разбудило в нем прежнего Егора, разбудило его спящие мечты и чувства: с трогательным томлением ожидал переезда Эммы, думал о ней рядом с ней, думал о ней на семинарах и лекциях, и когда ловил себя на этих раздумьях, понимал, что улыбается прямо на глазах у студентов. Что поделать? Он был влюблен, и ему это безумно и бесконечно нравилось. Однако помимо влюбленности и ожидания, он все больше ощущал тревогу, как стрекот сверчков, предвещающих беду. Это стремительное чувство раз за разом посещало его в самые неудобные моменты, когда он говорил с Эммой о своих чувствах к ней, когда целовал ее, когда крепче обнимал в постели — прижимает к груди, а в душе звенит леска, туго натянутая, готовая разлететься вдребезги. В такие моменты Эмма как будто что-то чувствовала; настораживалась и иногда спрашивала его, почему он снова так на нее смотрит. Порой Егор выскальзывал из-под руки спящей Эммы и проходил в ванную комнату и глядел на свое отражение в зеркале, вглядывался во взгляд — и ничего пугающего не находил. Может быть, дело в том, что он просто боится? Боится, что у него не получится? Сделает один неверный шаг и тем самым запустит целую вереницу ошибок, которая вновь приведет к краху и пустоте. Он возвращался к теплой Эмме в постель, просовывал ногу между ее ног, обнимал ее за плечи, грудью ощущал ее спокойное дыхание и почти успокаивался. Сейчас должно быть все хорошо, должно. Эмма же не спешила знакомить Егора с родителями. Он уже был знаком с ее коллегами по телередакции, с некоторыми друзьями, но только не с родителями. Она намеренно обходила этот вопрос, отшучиваясь или отмахиваясь рукой. «Это Егор», — бросила она родителям, когда они приезжали за ее вещами. Он всего-то и успел поздороваться, протянуть руку ее отцу и проговорить, что они с Эммой отныне вместе, как она схватила его за ладонь и потащила в другую комнату — собирать вещи. Прежде чем уложить ту или иную кофточку или платье в чемодан, Эмма немного думала. Чего она медлит, мысленно спрашивал он. — Что ты думаешь? Бери все вещи, — наконец сказал он. — Нам места хватит. На что она просто, как между делом, ответила: — Мне это пока не нужно. — Делай, как знаешь, — равнодушно произнес он, но в голове уже ударами звучало это странное слово «пока». «Пока не нужно». И это «пока» должно висеть в ее шкафу, а не в его. Возможно, ему кажется, он чересчур мнительный и подозрительный, придирается ко всем ее словам, а для счастливых отношений нужна малость — быть проще. Но быть проще для Егора большая роскошь, которую он еще ни разу себе не позволил, в отличие от Эммы, которая также легко крикнула своим родителям напоследок: «мы ушли», а он прикрикнул, что был рад познакомиться. — Как-то это все неправильно, — сказал он ей уже в машине, отъезжая от ее дома. — По-моему, все абсолютно нормально! — отрезала она. И он отстал. С мамой и Захаром Егор познакомил Эмму сразу же. И сразу же поставил ее в известность, что Захар проводит в его доме большую часть своего времени, а по выходным и праздникам он живет у него. И так будет всегда, предупредил он. Без проблем, ответила она, еще даже не встречаясь с Захаром. Что опять зашевелило его тревогу. — Только нам придется сходить на ужин к маме, в ее квартиру, — неуклюже обронил он. — Придется? — переспросила она. — Тебя что-то беспокоит? — Ну как сказать, — замямлил Егор, — понимаешь, мама живет в квартире своей матери, то есть моей… как сказать-то… — Бабушки, — подсказала Эмма. — Да, она самая. Но дело в том, что я не очень люблю эту квартиру, вернее, я совсем-совсем ее не люблю вместе с ней… — Бабушкой? — Ну да, — нервная улыбка тронула его губы, — смешно признаваться, мы с ней не очень ладили. — Ты расскажешь мне? — На самом деле это невеселая история и возвращаться к ней мне бы вовсе не хотелось. Несколько лет назад эта женщина умерла, и мама решила, будто находится у нее в долгу, хотя это совершенно не так. В общем, я был против переезда мамы с братом, но спорить с мамой я не умею, — Егор усмехнулся. — Спорить с ней все равно, что спорить с самим собой. Уж если мы с ней что-то задумали, то никто и ничто не остановит. Главное, что Захар постоянно со мной. Дослушав, Эмма обняла его и поцеловала в щеку, как делала всегда. Она любила, когда Егор целовал ее в губы, признаваясь в чувствах, и сама целовала его именно в щеку, ответно признаваясь ему. Люблю твое лицо, говорила она и исследовала черты его лица кончиками пальцев, как делала это со всеми вещами в доме Егора. Теперь же Егор заставлял себя хотя бы раз в два месяца переступать порог той квартиры. После ремонта, который он проделал сам и который изменил квартиру до неузнаваемости, стало чуть-чуть полегче, но лишь чуть-чуть. Воспоминания не собиралась сдаваться и складывать флаг, но Егор делал это ради мамы и Захара. Он намерен был однажды впустить в свою душу прощение и переступить порог, хотя бы для того, чтобы быть ближе к любимым людям. В назначенный час они стояли с Эммой перед маминой дверью, и Егор ужасно нервничал, переминаясь с ноги на ногу. Пока они поднимались на второй этаж, он постоянно оглядывался — не заметил ли кто? — будто если кто-нибудь увидит его, нарушившего клятву, то наступит конец света. У Егора имелись ключи от квартиры, но он не собирался воспользоваться ими — хотел, чтобы открыла мама и поняла, как сильно он старается забыть прошлое, как сильно он желает перевернуть старые подпорченные страницы. Едва он нажал на кнопку дверного звонка, дверь мгновенно распахнулась, и на пороге появилась мама, нарядная, красивая, вкусно пахнущая. У него защемило сердце, такой красивой он не видел ее уже очень давно, наверное, когда еще был жив отчим. Первым делом она обняла Эмму как родную и приняла у нее пальто, вопреки всем отговоркам. Затем повернулась к нему и неловко протянула руки. Они оба ужасно волновались. — Ну, здравствуй, сынок! — прошептала она ему на ухо, когда Егор низко склонился, чтобы обнять ее. — Она очень-очень красивая, я на вас из окна смотрела. Он улыбнулся: — Я догадался. — Я хочу, чтобы у вас все-все получилось! — Я тоже очень хочу. Пока он избавлялся от куртки и обуви, мама крутилась вокруг него: приглаживала его волос, потирала ему руки и спину, поправляла одежду. — Ты надевал тот костюм перед Эммой, что купил в прошлом году? — почему-то спросила она, пропуская его вперед. — Костюм? Кажется, да. Только зачем? — Ты в нем очень-очень красивый! — сказала мама, и Егор невольно улыбнулся. Он бы на такое даже не додумался. В гостиной их уже ждала Эмма, а в противоположном углу на краешке дивана неподвижно сидел Захар. Увидев Егора, он тихо поздоровался и скромно кивнул головой. Егор тут же догадался, что это маминых рук дело — уговорила Захара вести себя подобающим образом перед Эммой и не бросаться ему на шею с воплями и диким хохотом. Егор сам прошел к Захару и прижал к себе, замечая, как цепко Захаровские пальцы впились ему под ребра. Девятилетний Захар был маленького роста, что его голова пряталась под рукавом Егора. И маму, и Егора беспокоил его маленький рост, не то чтобы имелись какие-нибудь предрассудки относительно невысоких мужчин, просто имелись некоторые опасения, в частности в общении с окружающими ребятами. Маму беспокоило, что Захара начнут дразнить девчонки, и в нем могут прорасти ненависть и агрессия к ним. Егора же беспокоило все: и девчонки, и мальчишки, и настоящее, и будущее Захара. Впрочем, насчет роста Егору пришлось беспокоиться не слишком долго. Когда Захару исполнилось лет тринадцать, Егор тем летом уезжал в командировку на две с половиной недели. Вечерами он созванивался с мамой и Захаром и в какой-то из этих дней заметил, что с голосом Захара что-то не так — огрубел, стал низковатым и напоминал ему ворчливого дедулю. Возвратившись домой, Егор замер как вкопанный в дверях, увидев Захара, длинного и долговязого, как худой шнурок, с вытянутыми руками вдоль тела, низким голосом и большущими глазищами, ставшими заметными на теперь худом лице после милого, чуть пухлого, личика. Ростом Захар доходил до плеча Егора, и Егор все негодующе косился на маму, чем же она, черт побери, кормила его эти две с половиной недели? А мама все подсмеивалась над ними обоими и говорила, что все так и должно быть. За ужином Захар все не спускал взгляда с часов-перевертышей, как назвал их Егор, Эммы. Следил за каждым движением ее руки, чтобы разглядеть на внутренней стороне запястья циферблат. Егор сдерживал улыбку, видя, как Эмма неловко пытается защитить их. С недавних пор Захар увлекся часовым механизмом, и часы Эммы вызвали в нем любопытство, как неизвестная, малоизученная местность. Откуда в нем появился интерес к механизму, Егор мог только догадываться. Любовь к наручным часам у Егора вспыхнула давно, еще когда он увидел целый прилавок за витриной. Блестящие стекла, маленькие стрелочки и цифры, ремешок, плотно облегающий запястье. И это завораживающее движение стрелок. Столько часов на прилавке, и все они не совпадали друг с другом во времени: одни спешили, другие отставали, третьи дрожали на одном замершем измерении. Насмотревшись на них, Егор прибегал домой, хватал ручку и рисовал у себя на запястье настоящие часы, с ужасом помышляя о моменте, когда придется посетить ванную. Отец никогда не разрешал Егору трогать его часы, даже дышать над ними было запрещено: не дай бог, разобьешь, кричал отец. У отца часы были дорогие, хорошие, подарочные ко дню Победы. У Егора дыхание перехватывало, глядя на них. Но потом отец продал их за бутылку. Коллекционировать часы Егор начал позже, когда появились собственные деньги. Да и коллекцией это трудно было назвать; так, несколько штук, но невыразимо дорогих его сердцу. Единственное, что огорчало Егора, так это то, что отчим никогда не носил наручных часов, обходился вообще без времени, будто у него его вагон и целая тележка. А жаль, это были бы любимые часы. Захар же пошел дальше Егора и залез прямо в часовой механизм. Несколько раз он замечал, как тот втихую примеряет его часы, то на правой руке покрутит, то на левой повертит. Он никогда не поступал с ним, как его отец. Ничего не запрещал. Балуешь, снова твердила мама. Ну и пусть, отвечал Егор, ну и пусть. Разве это плохо? И Захар под одобрение Егора проник в механизм. — Вы ведь правша? — наконец втиснулся в разговор Захар, спрашивая Эмму. — Да. — И почему носите их на правой, а не на левой руке? — Потому что мне так удобно. Я работаю правой рукой, держу в ней ручку, пишу, переворачиваю страницы. Да, в общем-то, я все делаю ей и одновременно смотрю на время. Как-то так. — Чувствовалось, что, несмотря на профессионализм, она стесняется. — А циферблатом внутрь? Она не сразу ответила, призадумалась: — Ведь если показывать свои часы всем другим людям, то они могут воспользоваться ими и подглядеть время, но на самом деле это мои часы и мое время, которыми я дорожу больше всего. Я очень занятой человек, чтобы разменивать драгоценные минуты на посторонних. Захар тоже выдержал паузу, как недавно сделала Эмма, и, поковырявшись в тарелке, подцепил на вилку кусочек, отправляя его в рот. — Ваши часы отстают на полминуты, — гордым мальчишеским тоном заключил он. — А часы Егора спешат на минуту. После чего мама отправила его в свою комнату делать домашнее школьное задание, которое, разумеется, он сделал еще раньше. После ужина они с Эммой вернулись к Егору в квартиру, и Эмма осталась у него, потому как ужин у мамы случился еще до ее переезда. Остаток вечера они пили вино, крутили пластинки на старом патефоне, два раза Егор пригласил Эмму на танец, и они, тесно прижавшись друг к другу, топтались на одном месте, не умея толком танцевать, но это абсолютно не имело никакого значения. Они вместе и они счастливы — только это и имеет значение. Эмма говорила, что ей невероятно хорошо, спокойно рядом с ним. Ее голова покоилась у него на плече, и между слов она целовала его коротко, как обычно в щеку. Егор же был по-настоящему пьян; из-за того, что он нервничал весь день и практически ничего не ел, даже на ужине, то от выпитого вина быстро опьянел, и теперь ему казалось, что он кружит Эмму, хотя на самом деле они не двигались. Со стороны могло выглядеть так, будто каждый из них держится за второго, боясь упасть. Пока Эмма делилась впечатлениями о маме и Захаре, который ей очень понравился, забавный мальчишка, так сказала она и рассмеялась, вспоминая, как он решительно нацелился на ее часы и все время после ужина расспрашивал ее о таких вещах, о каких она понятия не имела. — Он любит задавать много вопросов, — низкий голос Эммы и сама ее близость начинали отдаваться покалыванием в пояснице, и Егор уже с трудом сдерживал себя, чтобы не прекратить танец. — Любопытный? — поинтересовалась она. — Скорее любознательный. Часы это лишь временное занятие, когда оно его пресытит, он найдет другое. — Непостоянный? — Нет, просто и в самом точном механизме, как часы, он уже начал находить лишние детали. Это его разочарует, но он пока не догадывается, что любое занятие, даже самое любимое, может приносить боль и разочарование. Странно, но именно на этих словах Эмма отстранилась от него и внимательно вгляделась в его лицо. Ему же трудно было устоять, потому как без нее все кругом начинало вертеться и кружиться. — Этот твой взгляд, Егор. Я не могу объяснить его. Не могу догадаться, о чем же ты на самом деле думаешь. — Ни о чем таком, — на полуслове запнулся он. — О тебе, о себе, о нас. — О нас… — задумчиво повторила она. — Откуда у тебя этот шрам? — спросила Эмма, водя пальцем по низу его подбородка. Егор нехотя открыл глаза и лениво потер шрам. В спальне душно, и он откинул одеяло с себя, которое тут же подгребла ближе к себе Эмма, укладываясь удобнее, чтобы лучше видеть его лицо. Если бы в комнате было темно, ему легче было бы держать на лице равнодушно-занятое участие в ее вопросе, но скупой и рассеянный свет напольного ночника, что стоял у кровати, не позволял притвориться. Он спустил руку вниз, потянулся к ночнику и выключил свет. — Зачем? — вяло спросила Эмма и провела ладонью по изогнутой спине Егора. — Я думал, так лучше, — он вернул свет комнате. — Я хочу видеть тебя, — улыбнулась она. — В этом свете ты какой-то особенный. — Какой-какой? И Егор перевалился на Эмму, прижимая своим телом к постели. Он целовал ее куда попадал, потому что она все время хохотала и прикрывалась уголком одеяла, и спрашивал, какой же он? «Ну, Эм, ну скажи, какой я?» — все переспрашивал он, пока она заливалась смехом и молчала. А он все целовал и пытался добиться от нее ответа, какой же он для нее? Может ли он стать частью ее жизни? Тот ли он мужчина, о котором она мечтала? Тот ли он мужчина, с которым ей хорошо, и делает ли он ее счастливой? Внезапно Эмма перестала смеяться и вытянулась под Егором, лицо ее стало строгим и серьезным, она приложила палец к его рту, который он тот час обхватил губами, и шикнула на него. — Часы! — по-тихому, будто прячась от кого-то, прошептала она. — Слышишь? Я слышу их! Они идут. Часы из кабинета. Кто знает, сколько сейчас времени. Да и не все ли равно? — Два ночи, да? Егор еще раз свесился с кровати и нашел свои наручные часы. Одна минута третьего. Он откинулся на подушку. — Так откуда шрам? — переспросила Эмма. — Из детства вестимо, — улыбнулся он в ответ. — Иногда я падал. Случалось и такое. Эмма придвинулась к нему и натянула на двоих одеяло. Егор высунул ноги. Он не любит укрываться. — Можно еще кое-что спросить? — Конечно. — Твой отец, вернее, ваш с Захаром. Где он сейчас? — Я не знаю. — А Захар… — После смерти отчима мама снова простила отца, и родился Захар, только вот он опять нас бросил. «После смерти отчима мама снова простила отца, и родился Захар, только вот он опять нас бросил». Заученная фраза. Разбуди глубокой ночью, Егор повторит ее, не спотыкаясь в словах. Он привык ее повторять всем, кто спрашивал его об отношениях с отцом. При воспоминании об отце тело стянуло судорогой. — Он бил тебя? — Нет, Эм, просто не любил. Егор высвободился из созданной Эммой мешанины из простыни, одеяла и подушек. Надел штаны и толстовку и прошел на балкон, по дороге захватив с собой пачку сигарет и зажигалку. Затянувшись, он долго не выпускал дыма, пока не закашлялся. Горечь во рту и точно такая же горечь в душе. Горечь, которую он годами носит в себе. Рука все вновь и вновь тянулась к пачке, за новой порцией, а Эмма так и не присоединилась к нему. Он давно не вспоминал о шраме на подбородке. За долгое время он почти стерся, и вообще удивительно, как Эмме удалось его обнаружить. Небольшая V- образная отметка, будто ласточка или чайка в полете высоко в небе, уже потертая временем, замаскированная солнечным загаром, огрубевшая, видимая только в том случае, если на Егора смотреть снизу вверх, стоя близко-близко к нему. Он даже перестал ощущать его, когда брился. Удивительно, что Эмма решила, будто его бил отец. Разве он похож на забитого, затравленного, испуганного человека? Вовсе нет, он не такой. Когда его впервые увидел отчим, то назвал «волчонком», вечно скалящимся, рычащим и пытающимся ухватить кого-нибудь за оголенную руку зубами. Он никогда не забивался в угол, чтобы там дрожать от страха, не пятился назад, опустившись на задние лапы. Да, конечно, он боялся, и бывало ему очень страшно, но он рычал. Как точно тогда назвал его отчим. «Волчонок», вот только в настоящего, страшного и опасного волка он так и не преобразился. Егор закурил снова, уже сбившись со счета какую сигарету. В темной ночи, с высоты балкона, зажженный кончик сигареты наливался ярким пламенем, когда он затягивался, и казался маячком, посылающим тайные сигналы кому-то вдали. Сколько времени он уже маячит на балконе? Не больше, чем пытается бросить эту дурную привычку. Курить он начал рано, еще с младшей школы. Как будто беспризорник. Денег даже на самую дешевую пачку сигарет ни у него, ни у дружков, естественно, не было, потому они подбирали окурки за взрослыми мужчинами и докуривали их. Иногда кто-нибудь взрослый ради шутки или идиотской забавы угощал его с дружками настоящей папиросой, крепкой и терпкой, от которой запахом табака пропитывались ладони. Первым Егор не затягивался угощением, ждал, когда наступит его очередь, обычно он был вторым или третьим. Все делали по одной затяжке и передавали следующему, и так по кругу, пока папироса не кончится. Все кашляли, задыхаясь вонючим дымом, у некоторых даже пробивалась слеза, а тот, кто угостил, стоял в сторонке, наблюдая за ними и посмеиваясь. Было в этом что-то недоступное, взрослое, мужское, что нельзя потрогать руками, что нельзя передать другому в руки, а можно только почувствовать кончиком языка и горящей гортанью. Одно чувство на всех — причастность. Отцу было наплевать, что происходит с Егором: что он подбирает с голой земли за чужими мужчинами, что тащит в рот. У отца была неплохая должность архитектора, и он читал стихи с выражением и по памяти. Егор всегда удивлялся его фантастической памяти, даже будучи и в беспамятном состоянии. Наверное, памятью он пошел весь в отца, потому как до сих пор помнит все. А вот мама делает вид, что многое позабыла, или еще хуже — простила. Как простила многих. Егор прикрывает глаза и делает глубокую затяжку, пропуская жгучий дым в легкие. Его обволакивает дымом воспоминаний, дымом прошлого. Какая же сила у воспоминаний! Он может забыть про звонок, про чью-то рукопись, может забыть позавтракать или пообедать, поспать, в конце концов, но невозможно забыть то, что уже закатилось вместе с солнцем, то, что превратилось в прах и пыль. Ему невозможно забыть тот ясный день, тот грустный день, когда рано утром мама отвела его к бабке, как он, набычившись, шел всю дорогу, кривя ноги и намеренно запинаясь, желая упасть и что-нибудь себе сломать. — Иди ровно! — одернула его мама. На одном башмаке уже развязался шнурок. Егор приметил это и ставил ступню боком, наступая на болтающийся по земле шнурок. Как назло, упасть не получалось. На перекрестке, как всегда, они остановились. Мама приказала зашнуровать ботинок. Егор наклонился и развязал бантик шнурка на втором ботинке. Поднялся и выпрямился. Мама лишь подтянула губы. На перекрестке и вообще на улице кроме них никого нет, слишком рано, город еще спит. Только он и мама. Мама уходит на работу в самую рань, к шести утра, чтобы чисто выметенные, убранные улицы радовали глаз прохожих. Она подрабатывает дворником. А он не спит, потому что его не с кем оставить с шести до восьми утра до школы и пару часов после нее. Утро он коротает так: сидит у бабки на кухне и «проедает ей плешь» своим угрюмым молчанием. Он садится на табуретку у окна и не двигается, глазея на выползающих из полусонных домов людей. Бабка же метет веником половик и лупит его по ногам, — он молчит и не шевелится. «Кому сказала, ноги убери! Слышишь? Оглох совсем? Приблудок поганый! А ну двигайся, кому говорю!» — и уже бьет его веником по рукам, по шее, куда захочет. Егор не отрывается от окна и терпит, представляя себя во вражеском плену на допросе. Часы на кухне хрипят половину восьмого, он быстро вскакивает со стула, подхватывает ранец и убегает в школу, что совсем неподалеку. Если честно, то он обманывает маму, говоря будто после школьных занятий возвращается к бабушке, но на самом деле беспризорничает на улице. Без воды, без еды. Он бродит по улицам, подбирает всякую гадость, пинает листву, прыгает по лужам — одним словом, ненавидит осень, не догадываясь, что скоро полюбит ее всем сердцем. Как его научили старшеклассники, ищет на земле окурки и тянет в рот, делая вид, словно курит. Вот за таким непристойным занятием его и поймала бабка. Схватив за руку, потащила домой, прямо за шкварник, как щенка. Только, Егор уже знает, как особого щенка. Она закидывает его в дом, и когда дверь плотным щелчком захлопывается, выпускает привычный вопль унижений и оскорблений, что он позорит ее и своего деда, ее мужа. Бежит в свою комнату, хватает фотографию в тяжелой раме. На фотографии покойный дедушка, которого Егор никогда не видел, только вот этот запечатленный на черно-белой фотографии его образ. Дед на ней важный, вздутый, как пакет бродящего кефира, с мохнатыми бровями и крупным носом, с волевым подбородком. Своим поведением он позорит его покойную душу. Бабка трясет перед его лицом рамкой, но Егор даже не моргает, смотрит прямо перед собой. В какой-то момент он чувствует жгучую боль на щеке, затем еще раз и еще. Она хлещет его по щекам, наказывает. — Ты, сукин сын, будешь просить прощения? Удар. — Проси прощения! Удар. — Ах ты, щенок паскудный! Хоть бы глазом моргнул! Считаешь себя умнее? Или что-то там против меня задумал, а? Отвечай! Егор только все глядел и глядел перед собой, пока от последнего, завершающего удара его не развернет в сторону. Он крутанулся на дрожащих ногах и потерял равновесие, упав прямо на угол трюмо, большого стоячего зеркала. Он не запомнил боли, запомнил лишь, как с лязгом сомкнулись и разжались челюсти. Запомнил ощущение, будто нижние зубы вылетели из десен и вколотились в голову. Когда за ним придет мама, бабка скажет, что опять не смогла с ним справиться; он как обезумевший крутился на месте, из-за чего чуть не разнес ей трюмо, который с таким трудом достал дедушка. «Вот тебе крест!» — скажет она маме и перекрестится перед дедушкиной фотографией. А подбородки нынче отлично штопают. Наконец Егор скажет себе «нет, хватит!» и больше не потянется к пачке с сигаретами. Вернется с холодного балкона в теплую квартиру. Будет долго идти до спальни, замедляя шаг. Наверняка Эмма уже спит. Как бы ему хотелось обратного, чтобы она не спала или хотя бы притворялась, что уснула, и он бы услышал ее прерывистое дыхание, которое она пыталась бы маскировать под ровное и спокойное. Пусть, когда он войдет в спальню, она будет сидеть на кровати, или… Нет-нет, пусть не смотрит на него в этот момент. Или пусть лучше скажет: «Егор, иди ко мне!». Он рухнет перед ней на колени и уткнется ей в ладони лицом. Он бесшумно войдет в спальню и не сразу посмотрит на кровать, потупит взгляд. — Эм, прости, — прошепчет он. Зарывшись в подушки и одеяло, на его стороне кровати, Эмма крепко спала. Погасив свет, устроится на свободное место подле теплого женского тела. Как странно сегодня сказал Захар: ваши часы опаздывают на полминуты, а часы Егора спешат на минуту. Вечерами Эмма долго пыхтела над своими рабочими текстами, переписывала, вычеркивала лишнее, искала новые идеи для телевизионных сюжетов. Ей многое не нравилось в себе, в том числе она называла себя бесталанной и невезучей. Другим же журналистам с телевизионного канала, по ее мнению, везло намного больше — и тексты насыщеннее и интереснее, и сюжеты они записывали острее и актуальнее, и редакторы меньше придираются. «Разве сюжет с моим участием был скучным?» — дразня, с улыбкой, дабы подбодрить Эмму, спросил Егор. «Я тебя умоляю», — только закатила она глаза. И все же однажды, переступив через свою гордость, она попросила у него совета, что подразумевало помощь. И вдвоем они склонились над ее работой. Егор лишь сделал несколько набросков в ее черновом сценарии, как Эмма тут же выхватила у него из рук листы. Все ясно, радостно вскрикнула она. Эмма читала его уцелевшие первые литературные работы — парочку рассказов, и один небольшой роман, написанный, как и все предыдущие, в стол. Прочитала она их быстро и жадно. После этого в ее взгляде залегло нечто пугающее, колючее. — Тебе не понравилось? Не надо было быть таким самоуверенным, — сожалел о своем решении Егор. Женщины не выносят мужского хвастовства, потому наверняка он совершил ошибку, похвалившись перед Эммой своими опусами. — Ты хочешь их публиковать? — поджав губы, спросила она. — Не знаю. Скорее всего, нет. Несколько лет назад он бы ответил однозначное «да». Я хочу. Я буду. Я сделаю. Но с тех пор много воды утекло, многое изменилось, и по большому счету он сам. Отчим как основатель и главный редактор «Огней Щегловска» обещал ему хорошее писательское будущее, и не потому, что Егор приходился ему почти сыном, а потому что «у тебя есть задатки, хорошие задатки», так говорил отчим. Егор всегда прислушивался к его советам, замечаниям, но делал все по-своему. «А вот это правильно, — отвечал тот ему, — советы советами, но голову свою никогда не теряй!» Егор был настроен на серьезное занятие литературой, не баловство. Но однажды в его жизнь без стука ворвались события, из-за которых он был вынужден отодвинуть свои желания. Преподавание в университете и место главного редактора, которое он занял после смерти отчима, потому что не мог поступить иначе и потому что обещал не бросать литературу. Разумеется, отчим просил его не бросать писать, только вот жизнь не спросила Егора, чего жаждал он сам. Потому близость к чужим рукописям поддерживала писательский огонь в его душе и не давала ему окончательно затухнуть. Он читал чужие романы и искал в них себя, того потерянного с большими надеждами Егора, и пусть где-то внутри больно позвякивали отголоски прошлого, но это было гораздо лучше, чем ничего, чем позабыть материал, из которого он слеплен. — А их кто-нибудь еще читал? Помимо меня? — Да, отчим, мама. Кто-то из друзей, я уже точно не помню. Давно все это было. Больше Эмма не спрашивала его об этом. Вечерами она сидела то на полу, то на столе, то в библиотеке, зарывшись с головой в сюжеты и идеи, в вопросы и в ответы. Поначалу Егору даже нравилось наблюдать за ней, как она вскидывает голову, когда думает; как подпирает измазанной чернилами рукой подбородок, как поджимает под себя босые или в мягких теплых носках ступни, как что-то бормочет, иногда поглядывая стеклянным взглядом в его сторону. Это дарило ему чувство душевной наполненности, мнимой и фальшивой, как кусок пошло разрисованного картона, который используют вместо занавеса, чтобы прикрыть холодные и пустые дыры. Думал ли он тогда, что собственноручно смастерил эту ширму и спрятался за ней? Или же он на самом деле не замечал очевидного? Спать Егор ложился позже Эммы, засиживаясь за работой до глубокой ночи, потом укладывался в постель и в свете ночника читал книги под недовольное шуршание простыни под Эммой. Пробуждался он также раньше нее и шел на кухню готовить завтрак. Эмма же кое-как подымалась с постели: переставляла будильник с минуты на минуту, чертыхалась, накрывалась по самую макушку одеялом и дотягивала да тех пор, пока не опаздывала. Сонная, раздраженная она выползала на кухню и садилась за стол, чтобы одним глазом наблюдать за бодрым Егором. — Как тебе удается всегда высыпаться? — как-то утром за завтраком, когда они втроем — Эмма, Егор и Захар — сидели за столом, — спросила она. Он хмыкнул и пожал плечами. Сам не знал. — На том свете отосплюсь, — пошутил он. Захар перестал жевать и уставился на него. Эмма тоже. И внезапно Егор понял, какую страшную ошибку совершил. Каким испуганным стал взгляд Захара, каким тревожным стал его рот, как дернулись его плечи назад. Он не имел права так говорить, пусть даже в шутку. Он дотянулся до ладошки Захара, накрыл и мягко сжал ее, пытаясь сгладить все улыбкой. Захар тяжело-тяжело вздохнул и продолжил свой завтрак. То же самое Егор испытает, когда увидит вторую татуировку Захара — необычную звезду на его правом плече, «она напоминает мне тебя», прошепчет Захар. Я всегда буду рядом с тобой, ответит он ему. — Самое худшее, что придумало человечество, — это часы, — заявил Захар. — Почему ты так думаешь? — с удивлением спросила его Эмма, привыкшая разговаривать с ним не как с маленьким мальчиком, а как со взрослым парнем. — Мы постоянно на них смотрим и проверяем, сколько минут прошло или еще осталось. Из-за часов мы стали привязаны ко времени. К сроку. Мы узнали свой срок: сколько прошло или сколько еще осталось. Мы научились отсчитывать минуты и часы, дни, месяцы и годы, но от этого стали только несчастнее. Эмма разинула рот, а Егор подумал, что нужно урезать некоторые походы Захара в библиотеку и тщательнее следить за его выбором книг. — Часы — точнейший механизм на свете, напоминающий своим строением человеческий организм, — продолжал Захар, отпивая из кружки с нарисованным медведем, — все взаимосвязано между собой, стоит вынуть одну единственную деталь, как полетит весь механизм. Их ход — сердечные удары, после завода сильный и уверенный, но со временем он ослабевает и начинает пропускать удары, отставать на секунду, минуту. — В отличие от человека, часы можно завести заново, — проговорила Эмма. Захар усмехнулся: — Конечно же! По всей видимости, Эмма не поняла, что имел в виду Захар, потому перевела взгляд с него на Егора. Егор же сделал вид, что тоже не понял. На самом деле, ему только сейчас открылась некая правда, — вот почему отчим никогда не носил часы и почему сам Егор без ума от них. Егору стало жутко не по себе; одним глотком он допил кофе и, взъерошив волосы на голове Захара, поторопил его с завтраком, веля скорее собираться в школу. По утрам Егор отвозил Эмму на работу. При Захаре она старалась не афишировать интимные подробности отношений с Егором, потому стыдилась целовать его, даже самым невинным поцелуем в щеку; они кротко улыбались друг другу, сказав «увидимся» или «до вечера». Захар же сидел на заднем сидении, упираясь острыми коленками в спинку сидения Егора. По обыкновению, он глядел в окно и помалкивал, пока они добирались по загруженным дорогам. Но стоило Эмме только покинуть машину, как Захар принимался болтать обо всем, что видел за окном, о том, что прочитал перед сном, о том, что рассказывал учитель на уроках. Егор же ловил его детский, по-настоящему живой и трепетный взгляд в зеркале заднего вида и улыбался. Он любил такого Захара, не молчаливого и податливого мальчика, наверное, от того, что сам был не таким. Эмме многое в Захаре кажется «слишком, чересчур» — слишком любознательный, слишком требовательный (к вниманию Егора), слишком настырный и слишком взрослый. Даже если он сидит на месте, не подавая признаков жизни, то в его голове ежесекундно рождаются идеи. К двадцати годам Захар не очень-то изменился, разве что стал более замкнутым, закрытым, и Егор наконец-то поймет, что пыталась объяснить Эмма, говоря о странном взгляде Егора. Этот взгляд все отчетливее проявлялся в Захаре, когда он напряженно взирал на собеседника или кому-то улыбался, отчего казалось, будто внутри него натягивается струна, заставляющая смыкаться и размыкаться губы в улыбке, и до того она была натянута, что угрожающе блестела. Пристрастие к часам, к фотоаппарату; пристрастие — схватить момент жизни одной вспышкой и удержать в руках, пристрастие к поиску поистине идеальной вещи, где не существует лишних деталей и которую можно запечатлеть на теле раз и навсегда. Перед тем как выскочить из машины, Захар подпрыгнет на месте и обовьет руками шею Егора со спины. Егор едва успеет мазнуть губами по его теплой щеке, как тот уже будет мчаться в сторону школы. Наверное, это был последний год, когда они могли проявлять друг к другу нежность, еще не переросшую в нежную неловкость, когда прежде чем поцеловать и обнять Захара, Егор тысячу раз подумает, когда прежде чем принять объятия и поцелуи Егора, Захар тысячу раз обернется по сторонам. Тогда в машине, смотря вслед убегающему Захару, Егор поймает себя на мысли, что еще совсем немного, чуть-чуть, капельку он может, не стесняясь чувств, любить Захара как маленького ребенка. Еще чуть-чуть, шаг или два, и Захар прыгнет в подростковый возраст, где обниматься и целоваться со старшим братом — ужас, как неприлично! Тогда в машине Егор точно для себя определит, что продлит детство Захара как можно дольше. Оглядываясь на себя прошлого, озадаченного мыслями об Эмме и почему при всей своей влюбленности к ней, они дрейфовали на разных льдинах по просторам ледяного океана, Егор во многом винил себя. Он промахнулся, ошибся. Его слишком скрутило навязчивым желанием быть с ней, таким ошеломляющим, что буквально не было сил думать об обратном. Первое время после того, как Эмма навсегда ушла от него, он злился. Вот только понять на кого, себя или нее, ему не удавалось. Все как-то смешалось. Нет, не верно. Перепуталось. Ее страницы жизни перепутались с его страницами, и они заблудились в сюжетах. Ему нравилось просыпаться рано утром, до Эммы, и смотреть на ее спокойное лицо. В последние дни, так называемой совместной жизни, Егор ловил себя на мысли, что спокойным ее лицо бывает только во сне. Не рядом с ним. Когда же Эмма не была погружена в сон, ее лицо хмурилось, — она была нервной и на постоянном взводе. У нее не клеилось с работой, ей неожиданно больше не понадобилась его редакторская помощь. Потому Егор молча наблюдал, как она работала рядом с ним, в одной комнате, на одной постели, но так по-истинному далеко от него. Тогда он заметил, что первым отвернулся к стене… Откинул одеяло, подпер голову рукой и отвернулся, зажмурив глаза. Немного погодя Эмма выключила ночник и отвернулась тоже. Через минуту-другую он встал и направился курить на балкон. А утром, появившись на кухне, где он уже раскладывал готовый завтрак по тарелкам, Эмма застыла с непроницаемым лицом и холодным блеском в глазах. — Что такое? — спросил он. — Опять, ты опять на меня вот так смотришь! — Господи боже, как? Он слышит эту ее фразу чуть ли не ежедневно и никак не может отыскать подходящего ответа. Он ведь просто на нее смотрит! — Даже Захар на меня смотрит точно также! — Да объясни же ты, в конце концов, как я смотрю? Что тебе не нравится? — впервые за их отношения заорал Егор, бросая на стол сковородку, прямо на пустые тарелки, которые зазвенели. — Проклятие! — Разве я не вижу, что ты будто… — Что? — он опять повысил голос. — Презираешь меня. И ты, и Захар. Вы оба презираете меня. Егор опешил. Такого поворота он точно не ожидал. У него не нашлось слов. Это было настолько глупое и неверное заявление, что он оскорбился. Выругавшись, он ушел из собственного дома. Затем специально задерживался в университете, сидя просто так, без дела, на кафедре. Он испугался; испугался, потому что не хотел возвращаться. Не домой, а к Эмме. Ему вдруг стала неприятна мысль, что она до сих пор там — в его квартире над липами. Он потихоньку собрался и вышел из здания университета в опустившийся вечер, добрел до закоулка «Егоровского», сел в машину и только тогда вспомнил, что абсолютно не обратил внимания на свой любимый тротуар, не заглянул в морозные окна над ним, где за окнами есть тепло и что-то еще. Это что-то еще, куда, по всей видимости, ему, Егору, дорога закрыта. Счастье? Тихая семейная жизнь? Другие, отличные от Эммы, женщины, которые не выговаривают за странные взгляды, и при этом сами не разглядывают его наравне со старинными вещами. Егор долго просидел в гудящей, работающей машине, пока не стало невыносимо жарко. Он смотрел, как хлопьями снег ложится на лобовое стекло и тут же таит. Ничто не вечно. Наконец он тронулся с места. Эмма была дома. Свет в спальне он увидел еще с улицы, и в животе заныло. Он не знал, что его там ждет. Кроме того, он не знает, что больше всего сейчас хотел: чтобы горел свет или же была темнота? Он поднялся по ступеням и помедлил у двери. — Эм? — прикрикнул он очень мягко, входя. В коридоре появилась она, красивая, улыбающаяся. Егор тоже улыбнулся, виновато. Он снял куртку. — Эм, прости меня. — Ничего страшного. Она припала к нему, кладя руки на пиджак, затем под него. Егор еще не успел ничего сказать, он даже все еще улыбался той виноватой, невозбужденной и нерадостной, улыбкой. Когда пиджак упал на пол, а Эмма потянула его за галстук вглубь квартиры, он пригладил волосы на голове и как-то выдохнул. Облегченно, что ли? Все наладится, все образуется, думал он, следуя за ней. Просто он оплошался, ведь Эмма у него первая женщина. Его женщина. Самым странным было слышать от Эммы, что Захар ее презирает. Девятилетний мальчик, который занят чем угодно, но только не презрением. Порой Егору казалось, будто Захар в принципе не понимает, кто такая Эмма: он был настолько занят своей маленькой, но чертовски важной, девятилетней жизнью. Разумеется, он был с ней прохладен, скован и не особо разговорчив, а если и вел беседу, то только на заумные темы. И эти обстоятельства легко объяснялись. По характеру Захар был замкнут. «Домашний волчонок» — однажды шепнула мама Егору про Захара. Не кусается, не рычит, а лишь свернется калачиком в норе, прикрывшись хвостиком, и сопит; «а когда не сопит, то бегает хвостиком за настоящим волчонком», — добавила она, имея в виду Егора. Это Егор нелюдимый, когда речь заходит о его жизни, а Захар просто молчун. А то, что он умничал с Эммой, являло собой обыкновенное желание мальчика казаться умным и развитым не по годам рядом с девочкой, пусть даже с двадцатипятилетней. Ничего нового и удивительного. Когда Егор стал задумываться над словами Эммы о презрительных чувствах Захара, то ему пришло в голову совершенно логичное объяснение — у нее нет опыта общения с детьми, никакого. Эмма вообще никогда не говорила с ним о детях. И скорее всего, она неверно истолковала взгляды Захара. Он вспоминал один интересный случай, который произошел с ними. Одним субботним вечером они ходили на детский спектакль, и в глубине души Егору сильно хотелось, чтобы они вошли в здание втроем, с Захаром посередине. Глупо было думать о том, чтобы держать его за руки, но все же Егор пропустил их первыми в театральный холл и намеренно занял место по правую сторону от Захара, шедшего рядом с Эммой. Так и получилось, Эмма, Захар, он. Захар снял шапку, а Егор по привычке запустил пальцы в его волосы, приглаживая. Тот поднял взгляд и широко улыбнулся, ласкаясь под его тяжелой рукой. Вскоре, уже поднимаясь по лестнице, ведущей к зрительному залу, Егор неожиданно для себя заметил, что порядок изменился: Эмма, он, Захар. Захар, тесно прижатый к нему, и он, обнимающий его за детские плечи и прижимающий к себе крепко-крепко. Когда это произошло? Он и не заметил совсем. Точно в таком же порядке они заняли и зрительские места. Весь спектакль Эмма просидела молча, и если Егор шепотом обращался к ней, лишь пожимала плечами, а потом и вовсе закрыла глаза. Захар, напротив, сидел, не двигаясь, будто своим движением мог нарушить ход театральных действий на сцене, он не спускал взгляда с артистов и не смеялся со всеми вместе, а только приподнимал уголки губ, как будто улыбка ему давалась чрезвычайно тяжело. «Презрительно, — подумалось Егору — мол, все смеются, а я нет». Но Егор-то знал, что это не так. Просто Захар жадный до всего нового и интересного, и размениваться на улыбки, в то время как следует голодно вникать в происходящее, недальновидно. Егор повернулся к Эмме и поглядел на ее спокойное слабоосвещенное лицо с прикрытыми наглухо глазами. Может быть, стоит попытаться объяснить ей, промелькнуло у него в голове, что Захар точно такой же, как и он сам в детстве? Что он тоже был жадным до всего, что его привлекало; что тоже не прыгал, как сивка-бурка, от радости до потолка, получая подарки, потому что попросту никогда их не получал; что стоял как истукан и смотрел исподлобья на руку дающую и рычал, принюхавшись. Может быть, стоит хоть как-то начать преподносить Эмме историю своего беспризорного детства, которое закончилось с появлением отчима? Или, может быть, начать с того, что он делает все возможное, чтобы детство Захара значительно отличалось от его детства? Пока он усиленно размышлял, как начать разговор с Эммой, в душе зашевелилось знакомое чувство. Он перевел взгляд со «спящей» Эммы на сцену и продолжил смотреть спектакль. Ничего рассказывать он не собирается. Вернувшись домой после спектакля, они поужинали и раньше легли спать, желая выспаться в единственный выходной. Егор уже дремал, как Эмма подскочила с постели, вскрикнув, что, испугавшись, он дернул рукой и ударил себя по носу. — Что? Что такое? — Часы! Молчат!!! Егор прислушался, и правда — тишина. — Наверное, остановились. — Такое часто бывает? — Может быть, второй раз или третий. — Заведи их. — Утром. — Нет, сейчас. Нехотя Егор поднялся с кровати и, зевая, поплелся в кабинет. Открыл стеклянную дверцу часов и уже взял в руки маленький ключик, если бы его взгляд не зацепила одна важная деталь. Маятник был связан. Он взглянул на циферблат. Часы показывали точное время, но теперь не издавали никаких звуков. Егор прошел в комнату Захара. Тот лежал на животе, уткнувшись носом в подушку; одна нога свисала с постели, другая поджата под себя, одеяло комом рядом — Захар вечно раскрывался. Егор смотрел на него, стоя в полной темноте и пустоте. Последний раз часы остановились после смерти отчима. Ни маме, ни Егору не было дела до них в те печальные дни. О них вспомнил Егор, сидя в кабинете отчима, за его столом. В кабинете все еще стоял табачный запах, и он втягивал его по самые легкие. Он держал голову на руках, упертых в тяжелую столешницу, глаза закрыты. Ему следует научиться теперь жить без него, как-то. А он до сих пор слышит его грудной и по-старчески хрипловатый голос повсюду. Егор протяжно выдохнул и поднял голову, уставившись в противоположную стену. Часы. Кажется, остановились. Егор тихо улыбнулся. Он бы этого ему не простил. Егор отворил дверцу и маленьким ключиком завел механизм. Часы зашевелились, покашляли, прочищая горло, и продолжили ход… Со смерти отчима прошло чуть больше девяти лет. В те дни, когда он особо остро чувствовал утрату, время тянулось бесконечно долго: длительное утро, затяжной день и нескончаемый вечер. Неудивительно, что он позабыл про старые часы. Сейчас же Захару девять. Этих девяти лет Егор не заметил: вот Захар еще мочится в ползунки, учится сидеть и держать спину, учится ползать, затем ходить, говорить, вот он еще пахнет молочной смесью, как «кашка», растущая у университетского тротуара, а сейчас… Егор, низко наклонившись, вдохнул запах Захара. Его же собственное мыло и его же собственный шампунь. Захар пахнет им самим. Не в силах больше стоять, он сел на постель. Если он завтра спросит у него, зачем же он связал маятник, то в его глазах моментально прочтет ответ. Зная время, мы становимся только несчастнее. — Ты где пропадал? — спросила Эмма, когда молчаливый и тихий Егор вернулся в спальню. — Да так, курил. Немного помолчав, спросил: — Эм, ты счастлива? — Да, — она поцеловала его в плечо. — А мы счастливы? — Ну, наверное, — быстренько ответила она, — кстати, а который час? По возможности Егор заезжал за Эммой и после работы. Не так часто, как хотелось бы. Он парковался на стоянке и ждал. В хорошую погоду выходил из машины и свободно курил, делая из дыма несуразные колечки, больше напоминающие клочки чего-то неприятного. Егор не умел курить красиво, как это нравилось большинству женщин; не держал сигарету между пальцами завораживающим способом и не подносил к губам изящным жестом. Это его отец был большим любителем красивых, но бестолковых поступков: декламировать стихи на глазах у малознакомых людей, чтобы произвести приятнейшее впечатление. Отец читал с выражением на лице и в голосе, и от этих интонаций Егора всегда тошнило, равно как и от поэзии. Наверное, в ту пору он и начал сочинять омерзительные стишки с одной-единственной целью — позлить отца, тем самым доставить своей душе большое удовольствие. Прекрасно, во всех оттенках и тонах, он помнил кухню отцовской небольшой квартирки, доставшейся ему от предприятия, в чьем проектировании отец участвовал, и этот вечный запах вонючего, прогорклого табака плохих сигарет, что курили отец и его сомнительные приятели-интеллигенты. Отец уже никакой, вдрызг пьяный, практически не стоит на ногах, еле держась за край столешницы, чтобы не свалиться под стол, но все читает стихи. Иногда, топчась на одном месте у машины и поджидая Эмму, Егор вспоминал отца и эту кухню, полную раздражительных запахов, глупых разговоров и отполированного равнодушия. Он пускал в темный воздух очередное колечко дыма и рассеивал его рукой, как если бы можно было проделать такое с воспоминаниями. Эмме вообще не нравилось, что Егор курит. Пару раз он обещал бросить. И на самом деле держался, довольно-таки долго. Однако внутри в какой-то миг что-то щелкало, как затвор давно висящего ружья на стене, и он срывался. Срывы были затяжными и больными, напоминали ему запои алкоголиков, он курил много и часто. Доходило даже до того, что он прикуривал прямо из машины и успевал сделать лишь пару затяжек, прежде чем войти в университет, редакцию, магазин или еще в какое здание; приходилось выбрасывать едва тронутую сигарету в самую ближайшую урну. В эти моменты, если рядом находилась Эмма, она глядела на него с широко распахнутыми глазами и неодобрительно качала головой. В один из вечеров, когда он дожидался Эмму, произошло нехорошее событие. Егор все поглядывал то на наручные часы, то на дверь телередакции. Эмма задерживалась, а звонить ей было запрещено. «Ты все время звонишь в неподходящее время», — высказала она однажды ему. Откуда ему знать подходящее или неподходящее время? Разве для заботы и волнения есть подходящее или неподходящее время? Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, ходил взад-вперед и вокруг машины, пока руки чесались позвонить Эмме или хотя бы отправить ей короткое сообщение. Вдали послышались неторопливые шаги, смех и голоса. Он пригляделся к веселой компании. Среди них отчетливо двигался силуэт Эммы, остальных же он не узнавал. Компании было определенно весело. Молодой человек вплотную приблизился к Эмме и свободно позволил своим рукам гулять по ее талии и бедрам, что-то шептал на ухо, зарывшись лицом в ее распущенные волосы. Эмма же хохотала в ответ. Тогда из темноты парковки вышел Егор и без объяснения схватил Эмму за ворот шубки или же за шейный платок. Он не разобрал, но почувствовал, как хрупкие нити заскулили под его пальцами. — Егор! — взвизгнула Эмма. — Немедленно отпусти меня! Но он никого не слушал, таща у всех на виду ее тело, как сопротивляющийся мешок картофеля. Она отмахивалась и просила ее отпустить, не позорить перед коллегами, напоследок крикнула ему: «Да кто я тебе, в конце концов!». От опасной злости внутри он начал задыхаться. Откуда вообще взялась эта злость? — Эй, мужик, ты глухой? — перед ним вырос тот самый молодой человек. — Девушка просит тебя оставить ее в покое! Егор лишь бросил на него взгляд и оттолкнул рукой с дороги. — Ты, что? Совсем тупой? Пальцы парня вцепились в Егора, он даже ощутил его несвежее дыхание у себя под носом. Эмма молчала, только гулко сопела, устав тащиться за Егором, у которого уже свело кисть удерживать ее. — Ты успокойся, во-первых, — спокойно ответил Егор, — а во-вторых, это не твое дело. Проходи мимо. Парень угрожающе вскинул голову и скривил рот. Прежде чем он успел замахнуться, Егор ударил его. По пустой улице разлился противный звук, сперва шмякающий, затем булькающий и в конце клацающий. Парень чуть завалился в сторону, но удержался на ногах. Быстро придя в себя, он вскочил и оказался вновь рядом с Егором. Егор же отпустил Эмму и смотрел на парня с вызовом, он ждал его ответных действий. Но внезапно тот попятился, а присутствующие дамы завизжали, Эмма бросилась вперед, оказавшись на груди Егора. — Пожалуйста, не надо! — кричала она, вцепившись в его руки. Егора охватило оцепенение. Крики, визги, рыдающая Эмма, извиняющийся парень. Он не понимал, что происходит вокруг. Освобождаясь от ее хватки, он проговорил: — Эмма, выбирай. Или ты остаешься здесь с ними, или идешь со мной! — С тобой! — зашептала она. Он постоянно слышал ее быстрые, шаркающие шажки и коротенькие всхлипы. Это впервые его разозлило. Нет, не так. Не стоит себе лгать. Его это раздражало. Они сели в машину, разъяренный Егор и подрагивающая Эмма. — В зубы попал! Теперь гноиться будет. — И Егор грубо выругался, разглядывая свою руку, отчего Эмма моментально встрепенулась. Егор никогда не ругался, ни при каких обстоятельствах она не слышала от него подобных ругательств. До дома они ехали в безмолвной тишине. Эмма жалась к двери, будто боялась его. В прихожей от верхней одежды Эмма избавилась первой. Егор окинул ее взглядом. Эмма всегда одевалась броско. Он плохо помнил ее наряд в день первой встречи, но определенно не мог забыть то впечатление, которое она произвела на него. Яркая, манящая, похожая на фитиль ночной садовой лампы, на которую слетаются все глупые обезумевшие мотыльки. Он верно тогда подумал, что он не первый и не последний мужчина в ее судьбе. Сейчас же он глядел на нее, скользил взглядом по ее блестящим волосам, чувственному рту с размазанной помадой, внимательно смотрел на ее обтягивающую бедра юбку, такую короткую и узкую, что он и представить себе не мог, как возможно передвигать ногами, смотрел на яркую блузку, на эти пестрые тона, от которых при долгом разглядывании начинало рябить в глазах. Егор ощутил, как стянулись его скулы на лице, как спину сковывает холодом, отчего он начинает дрожать. Эмма тоже пристально смотрит на него, постоянно облизывая пересохшие губы, и почему-то пятится назад, придерживаясь рукой за коридорную стенку. Господи, кто перед ним? Он будто видит ее впервые, застывший страх в ее глазах, подрагивающие губы, словно что-то шепчут ему. — Господи, Эмма, как ты одета? — почти шепотом говорит он ей. Она отвечает ему чуть слышно: — А что не так? — Для кого ты так одеваешься? — Для себя. — Это не правда. Он лапал тебя! Тот парень, ты позволила ему трогать себя! — И что? — вдруг обретя голос, она закричала. — И что? — Ты ведь знала, что я жду тебя! — Откуда мне знать? — Я не желаю, чтобы ты выглядела как… — Как? Сверкнув глазами, Эмма влепила ему пощечину. — Не смей меня так называть! — И добавила: — Это ты ударил человека… Ты его ударил!!! От последнего высказывания Эммы Егор окончательно потерял голову. Он ощущал, как внутри по горлу поднимается не то рык, не то рев, не то злость, не то гнев; ощущал, как на затылке поднимаются волосы, а плечи сводит в одну тугую линию. — Я никогда не бью людей! — Он сам не узнал свой голос. И сделал пару шагов вперед. Эмма вскрикнула и вскинула руки вверх, закрывая ими свое лицо. Она как будто застыла на месте, как жучок в янтаре. Широко растопыренные пальцы, крепко-накрепко зажмуренные глаза и замерший в полукрике рот. От увиденного Егора пошатнуло в сторону. Тихо и как-то надрывно у него получилось выдавить из себя: — Черт бы тебя побрал, Эмма! Я не бью женщин! Такого унижения Егор был не в силах выдержать. Он резко развернулся и двинулся к двери, чтобы уйти. Уйти куда? В ночь? В пустоту и холод? Земля плыла под его ногами. Как она могла такое о нем подумать? Он прошагал мимо Эммы в гостиную, немного постоял на месте и от бессилья рухнул на диван. Отвернувшись к спинке дивана, прикрыл глаза, пытаясь не прислушиваться к движениям Эммы в прихожей. Что теперь делать и как быть? Позволить ей уйти? Или уйти самому? Неужели он действительно во всем виноват? Может, Эмма в самом деле ему не по зубам — чересчур замахнулся? Поспешил, когда нужно было сперва приглядеться к ней? Он присел на диван и уронил голову на ладони, ероша волосы, сжимая их кулаками. Откуда-то появилась боль в голове. По несмелым шагам он понял, что она решила остаться здесь, в его спальне. Стоит ли ему последовать за ней? Как ни в чем не бывало вернуться в спальню, раздеться и лечь на постель со своей стороны, чтобы за спиной слышать ее обиженное дыхание, которое будет напоминать ему о его проявленной злости? Он остался в гостиной на диване. Утром чья-то рука затрясла его за плечо. Он открыл глаза и долго не мог сообразить, что происходит и где он вообще находится. — Просыпайся. Пора на работу. Это Эмма разбудила его. Егор поднялся. Во сколько он по-настоящему уснул, он не помнил; помнил, что постоянно думал про Эмму и что теперь делать. Он все еще в рабочем костюме. Теперь уже помятом и непригодном. Он кое-как стянул с себя пиджак и поморщился, саднило руку и правую сторону лица. На руке несколько глубоких царапин от вчерашнего происшествия. Точно в зубы попал, даже отпечаток от передних резцов остался. Голова трещала, словно он вчера хорошенько покутил. На ходу он, избавляясь от одежды, заметил, как за ним следит Эмма. И почему-то под ее пристальным взором он прикрылся, всей кожей ощущая стыд за собственную наготу. — Я сейчас в душ, а потом приготовлю завтрак, — проговорил он, стараясь не смотреть на нее. — Я уже позавтракала, — ровным тоном ответила она. — Да? — только и смог выдохнуть он. Когда он вышел из душа, Эмма находилась в прихожей, повязывала шарф вокруг шеи. — Ты уходишь? — Да. — То есть ты уходишь? — Я же сказала да. Я вызвала себе такси. Не хочу по автобусам обтираться. Второго, равно как и первого, вопроса Эмма явно не поняла. Егор имел в виду «ты уходишь от меня?». И он испытал какое-то неспокойное облегчение, словно оттянул поход к стоматологу. Она остается. И едва дверь за Эммой закрылась, внутри него затолкалась с новой силой тревога. Кажется, они вместе, кажется, все образуется, кажется, все нормально. Только слишком много кажется. Разве не он хотел быть с ней? Не он боролся за право быть ее мужчиной? Егор повернул голову на зеркало в прихожей, куда несколько минут назад гляделась Эмма, и увидел себя. Отражение ему не понравилось, в нем отсутствовал настоящий Егор. Хотя какой он? Какой он настоящий? Он потрогал пальцем припухлость от пощечины под правым глазом. Вчера она сказала, что он ударил человека. Господи, неужели это правда? Последний раз он ударил человека девять лет назад. Он даже к Захару не применял физической силы, ни подзатыльника, ни шлепка по заднице — он к нему и пальцем не прикоснулся. Он голоса ни разу на него не повысил. Тогда почему от Эммы у него голова идет кругом? Неужели он и впрямь так жестоко ошибся и схватил чужое? Он выпил таблетки от головной боли и, не позавтракав, уехал в редакцию. С тех пор отношения между ним и Эммой изменились. Не натянулись и не напряглись, чтобы трещать по швам, как не редко бывает у пар, переживающих кризис, а провисли. За несколько месяцев, что они провели вместе, между ними образовались необъятные по величине дыры. В мыслях Егор всегда применял это слово — «дыра», а не привычное — «пропасть». «Пропасть» — это то, что рушится, крошится под ногами на две части, отделяя друг друга на противоположные стороны. Кроме того, Егор понимал, чтобы отдалиться с такой силой, нужно сперва быть разными по духу людьми, при этом не замечая явных различий. Они же с Эммой были слишком разными, ни он, ни она этого не отрицали. Однако они же рискнули попробовать. И теперь изо дня в день латали дыры, от провисшего недопонимания. Они ссорились по пустякам. Хотя порой Егору вовсе не казалось, что ссора возникла из-за пустяка. Например, когда Эмма заявила, что будто бы ей кажется, что Захар присутствует в квартире даже тогда, когда его здесь нет. Что ты имеешь в виду, переспросил он. Эмма отвернулась от него и прошагала на кухню, неся в руках грязные тарелку и стакан, и уже оттуда пробубнила еле слышно, отчего Егору пришлось напрячь слух, что у нее складывается впечатление, словно Захар лежит третьим в их постели. Прямо между мной и тобой, добавила она еще тише, заглушая свой голос потоком воды из крана. Егор сильно смутился, но виду не показал. Всю ночь он пролежал с открытыми глазами, размышляя над брошенными Эммой словами. Спросить, что она хотела этим сказать, он не имел желания, потому что точно знал, она не проявит милость в объяснении и уйдет от ответа. В словах Эммы все чаще сквозили упреки: он снова сидит до самого позднего вечера при свете ночной лампы, который бьет ей по глазам и не дает уснуть, он слишком рано встает и громко шаркает ногами, отчего она просыпается раньше времени, он сам готовит завтрак и никогда не дает делать этого ей. «Эмма, ты же спишь все утро!» — Егор застыл прямо у раковины с намыленными руками, с которых на пол падали огромные клочки пены от моющего средства. В ответ она тяжко вздохнула, отвернулась и принялась за завтрак, смотря какую-то телевизионную муть со своего родного канала. «Ты не проявляешь интереса к моему гардеробу и никогда не можешь сделать дельный комплимент, а лишь стоишь столбом и разглядываешь меня». Несколько раз она переспрашивала его, пытаясь напомнить их первую ссору и его оскорбительные слова, не выглядит ли она в этом наряде как шлюха? Егор же молчал, ему было стыдно за те слова; он сказал их со злости. Он опять звонит в неподходящее время и вырывает ее с головой из работы, отвлекает от будущего проекта, которого она добивалась целый год! Он учит ее правильно говорить, учит правильно писать, учит правильно читать, он ее учит, учит, учит… Он пьет из одной-единственной дурацкой кружки, которую давным-давно пора выбросить, он драит свою раковину после каждого мытья посуды, он поправляет за ней постель, переворачивая подушки швом вниз, потому что она, по его мнению, неаккуратно делает это. Он нарезает хлеб только на разделочной доске, потому что на столешнице этого делать нельзя — останутся царапины от лезвия, но он ест в постели печенье и бутерброды. Он варит спагетти ровно семь минут и не терпит, если она задерживается к столу, потому что «чертова лапша» слипается. Он много курит, просто невообразимо много! И она уже сыта по горло дымом! Он только и занимается, что все и всех контролирует: ее, маму, Захара. «Господи, Захар-то здесь причем?» — как-то не сдержался Егор, чувствуя, что у него остается все меньше сил терпеть бессмысленные перепалки. «Он все делает с твоей подачи, поковыряться в часах или у меня в мозгах, какая разница. Ему все дозволено, он делает то, что хочет. И это в его девятилетнем возрасте! А все почему? Потому что ты все контролируешь, ты, а не его родная мать!» — ворчала Эмма, потому что Егор с Захаром всю ночь просидели, играя в какую-то ерунду, стуча и звякая на всю квартиру. «Мы звали тебя играть с нами!» — обиженно закричал Егор, на что она хлопнула себя ладонью по лбу и заявила, что он совсем в детство впал. И напоследок она ткнула в него пальцем, заявив, что он не хочет с ней разговаривать по-человечески. И вот на последнем упреке Егор действительно задумался. Разговаривать. Они и правда перестали разговаривать. Если они не кричали, не ссорились, не искали взаимных упреков, то они молчали. Или бездумно трепались. Треп, убивающий время. В машине, стоит Егору замолчать и перестать нести чепуху, как замолкает и Эмма, и они продолжают путь в полной тишине. Или по вечерам, или по утрам, или… Одним вечером Эмма пребывала в плохом настроении, что-то не ладилось с тем новым проектом. Она психовала за ужином, громко говорила, и ей все казалось не вкусным, не соленым, не сладким. Егор быстро вышел из себя, потому что сам едва сдерживался: в редакции потеряли контакты автора рукописи, которую собирались готовить к публикации, в университете не ладилось с Гордиевским, новым выборным деканом, и кроме того, Егора вместо мамы вызвали в школу к Захару. А теперь вот после всего еще и Эмма выкидывала очередной номер своего эгоизма. У него, в конце концов, просто сдали нервы. Да, он повысил голос на нее; да, он был груб. И внезапно она затихла, даже как-то обмякла на стуле. Егор давно это заметил за ней. Когда он держал себя в руках и был с ней мягким, как плавленый кусок сыра, она пыталась высказаться по полной, выговорить все, что имела к нему. Но едва он выходил из себя — она пугалась, да так, будто он зверь какой-то. Точно так и сейчас, пока он пытался успокоиться, она сидела напротив и тупила взгляд. — Ну что не так, Эм, что? — не удержался он. — Чем я тебя не устраиваю? Скажи, не молчи, пожалуйста. Он откинулся на спинку стула и беспомощно потер ладонями лицо. Опять наступила эта беспомощность, когда он ничего не может сделать, решить. Затем рывком встал из-за стола, противно звякнув ножкой стула по кафелю. Эмма в понятной только ей обиде собрала вещи и ушла. Уход Эммы Егор осознал только на следующее утро. Проснувшись, рукой он нащупал пустое, холодное и нетронутое место рядом с собой. Провел пальцами по разглаженной простыне, по взбитой подушке, и его охватила грусть. Наверное, он уже привык к Эмме, к ее присутствию, ее запаху, ее прикосновениям, ее голосу. Наверное, ему на самом деле ее не хватает. Первым делом он взял телефон и позвонил ей. — Прости меня, — без приветствия произнес он. Эмма помолчала, но он расслышал ее тяжелый вздох. — Я вернусь… — начала она, — только мне нужно время. — Сколько? — Я не знаю. — День? Два? Неделя? Или месяц? — Егор… — прошептала она. И он уловил, что опять повысил голос, совершенно не вовремя. — Прости, — повторил он. Договорились они, вернее так решила Эмма, отдохнуть друг от друга. До конца недели Егор работал и все ждал звонка от нее, поглядывал на телефон в слабой надежде обнаружить пропущенный звонок или непрочитанное сообщение, и все никак не мог определить свои ощущения, когда не обнаруживал ни того, ни другого. В пятницу после занятий он долго слонялся на машине по городу, был у здания телередакции и у дома Эммы — все проверял, отдохнул он или еще пока нет? Но вернувшись к себе в квартиру, не смог там просидеть и часа, его тянуло… Он снова сел за руль и направился туда, где бы в трезвом уме никогда бы не показался. Он приехал к маме и Захару. Постояв у двери и сосчитав до десяти, он открыл дверь своим ключом. Вошел в плохо освещенный коридорчик и постарался бесшумно прикрыть входную дверь. Из гостиной высунулась мамина голова, вернее ее половина — глаз, ухо и маленький кусочек прически. — Мам, это я, — сказал он, и руки безвольно опустились вдоль тела. Она вышла ему навстречу и остановилась так близко, что он чувствовал ее дыхание и тепло, исходящее от ее шерстяного платья. — Она ушла, — тихо проговорила она и, протянув руки, обняла его, крепко прижимая к себе. Очнулся Егор только тогда, когда завизжал Захар где-то совсем рядом. Он открыл глаза и слегка отстранился от матери, чтобы найти его, пытающегося подступиться к нему из-за маминой спины. Захар. Все еще по-детски встречающий его, бросающийся ему на шею и впивающийся острыми пальцами в одежду. Они поужинали — ел только Егор, Захар жевал конфеты, раскусывал каждую на половинки и откладывал вторую часть Егору, а мама все молчала, и от этого молчания Егору становилось все хуже и хуже. Она не спрашивала его об Эмме, а ему не пришлось ничего объяснять. Потом они с Захаром играли в шашки шахматными фигурами. Захар всегда играл черными, а Егору доставались белые. Белыми Захар не играл, потому что, по его мнению, они девчачьего цвета. Захар обыгрывал его, но только из-за того, что иногда на целые минуты Егор мыслями куда-то улетал, и возбужденный игрой Захар одним ходом «съедал» сразу несколько белых фигур. — Съел, съел, съел, — радостно закричал он. Егор «вернулся» и поглядел на него, в эти живые глазища, запустил пальцы в его лохматую голову и задержался в прядях. Захар затих и только моргал ресницами, чуть приоткрыв рот. — Твой ход, — прошептал он. Егор молчал. — Твой ход. Если бы у Егора была сила, самая настоящая магическая сила, он бы, не задумываясь, попросил бы одного — чтобы Захар никогда не взрослел. Егор сделал ход, и Захар загнал пешку в «дамки», а еще через ход загнал пешки Егора в угол. А потом мама отправила Захара спать. И ночью, уже в пижаме, босиком, он прибежал к Егору на расстеленный диван, запрыгнул к нему на грудь и запыхавшимся, тихим голосом, чтобы не слышала мама, сорвал с губ Егора обещание научить его играть в шахматы. — Научишь? — Научу, — пообещал Егор. — Завтра! После школы! Обещаешь? — Обещаю! — Точно-точно? — Точно-точно! — Тогда спокойной ночи! И Захар чмокнул Егора, убегая в комнату, громко шлепая босыми пятками. Немного полежав, Егор поднялся с кровати и вышел на балкон. Привычное движение рук, глубокая затяжка, огонек в ночи. За спиной открылась балконная дверь, и вошла мама, кутаясь в свое зимнее пальто. — Куда раздетый вышел? — она набросила ему на плечи куртку. Он улыбнулся в темноту. — Морозно сегодня ночью, — сказала она. — Да. — Может, стоило рассказать Эмме? — Что рассказать? — Про нас, — мама сделала паузу. — Про Захара. Егор покачал головой, крепче затягиваясь дымом, что закружилась голова. Мамина ладонь легла ему на спину. — Если бы я только могла тебе помочь… Егор обернулся, и улыбка тронула его губы, неловко: — Если только научить меня играть в шахматы! И он по-настоящему расхохотался прямо в ночь, грядущую зимнюю ночь, такую звездную и яркую, что от фонарных столбов вверх взлетали столпы света. Егор проснулся рано. Лежа в кровати, он смотрел сквозь щель штор на то, как зарождалось зимнее утро, как темная ночь медленно, нехотя, отступала. Он слышал, как в соседней комнате заскрипела мамина кровать, как мама, прохаживаясь по комнате, одевается и приводит себя в порядок, как старается незаметно проскользнуть по гостиной мимо раскладного дивана, на котором лежал он, и проходит на кухню. Ему впервые не хотелось вставать, не хотелось шевелить ногами и руками; он неподвижно лежал на одном месте и в одной позе, тело начинало затекать — но ему было лень переворачиваться. Он прекрасно понимал, где находится и что должен чувствовать, только вот он… устал. Устал ощущать тревогу, гнев, злость и ненависть; ему было странно его чувство: надеялся, что мысли об Эмме не заставят себя долго ждать, что он опять ощутит себя подавленным, по-мужски униженным, что в душе он будет тосковать по ней. Однако, открыв глаза, он подумал… Вот ведь правда странно! Подумал о своих ногах. Еще никогда он не ощущал их такими, словно отделенными от своего тела, как будто они лежали сами по себе просто рядышком с туловищем — такие они были легкие и невесомые. Первым делом он пошевелил пальцами ног, затем потянулся — все чувствует, но вставать все равно не намерен. Егор слышал шажки сонного Захара, плетущегося в ванную, как на кухне мама собирает на стол, звякает посудой, как пыхтит паром чайник, и как она открывает на несколько минут окно, перед тем как Захар сядет за стол завтракать. А Егор тем временем все лежит, и его неподвижные ноги никуда не спешат. По полу тянет холодом: крадется по гостиной и вскарабкивается на диван. Егор крепче кутается в одеяло, поджимая под себя коленки и сворачиваясь калачиком. Он впадает в дрему и сквозь нее уже плохо слышит, что происходит. Сегодня он никого и ничего не контролирует, сегодня все движется по своим правилам — без него, он лишь немой свидетель, думающий о прохладе в гостиной. И он засыпает. Яркий свет пробудил его. Он прикрыл ладонью глаза и, наконец, откинул жаркое одеяло; под ним он вспотел, а волосы на голове немного повлажнели. Спустил по-прежнему легкие ноги на пол и вспомнил, что давно не читал книг. Хотя как сказать, читал. Бесшумно перелистывал странички, перевернувшись боком к ночнику, пока Эмма за спиной стонала и кряхтела от недовольства, он все прятал ночник под кровать и читал в какой-то мучительной для глаз темноте, а из-за неудобной позы постоянно затекали руки и ноги, а иногда падала книга на пол, и ее страницы мгновенно схлопывались. Егору захотелось читать. И есть. Он проснулся очень голодным. Когда он взглянул на часы, то удивился. Совсем скоро Захар вернется из школы, а мама наверняка готовит обед. Подумав о Захаре, ему стало стыдно и неловко. Вчера вечером он пообещал научить его игре в шахматы. И чем только думал? Ведь он абсолютно ничего не понимает в них, кроме названия фигур и как они должны перемещаться по доске. Отчим в шахматах был не силен, и они стояли в его кабинете просто как красивая и деловая вещь. Егор обычно подходил к доске и переставлял фигурки, чаще просто крутил в пальцах — больше всего черного «коня» — и мечтал покататься на настоящей лошади, всего-то. Егор оделся и уже в коридоре, надевая обувь, крикнул маме, что уходит. Она тоже крикнула ему что-то в ответ. — Я ухожу! За Захаром! — проорал он и, не дожидаясь маминых вопросов, вышел за дверь. Дорогу к школе, именно от этого дома, он прекрасно помнил. Каждый закуток, каждый камешек; даже сейчас, засыпанная снегом, она была точно такой же, какой была много лет назад. Он спустился вниз по склону по узкой тропинке, столкнулся с незнакомой женщиной и пропустил ее вперед, сойдя с тропинки прямо в сугроб. Женщина пошла дальше, а он так и остался разглядывать свои ноги, все в снегу и мелких колючих льдинках, зацепившихся за штанины. Очнувшись, он двинулся вниз, почему-то улыбаясь и щурясь от яркого солнца. Меж домов показался край школы — из серого кирпича здание в три этажа с красно-ржавой крышей и стоками, с которых сейчас свисали длинные сосульки. Когда-то он бродил по этим улочкам, что-то или кого-то искал, как говорила бабка — «приключения на свою задницу», и ведь однажды их действительно нашел. Егор тряхнул головой — он не позволит себе об этом думать. Только не сегодня, только не в эту минуту, когда он уже почти у крыльца школы, только не сейчас, когда с минуты на минуту появится его Захар. Он топтался на месте, чтобы не замерзнуть. Вытаптывал ногами «тракторные» следы и разглядывал школьные окна, гадая в каком кабинете сейчас Захар. И наконец-то раздался звонок, омерзительно-оглушающий. На крыльце появился первый школьник, за ним второй, третий, и вот они уже целой толпой вываливались из школы. Младшие классы и старшие. А Захара все не было. За крыльцом пристроились мальчишки, класс седьмой — восьмой, определил Егор, — курят. Глядя на них, он вспомнил, что со вчерашнего дня так и не курил еще — господи боже, как это ему удалось? Он постарался не смотреть на них, отвернувшись, но при этом не спуская глаз с основного входа. Однако в плотном зимнем воздухе запах разливался медленнее, дразнил, щекотал, расходился тяжелым белым облаком. Егор пошарил по карманам — пусто, он так торопился к Захару, что наверняка оставил начатую пачку на балконе. Чем больше он сожалел о забытой пачке и чем больше поглядывал в сторону курящих ребят, тем нестерпимее становилось желание. Желание покурить? Нет, скорее занять руки. Но вовремя показался Захар. Захар заметил Егора не сразу. С другими мальчишками он кого-то ждал, все время оглядываясь на дверь входа. Когда появились девчонки, Егору все стало понятно. Он проследил за взглядом Захара, и для себя решил, что она — это та, что повыше ростом, в коричневой шубке, лохматой такой. И в шапочке с помпонами на длинных тесемках. Она поглядела в сторону Захара и, улыбнувшись так чисто и искренне, сказала всем «пока, ребят». Захар же, густо покраснев, кивнул ей и что-то промямлил в ответ. Такое стыдливое «пока», из-за чего Егор невольно рассмеялся и тут же напрягся — наверное, ему придется с ним поговорить, боже, как неловко. Впрочем, сам Егор практически не задумывался над тем, что ему однажды придется проводить беседу с Захаром на тему мальчиков и девочек, и, подумав об этом, почувствовал, что тоже краснеет, как и Захар. Ведь до этой минуты он пока не представлял, что голова Захара может быть забита чем-то другим, помимо книг, часов и школы, что Захару когда-нибудь захочется чужих поцелуев и объятий, что однажды он, Егор, встанет на второе место, что однажды Захар просто не спросит его мнения. Девчонки прошли мимо Егора, и тогда Захар заметил его. Взгляд стал сердитым и холодным. Он спустился по ступеням и подошел к Егору, который догадался, что смутил его. Молча они направились в книжный магазин для покупки учебного пособия по игре в шахматы. Егор пытался что-то говорить, пока Захар плелся рядом, иногда пиная куски плотно сбитого снега. В магазине Захар молчал, только все кивал согласно, уже не выражая тех чувств к Егору, которые выразил вчера вечером, и Егором овладевала страшная штука — ревность. Прямо к той противной девчонке в лохматой и неуклюжей шубе. И глазища у нее огромные, как у стрекозы, зло подумал он, расплачиваясь за книжку. И голосок такой гундлявый, прямо мерзость. Он принял сдачу из рук кассира-женщины и мельком глянул на ее лицо. Вдруг лицо Эммы всплыло у него перед глазами. Ее глаза и ее рот с чувственными губами, ее низкий голос, который так сильно ему нравился. Нравился… Они вышли из магазина, и он предложил Захару погулять по парку. И тогда, во время прогулки, он заговорил с ним об Эмме. Захар все больше слушал, отворачиваясь в сторону и смотря на прохожих. А потом прямо в лоб спросил Егора: — Вы поженитесь? Егор запнулся. — Не знаю. Он правда не знал. — А почему ты спрашиваешь? Захар только пожал плечами. — Тебе не нравится Эмма? Мне то что, буркнул в шарф он. — Она тебя не обидит. — Еще бы. Они все шли по парку, и Егору было трудно дышать, даже здесь, на свежем морозном воздухе. — Тогда ты будешь всегда жить с нами, — брякнул Егор и испугался. Он совсем не то хотел сказать, но получилось то, что получилось. Захар поднял на него глаза. — В смысле, в смысле… — совершив страшную ошибку, Егор все не мог подобрать подходящих слов и вдруг перевел тему, спросив Захара о той девчонке. Нет, не нравится, пробубнил тот в ответ. — Послушай меня, Захар, ты не должен стыдиться того, что тебе кто-то нравится. Мне в твоем возрасте тоже нравились девочки, и это нормально. Из этого и состоит жизнь, мы кому-то нравимся, нам кто-то нравится, иногда это все не совпадает и это очень грустно, но так задумано природой. — Я знаю. — Я не прошу тебя рассказывать мне все. Просто я не хочу, чтобы ты замыкался в себе. — Я знаю. — Мне бы хотелось, чтобы даже в твоих делах… хм… с девочками, ты мне тоже доверял, как во всех остальных. — Я знаю. — Я не желаю тебе зла. — Я знаю. Егор вздохнул. Было непросто. Да собственно, что тут вздыхать? В детстве он был точно такой же упертый и упрямый. Может быть, даже и сейчас. Если только самую толику? Он снова вздохнул. Странная и необъяснимая штука, он преподает в университете, каждый день общается с молодыми ребятами, заставляет их не бояться и говорить, заставляет их побороть внутреннюю тишину и у него это неплохо получается. Он отлично знает, что он хороший преподаватель. А тут… Он едва с мыслями собирается, чтобы поговорить с Захаром. Он даже не представляет, как можно легко и просто сказать ему: «Я тебя так сильно люблю, что у меня в душе все переворачивается. Я так сильно тебя люблю и хочу, чтобы твоя жизнь была самой счастливой». Он смотрит на него, на его шарфик и длинные ресницы, покрытые инеем, он смотрит на его покрасневшие щеки, смотрит на то, как он переставляет ноги и носками ботинок разбивает снег. — Ну ведь до Эммы тебе никто не нравился? — внезапно Захар ломает молчание. — Не нравился, — тихо признается он. — Ну вот. И мне не нравится. Та девчонка. Егор улавливает фальшивые нотки в голосе Захара и улыбается. — А может случиться такое, что Эмма тебе больше не понравится? — Думаю, все может, — нехотя признается. — Ну вот. — Что ну вот? — Ну и вот! — и Захар смеется. Они шли теперь по пустой аллее, где их встречала зимняя тишина, раскрывая свои холодные объятия. Они пускали ртом пар и ловили языками снежинки, плавно опускающиеся с голых ветвей деревьев. Как всегда, Егор купил какую-то дрянь-еду, с острым кетчупом и острыми колбасками, газировку и шоколадки. Они ели молча, поглядывая друг на друга, и когда кетчуп размазался по щекам и подбородку Захара, Егор рукой стер красные следы, после облизав свои пальцы. Захар же одарил его своей самой яркой улыбкой, на какую был способен, и продолжил есть, а Егор все смотрел и смотрел на него, безотрывно. — Ты будешь доедать? — спросил у него Захар, намекая на недоеденную булочку. Он отрицательно покачал головой и все отдал Захару. Весь вечер они разучивали шахматы и даже дважды сыграли, только играть было не очень интересно — постоянно приходилось заглядывать в книгу. И они решили играть по старинке в шашки. Егор белыми, Захар черными. — Может, завтра сходим на лошадях покатаемся? — вдруг сказал Егор, чьего «коня» «съел» Захар. — Давай! — его глаза загорелись. — И в парке есть утки! Сегодня, помнишь, видели? У теплого водоема? Покормим их? — Давай! — И сосиски острые купим? — Да! Захар уже потерял интерес к игре, перетянувшись через доску, и глядел прямо в глаза Егору. — А потом ты останешься с нами? — тихо-тихо спросил его Захар. — Ну, я же всегда с вами, — немного смутился Егор. — Нет, как раньше. Еще до Эммы. И Егор ответил, что останется. — Значит, я лучше Эммы? Егору хотелось ответить, но язык будто отяжелел, а рот набился чем-то сухим и непослушным. Он все крутил в пальцах фигурку и думал, как сказать, что его чувства к Захару значительно отличаются от чувств к Эмме, что, конечно, он лучше, потому что он его любимый мальчик, что он вся его жизнь. Но Эмма… Он опять вспомнил ее. И на секунду замер, чтобы уловить свои ощущения при воспоминании о ней. Эмма. Наверное, именно сейчас он и ощутил то правдивое, пусть и нехорошее, чувство, от которого он захотел отмахнуться, отогнать его подальше, чтобы не возвращаться в пустоту. Он уже почти открыл рот, чтобы ответить, но тут вошла мама и позвала всех к ужину. И Егор так не ответил на вопрос Захара, решив, что тот позабыл. И сейчас, спустя десять лет, когда Захару уже двадцать, он невыразимо жалеет, что так и не признался ему, что он гораздо, гораздо лучше Эммы, Лары и любой другой женщины. Ему бы стоило сказать Захару всего-то пару простых слов и, может быть, многое бы в их жизни изменилось. А на следующей неделе Егору позвонила Эмма и сказала, что уже едет к нему. Ты еще рад меня видеть, мягким тоном спросила по телефону она. Рад, ответил он, пропуская по телу волну одновременного раздражения, волнения, страха и какого-то возбуждения, которое всегда появлялось не к месту. Он открыл дверь, впуская ее. Эмма даже ждать не стала: с порога бросилась ему в объятия. И Егор забылся в жарком перемирии их тел. — Мне нравится, когда ты такой, — промурлыкала Эмма, сползая с него на свободное место на кровати. — Какой? — Ну, такой! — она хитро улыбалась, и черты ее лица чуть заострились. В свете ночника Эмма была особенно красива. — Какой? — не сдавался он. — Сексуальный, — рукой она нырнула к низу его живота и кончиками пальцев пробежалась по мышцам. Егора словно огнем обдало, только не от возбуждения. — А еще? — Горячий! — И только? — Красивый! — Еще? — У тебя красивое тело, и мне безумно нравится, как оно двигается, когда мы занимаемся любовью, как движутся твои бедра, и главное, руки. Эмма улыбалась, растянувшись на постели. И он следил, как эта довольная улыбка сползает, уступая место обычному недовольному ее выражению лица. — О господи, Егор! Пожалуйста, ты можешь хоть один раз в жизни ничего не испортить своим угрюмым взглядом? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Прекрати на меня так смотреть! Он осел на пятки и больше не смотрел на нее; теперь, с поникшей головой, он не замечает то, как она уже говорит сама с собой, как вскакивает с кровати и убегает в ванную, как выбегает оттуда снова веселая и радостная, как оказывается рядом с ним и обнимает его за шею. У меня замечательные новости, объявляет она, и он лишь послушно поднимает голову. Теперь я ведущая своей авторской передачи, радуется она. «Мое семейное счастье» — называется, добавляет она. Буду приглашать разные семьи, у которых необыкновенные истории. Класс, правда? Класс, отвечает он и выдавливает улыбку, через всю силу. «Захар спрашивал, поженимся мы?» — неожиданно говорит он не своим, каким-то глухим, словно боится чего-то, голосом. Эмма чуть ли со смеху не падает и завлекает Егора на себя, целует его в шею и гладит руками по его обнаженной спине, приговаривая: «Придумай сам, что ему ответить! Ты его лучше знаешь!» А Егор, словно деревянный, и только голос Захара стучит в висках. Следующим вечером они с Эммой стояли у маминой двери, и к этому моменту Егор уже давно перестал спрашивать у Эммы, почему они ходят ужинать только к его маме и практически не говорят о ее родителях, с которыми он виделся всего-то пару раз, и то в их глазах больше был похож на старого друга их дочери. К удивлению Эммы, он открыл дверь своим ключом и пропустил ее вперед — ему надоело прятаться и униженно стучать в эту чертову дверь. Все поглядывая на него, Эмма совсем повеселела, видимо решила, что грядут крупные изменения в его характере. За столом трещала только она: у нее было в тот день неописуемо прекрасное настроение, да и выглядела она прямо-таки блестяще в самом широком смысле: глаза, волосы, улыбка, кулон на шее и новые часики на правой руке, пускающие солнечных зайчиков по лицу Захара, который старался держать спину прямо и при этом щурил один глаз. Эмма поделилась своей новостью и накрыла ладонью его руку, а он чуть вздрогнул от этого интимного прикосновения при маме и Захаре, но не потому что жест интимный, а потому что всю дорогу он думал над тем, как же Эмма объявит новость: у нас новость или у меня новость? «У меня новость!» — сказала она, и от прикосновения ее горячей ладони к его пылающей гневом руки Егора чуть не взорвало. Ведь тем самым жестом она имела в виду, что теперь его очередь улыбаться всем присутствующим. «Я счастлива!» — с широкой улыбкой произнесла она, что его затошнило. Он перевел взгляд на маму, удивленную то ли радостью за Эмму, то ли взволнованную его внезапным и неуместным молчанием. «Мы же счастливы?» — уже вопрошала Эмма у него. «Вы же счастливы?» — зачем-то повторила за ней мама, и в ее взгляде Егор прочитал совершенно иной вопрос: «Ты счастлив?». А он посмотрел на Захара и вспомнил, как тот сказал, что ему, Егору, до Эммы никто из женщин не нравился. Тогда, на прогулке, Егор почти решился на признание, но что-то помешало; он хотел сказать Захару, что до Эммы, когда ему никто не нравился, ему было очень плохо. Одиноко. Если бы эти слова были произнесены вслух, то Захар наверняка бы спросил, а с Эммой больше не одиноко? И Егор бы не сразу ответил, постыдился бы, подумал, что просто у него давно никого не было и во многом вина лежит на нем. А потом бы сказал правду — с Эммой ничего не изменилось, он до сих пор одинок. Мне все равно, ответил он. И испортил ей настроение своим угрюмым взглядом. Они рано уехали. Возвращались молча. И Эмма все жалась к дверце машины, подальше от него. А Егора это действительно начинало забавлять: сперва Эмма будит в нем зверя, а потом вся дрожит. «Впечатлений, что ли, ей не хватает?» — впервые проскользнуло в мыслях у него. И вечером, когда они уже лежали в постели, каждый на своей половине «дыры», Эмма, словно прочитав его недавние мысли, задала ему вопрос. — А если мы решим пожениться, ты будешь спрашивать мнение Захара? Егор отложил книгу и повернулся к ней. Наверное, в эту странную минуту затянувшегося молчания больше всего ему хотелось видеть ее лицо. С каким выражением она говорит об их возможной женитьбе. — С каких пор тебя это интересует? — вопросом на вопрос ответил он. — Знаешь, я много думала. Ваша мама очень симпатичная женщина. Но по какой-то причине до сих пор одна. Да, я понимаю, у нее были проблемы с вашим отцом, но ведь прошло уже девять лет. Егор затаил дыхание. Они никогда не говорили о его маме в таком ключе. — И сегодня, после ужина, я кое-что поняла. Это ты. Ты не дал ей снова почувствовать себя счастливой женщиной. Я видела сегодня ее глаза, она только и боится, как бы ты, ее сынок, не был бы счастлив. И Захар повторяет твое поведение, потому что ты контролируешь все в своей семье, каждый шаг, вздох. Ты не рад, что у меня что-то получается на работе, потому что хотел, чтобы я была такой, какой показалась тебе в первую встречу. Ты думал, я буду всю жизнь как на интервью тебе в рот заглядывать. Пока Эмма говорила, Егору вспомнился один давнишний день. День, когда он впервые познакомился с отчимом. Сидеть у бабки и дожидаться возвращения мамы он не пожелал и слонялся по улице. Бродил рядом со школой и вот тогда он нашел свои первые настоящие приключения. На школьной площадке болталась компашка ребят, девчонки и мальчишки. Две девчонки катали из весеннего грязного и колючего снега небольшие шары, которые получались ну просто отвратительными, серыми и неровными. Когда Егор к ним приблизился, то первым делом вся компания окинула его беспокойным взглядом. Почему это не напугало? Егор часто думал об этом и не находил ответа. Бесстрашным его сложно было назвать: он боялся, но как-то особенно, страх вызывал в нем агрессию, будто укусить в ответ правильнее, чем отойти в сторону. «Какого хрена надо?» — грозно сказал один пацан, сплюнув на землю. Егор лишь смутился и ответил, что хрен нужен тому самому, и демонстративно уселся на противоположную железную балку. Рядом с тем дерзким мальчишкой Егор заметил девчонку, непонятную, в каком-то облезлом пальтишке и серых варежках, на ногах валенки с вышитыми на них белой нитью снежинками. Наверное, сама делала. Он видел, как его присутствие смущает компанию, но ему было так скучно, а возвращаться к бабке было просто невозможно. Уж лучше тут сидеть и мерзнуть. «Че катаете?» — спросил он. «Снеговика», — ответила одна из девчонок. «Весной?» Ему никто не ответил. «Ты умный, что ли?» — это к нему обратился снова тот пацан с грязным, как весенний снег, лицом и пнул носком ботинка по ботинку Егора. Между ними завязалась словесная перепалка, и Егору это невероятно понравилось, это не противная бабка, которой и слова не скажи, потому что она его родная бабушка. Ему нравилось это новое чувство превосходства, он его ощущал в своих словах и своей агрессивной интонации, его превосходство отражалось в пугливых глазах противника и зачарованных девчачьих взглядах. Но больше всего его покорил взгляд той непонятной девчонки. Не такая, за которыми он таскался по школе с чужими портфелями и тратя драгоценные деньги на мороженое. Ему хотелось смотреть на нее, и в то же время он отводил глаза. Внезапно раздался знакомый женский голос. Мама. Она звала его и махала рукой. Совершенно не вовремя. Противник усмехнулся, оскалившись: «Мамочка зовет! Беги, пожалуйся!» И Егор тут же швырнул в него снежком, не сильно. Девчонка даже не вскрикнула, только сердито стрельнула взглядом, мол, совсем сдурел. А Егор ждал ответного прыжка, уже приготовился к нападению, однако мальчишка рассмеялся, скрипуче и гулко. «Юрка», — сказал он и протянул ему руку. «Егор». «А это Катька, — указал он на непонятную девчонку рядом с собой, — а вон те, Машка, Лизка, Вадик и тоже Юрка, только мы зовем его Юрец. Но он плохо разговаривает, не все буквы выговаривает!» Тут мама снова позвала Егора, громче и настоятельнее. «Вы завтра здесь будете?» — уточнил он у ребят. Может быть, пожал плечами Юрка, но Егору послышалось в его голосе согласие. Он удалялся в сторону дома, но все-таки украдкой оборачивался на этих странных, неизвестных, непохожих ни на одного из школьных приятелей ребят. И краем глаза заметил, что та девчонка смотрит ему вслед, прямо в спину; и от ее взгляда ему не то плохо, не то хорошо — как-то жутко неловко и щеки пылают, и сердце стучит, и ладошки вспотели, и, кажется, колени чуть трясутся. Чуднò! Напоследок он обернулся и увидел только их удалявшиеся спины, почти похожие на тонкие худые фигурки маленьких человечков. Мама встретила его со всей строгостью, схватила за локоть и потащила куда-то в сторону остановки. «Мы не домой?» — спросил Егор, подразумевая ту съемную комнатушку, в которой они теперь жили. Нет, не домой, быстро ответила она. И добавила тихим голосом, чтобы Егор поосторожнее с той компанией ребят был. «Почему?» Детдомовцы они, пояснила она. «Это разве плохо?» Не для тебя, а для них. И больше она ничего не сказала, лишь пообещала, что сейчас познакомит его с одним очень важным человеком, очень хорошим человеком. Честно говоря, Егору вовсе не хотелось ни с кем знакомиться, а когда мама еще и уверила его, что с этим человеком их жизнь изменится, он вообще загрустил: куда больше-то их жизнь должна меняться? Вот если бы мама ему сказала, что они будут жить только вдвоем и подальше от отца, бабушки, от всей той грязи, в которой они с утра до утра барахтаются, то он бы обрадовался. Они сели в автобус и доехали до самого центра. На остановке к ним, точнее к маме, сразу же прицепился неизвестный дядька, и Егор напрягся. Ему не нравились неизвестные мужчины, оказывающие сальное внимание маме; эти мужчины все как один были похожи на дружков отца, что сидели круглыми сутками у них на кухне, опрокидывая стакан за стаканом. Он ненавидел этих мужчин, с их красными рожами и жирными губами, от них воняло вечным перегаром и дешевым табаком. Его тошнило от таких мужчин. И этот мужик тоже улыбался маме, даже чуть приобнял ее, и он моментально почувствовал, как кровь приливает к лицу и сжимаются кулаки. А потом он нагнулся к Егору и протянул руку для приветствия. Тогда Егор сумел полностью разглядеть мужика: лицо неприятное, грубое с морщинками, гладко выбритое и пахнущее лосьоном, что его от запаха передернуло. Этот мужик был значительно старше мамы, старше отца! — Привет, Егор! — голос у него тоже грубый, низкий. Егор поглядел на маму, на ее встревоженное лицо, и тревога на нем была особой: мама сильно волновалась, но в глазах нежность. Нежность не к Егору, а к мужику. И Егора затрясло, он в миг все уяснил для себя. Он оскалился, глядя на дружелюбно протянутую руку. — Давай с тобой знакомиться! Меня зовут Роберт! — мужик не сдавался, продолжая предлагать ему большую руку. Кажется, Егор даже зарычал. — Ну же, не бойся! Я тебя не обижу, Егор. Егор весь сжался от злости, ощущая, как стягивается в упругий комок тело, как сводит руки, и как тяжелеют все внутренности. Он крепче сжал челюсти и уставился на незнакомца, как всегда молча. И неотрывный мужской взгляд его злил еще больше. Тот улыбнулся, противно мягко, противно ласково, противно, противно! — Ох, ну и волчонок же ты, Егорка! Затем мама отвела Егора подальше и отчитала за несносное поведение. «Да кто он такой?» — закричал он. И мама принялась рассказывать ему, кто теперь им этот Роберт. Слушая ее, у него задрожала нижняя губа, а в глазах замельтешили точки. До него частично доходил смысл фраз «теперь мы будем жить вместе с Робертом», «Роберт нас очень любит», «ты можешь звать Роберта отцом, но он на этом абсолютно не настаивает». — Я ненавижу его! — закричал Егор. — Ненавижу этого старого козла! Мама больно его тряхнула и прилюдно ударила ладонью по губам. — Хватит мне концерты устраивать! — зашипела она, сверкая глазами. — Тебя никто не спрашивает! Мы будем жить с Робертом, хочешь ты этого или нет! Он помнил жгучий ветер, бьющий в лицо, мокрые хлопья снега весеннего, жижу под ногами. Помнил, как в груди было тяжело, помнил, как Роберт бежал за ним, выкрикивая его имя. Егор еще несколько секунд смотрел на Эмму, на ее рот, на эти губы, вытягивающиеся в холодных словах, и ощущал, как внутри беспокойное и тревожное существо затихает, сворачивается клубочком и засыпает, ненадолго, конечно же, но все-таки засыпает. Он кладет книгу на прикроватную тумбочку, выключает ночник и отворачивается. — То есть таким образом ты ушел от разговора? — изумилась Эмма. — Нет, Эм, не от разговора. А от тебя. — Ублюдок! — мгновенно ответила она и тоже отвернулась. Он проснулся раньше будильника. Не приготовив завтрака и не выпив кофе, уехал в университет. Он дал ей время, тем самым надеясь, что она поступит верно. Он не стал задерживаться после всех занятий и сразу же поехал к себе домой. Чемоданы уже стояли у двери. — Отвезешь меня, — зло плюнула она. Без единого слова Егор спустил ее вещи к себе в машину и точно также без единого слова вручил ее родителям. «Ублюдок!» — было последнее слово Эммы в его адрес. Так закончился их роман, оставляя после себя горький привкус жалости. Егор вернулся к себе и долго слушал пластинку с «Autumn leaves», как безжалостное напоминание того, что все в жизни не вечно. А потом, ближе к утру, сорвался с места и буквально летел по дороге. Никто не расслышал его появления, ни мама, ни Захар. Бесшумно он проник сперва в мамину спальню, задержав на ней короткий взгляд, после вошел к Захару, как всегда раскинувшемуся и раскрытому. Расправил одеяло и поправил под ним смятую подушку. Захар даже не пошевелился. Постояв у кровати, Егор направился к окну. Рассвет уже рассекал небо, яркий, неотступный и несокрушимый. Егор прищурился. Все правильно. Все так и должно было быть.