Я буду помнить

      Егор размышлял о письме. Ему необходимо было написать о своей первой любви, пока на другом конце страны она ждала его ответа. Он клятвенно держит слово и не читает ее письма, до тех пор, пока не отправит своего.       Только вот что он мог написать? Была ли Эмма его первой любовью? Нет, разумеется, нет. Но любил ли он Эмму?       После расставания они больше не виделись, и Егор все слушал свое сердце, что оно подскажет. Но оно предательски молчало, и в этой сердечной тишине снова просыпалось тревожное существо.       Эмма один раз в неделю — среда — улыбалась с экрана телевизора. Ее авторская передача «Мое семейное счастье» выходила в утреннем эфире, когда Щегловск просыпался и встречал новый день. Лицо Эммы, ее улыбка и низкий чувственный голос. Егор тоже смотрел ее программы — два раза. Эмма брала интервью у различных людей, сидя за тем же самым столиком у окна, где когда-то они снимали и его интервью, где Егор протянул ей свою раскрытую ладонь и позвал за собой. В первую передачу она несколько раз повторила, глядя в камеру, что за окном вид на Щегловск просто фантастический. На этих словах Егор прикрыл глаза, и воспоминания закрутились у него в голове, хорошие и плохие: их первый поцелуй в его машине, ее смех на его шутки, ее теплые ладони в его руках, ее ноги у него на коленях, ее шаги по квартире… ее недовольное лицо и вечная скука рядом с ним, влюбленность, превращающаяся в заточение. Егор не мог врать себе, что при виде Эммы ничего не чувствует. Чувствует. А еще, смотря на экран телевизора, он думал, могло ли сложиться у них все по-другому. Однако во второй передаче Эмма дала ему ответ, твердый и решительный: «В моей жизни были мужчины, но ничего серьезного не происходило, потому я, наверное, все еще жду чего-то более значимого, весомого, что ли?» Егор как раз завтракал и после ее слов он выбросил еду в мусорное ведро, а горячий и ароматный кофе вылил в раковину. Он впился пальцами в столешницу до побеления костяшек и отпустил только тогда, когда белые круги перестали пульсировать под закрытыми веками. Больше эфиров Эммы он не смотрел. Правда, вскоре, раздался тревожный ночной звонок, и Егор не сразу сообразил, чье имя светилось в темноте. «Эмма?» — осторожно спросил он, но она сразу же скинула звонок. Он несколько раз перезванивал ей и отправлял сообщения, даже собрался ехать к ней, только куда? Потом она все-таки перезвонила и сообщила, что просто набрала его номер по ошибке. «У тебя все в порядке?» — спросил он, и она ответила, что все просто замечательно.       В следующую среду — после ночного короткого разговора — утром он включил телевизор и вместо Эммы увидел кадры какого-то нелепого сериала. Через своего знакомого Егор узнал, телепередачи Эммы «Мое семейное счастье» больше не существует: у нее несказанно низкие рейтинги, а искусственная жеманность ведущей раздражает многих телезрителей, пишущих гневные отзывы. Хотел ли Егор чем-то помочь ей? Наверное, первые полчаса после разговора со знакомым, а потом… Потом он остановил себя. Чем один одинокий мужчина может помочь другой одинокой женщине?       Любил ли он Эмму?       Любил ли он Эмму?       Егор скомкал лист. Очередной. Не выходило написать красивой истории о любви.       Что подумает о нем она?       Еще была Лара… Хотя почему была, она и сейчас есть, просто их связывают другие чувства.       Егор помнил, как Лара появилась в университете, и как он сходу определил для себя, что влюбился… в красоту. Не в Лару. Как он замирал, глядя на нее. Его всегда сражала красота, такая чистая, естественная, без всяких примесей. Однажды он поймал себя на мысли, что сравнивает ее с картинной галереей, где находятся самые известные полотна, и он может только осторожно передвигаться среди экспонатов, почти не дыша, и восторженно разглядывать застывшую в человеческом искусстве природную красоту. Он бы и не посмел приблизиться к Ларе; порой ему казалось, что ее присутствие делает его жизнь светлее и теплее, наполняет чем-то, что у него однажды вырвали силой и с кровью.       Ему тогда стукнуло тридцать один, когда Лара защищала кандидатскую. Егор тогда возил ее в Москву в Литературный институт на защиту. Лара скромно сидела на заднем сидении его машины и все время перечитывала работу. Гордиевский тоже был с ними, рассказывал какие-то несмешные байки из своей молодости. Егор слушал его в половину уха и думал о своем. От Щегловска до Москвы всего нечего-то, три-четыре часа неспешной езды, но время с Гордиевским Егору показалось бесконечным.       Лара выступила блестяще, правда, ее волнение было слишком заметно: она так раскраснелась и, по всей видимости, горела, что небрежным жестом ладони прикладывалась то ко лбу, то к шее. Когда аудитория ей зааплодировала, внутри Егора пробудились хорошие чувства — гордость и уважение. Он с такой силой хлопал в ладоши, наверное, для того, чтобы Лара слышала только его аплодисменты и ничьи другие. Странно, подумал он в этот миг, с Эммой ничего подобного он не встречал; с Эммой он ощущал себя как на вечной пороховой бочке, постоянно ожидая взрыва. А от Лары веяло нежностью и спокойствием. Когда она спустилась с кафедры и вернулась на свое место, рядом с Егором, то Гордиевский протянул к ней руку и заочно поздравил с прекрасной защитой. Она улыбнулась ему в ответ, и их взгляды с Егором встретились. Это длилось недолго, секунду-другую, она первой отвела взгляд, а Егор остался с тяжелым чувством. Давно забытое, чувство домашнего тепла и счастья, когда еще был жив отчим. Прямо в аудитории, во время чужой защиты, ему стало холодно и захотелось, подобно какой-то пустой и разбитой лодке, прибиться к живому берегу. Все остальное время он провел, внимательно слушая чужие выступления и следя за собственным телом, чтобы оно ненароком ни на миллиметр не приблизилось к Ларе.       После защиты Гордиевский сразу же направился к себе в номер гостиницы, и наверняка, моментально уснул, потому как очень устал трепаться без умолку. Егор же с Ларой решили пешком гулять по вечерней Москве. В Москве Егор бывал часто: командировки, научные конференции, книжные встречи, иногда брал с собой Захара. Однако вдвоем с Захаром чаще всего они выбирались в Москву просто так, в выходные или на праздники. Егору нравилась Москва, особенно как она выглядит — большое суетное животное, вечно передвигающееся на тяжелых лапах и куда-то спешащее. Иногда он задумывался — а не переехать ли в столицу? Но вопрос так и висел в голове ненужной информацией, потому что переезжать из Щегловска он никуда не собирался: здесь был дом и здесь жили воспоминания, воспоминания о людях, которых уже не было.       Может быть, дело было в самом вечере. По-весеннему теплому, насыщенному, еще не остывшему от ласкового солнца, у Егора даже спина все еще была горячей, но ему лень было снимать легкую куртку и нести ее в руках. Они медленно возвращались в гостиницу, и Лара несла в руках небольшой букетик цветов, купленный Егором в честь защиты кандидатской. То ли вечер стал таким маслянистым, густым, что все полоски фонарного света слились в одну, будто глаза Егора застлало пеленой, то ли опускающиеся сумерки оседали на волосах Лары, окрашивая их в оттенок вязкого гречишного меда и распространяя запах по воздуху. Егор уловил эти знакомые нотки луговых трав, согретых за день летним зноем, запах сухой травы, запах загорелой кожи, запах соленого озера, остающийся на телах… Зачарованный, почти обессиленный, он ощущал, как практически падает в ее объятия, как он несется навстречу ее теплу, ждущему взгляду и приоткрытым мягким губам; как ее свободная от букета рука осторожно ложится ему на затылок, путается в волосах, притягивает. Еще до того, как их губы должны сомкнуться в поцелуе, а его руки должны обнять ее, Егор поймет, как он изголодался, словно бедный раненый волк, шныряющий в лесных трущобах в поисках тихого и безопасного места, как он безвольно готов сейчас рухнуть в первые ласковые руки незнакомки, лишь бы пожалели, пригрели, накормили…       — Извини, — говорит он, мягко отстраняясь, — этого не должно было произойти.       — Дело во мне? — испуганно шепчет Лара, а в больших добрых глазах как бешенная мечется надежда.       Больно, невыносимо больно говорить ей, что дело в нем, а не в ней. Больно осознавать, что он может изуродовать ее жизнь. Больно признавать, что он не намерен трогать ее красоту руками, что путь любви для него закончился давным-давно и что теперь у него только одни воспоминания, которые он изо дня в день черным прахом просыпает сквозь пальцы.       — Я заметила, что ты в некоторые моменты… Не знаю, какой-то другой… И этот твой взгляд, он меня волнует… — отзывается Лара.       От ее слов он вздрагивает. Так вот оно что! Вот о чем твердила ему Эмма.       — Ты боишься меня такого?       — Нет, что ты!       Лара слишком добра. Она снова делает к нему шаг, но он качает головой и отступает. Не надо, бормочет он, я не могу.       Она все понимает, по крайней мере, ему так кажется.       Оставшись один, он достал пачку с двумя последними сигаретами. И последовательно выкурил одну за другой. Этого было мало, не хватило остановить гул в голове, будто вырвавшийся на свободу рой пчел. Не думая о надвигающейся ночи, он отправился на поиски сигарет.       Эмма и Лара. Что бы стало, если бы Лара встретилась ему раньше Эммы? Что бы тогда было? Почему Эмма встала на пути у Лары? Почему Лара уступила ей?       В мерцающих отблесках ночных улиц мерещилась Эмма, красивая и самоуверенная, с кошачьими глазами; она, как будто сильный электрический разряд, ударила Егора прямо в мертвое сердце и вернула его к жизни. Без нее он парил где-то между настоящим и прошлым, забыв, что он мужчина. Она больно с ним поступила, но с болью пришла жизнь. Пока больно — живешь… «Эм-ма», — он произносит ее имя вслух, губы плотно и грубо сперва смыкаются и точно так же выпускают последний звук. «Эмма» — ее имя не оставляет выбора, ее имя требует произносить его твердо и решительно, в нем нет жалости, в нем нет сочувствия.       Любил ли он Лару? Разумеется, нет. Рядом с ней он пожелал ее жалости, словно в нем говорил беспомощный мальчишка, которого мать тащит по промозглым улицам Щегловска то к бабке, то к пьяному отцу домой, то на знакомство с отчимом. Ему бы лишь отдышаться в объятиях Лары на одно мгновение и снова бежать куда- то вперед. «Ла–ра» — язык на миг касается неба, возвращаясь назад и пропуская все гласные с выдохом из легких. «Лара» — имя из старого тургеневского мира, полного томных взглядов и прерывистых вздохов; мир, которым Егор зачитывался подростком у книжного стеллажа отчима, мир, в который однажды приоткрылась завеса и гулко захлопнулась, едва Егор успел туда заглянуть.       Сигарет он так и не купил той ночью, однако приобрел друга — Лару.       Они вернулись в Щегловск, и первым увидев Захара, Егор все понял. «За–хар» — звук свободный, без препятствий, как выдох облегчения, когда вместе с последним слогом расслабляются плечи и закрываются глаза.              Егор мог написать много писем на тему своего нелегкого и совсем недетского детства и бесподобного отрочества, когда он дышал другим, напряженным, словно искрящимся воздухом. К своему сожалению, он многое узнал о диких и жестоких улицах, которые не взращивали подростков, а растирали, словно зерновые жернова, в пыль. Егор с легкостью мог бы написать письмо о том, с каким трудом ему удалось выбраться из грязного мира, но о первой любви писать было слишком сложно. Наверное, потому что в те времена она походила на умирающие тусклые вспышки разряженного фонарика в кромешной темноте или на крошечные островки земли посредине опасно бурлящего океана — как тьма поглотила свет, а вода землю, так и его любовь поглотило жадное время.       Как-то раз мама сказала, что она начинает забывать прошлое. У меня и так-то память всегда была не очень, поморщилась она, а с возрастом еще хуже. Егор удивился: все его воспоминания хранились в голове, как в самой большой мировой библиотеке книги — каждая на отдельной полочке и обязательно датированная и подписанная. Он даже не путался в своих стеллажах. Описывая свою память, мама сравнивала ее с мимолетными картинками, или скорее фотокадрами, на которых крупным планом изображены самые яркие фрагменты: цвет, настроение, тон, чувство. Иногда Егор ее поправлял и говорил, как все было в действительности. Ну да, ну да, качала она головой, соглашаясь. И потому если бы Егор в своем письме написал, что ничегошеньки не помнит о своей первой любви, то солгал бы. И в первую очередь себе. У его воспоминаний была сила! И Егор боялся этой силы — она в одночасье могла увлечь его за собой в глубины отчаяния, где кружит черными крупицами пыль. Вот тогда бы он никогда уже оттуда не вернулся. Неужели имеет смысл писать в письме о встрече с Эммой в двадцать восемь лет или о встрече с Ларой в тридцать один? И чем же ты занимался до двадцати восьми, наверняка, спросит она? И он без всякой радости напишет что-нибудь бессвязное. Нужно ли это? Нет.       Он помнит, как два года назад впервые сел за свой последний роман, который пишет по сей день. Как долго думал, с чего начать первую главу, с какого воспоминания начать перекладывать собственную жизнь на бумагу. Он замер в ожидании ловить острые, словно уколы, отзвуки прошлого. Ему нужно снова погрузиться в тот опасный океан, где еще держится на одном волоске надежды крошечный островок его счастья, его первой любви. Погружается медленно, с оттяжкой раздвигая волны памяти, и вот вода захватывает его целиком. Он закрывает глаза — она рядом, открывает — все тоже… Он помнит ее не взрослой девушкой, а той девчонкой в непонятном пальто. С первой встречи с детдомовскими ребятами начинается первая глава его романа… Он переписывал его бесконечное количество раз, неизменной оставалась первая глава. Изменилось бы что-нибудь, не встретив он ее? На этот раз Егор не думал о себе и о переменах в своей жизни, он думал о ней — изменилась бы ее жизнь, если бы она не встретила его? Зачем он тогда влился в их строго ограниченный круг? Зачем на следующий день после знакомства пошел снова искать эту компанию? Так невыносимо много «зачем», что ответы не умещались ни в голове, ни в романе.       Еще год назад, когда Захар учился на первом курсе, они с Егором сидели на полу гостиной в квартире над липами: Захар читал учебники, а Егор украдкой писал роман, держа ноутбук на вытянутых коленях. Спустя какое-то время он встал и направился в кухню за стаканом воды.       — Тебе принести? — крикнул он Захару.       — Ага.       Вода медленно наполняла стакан, и в этом переливающемся звуке утонул вопрос Захара: «У тебя же на ноутбуке интернет есть? Я гляну кое-что?»        Егор дернулся с такой силой и резкостью, что наполненный стакан шлейфом потянулся за ним и, соскользнув со стола, ударился о пол. Все остальное Егора уже больше не волновало, он влетел в гостиную и, опустившись на колени, выхватил ноутбук из рук оцепеневшего Захара. Я ничего не видел, я ничего не видел, только и твердил тот. Поздно спохватившись, Егор сообразил, как гадко поступил — он бросился к Захару и сдавил его в объятиях, повторяя «прости». «Все нормально», — приглушенно произнес Захар. Вдвоем они сидели на полу и неловко обнимали друг друга: Егор с поникшей головой, уткнувшись Захару в выемку на плече, и Захар, ничего не понимающий, но с каким-то трепетом поглаживающий братскую спину. Вскоре Егор все-таки взял себя в руки и еще раз, более сдержанно, попросил прощения, после чего ушел к себе в комнату.       Ночью Егор не спал и знал наверняка, что Захар тоже не спит, — кожей чувствовал его открытый взгляд. Боже, как же он испугался! У него чуть сердце не выскочило из груди, даже сейчас пробивала редкая дрожь при представлении того, что Захар мог прочесть. Егор накрыл ладонями лицо, ему хотелось укрыться сильнее, раствориться в густом мраке комнаты. Сквозь тишину он услышал тихие шаги, ровные, спокойные, нацеленные. Они остановились в дверях его комнаты, и он едва постучал по незапертой двери:       — Егор, ты не спишь?       — Нет.       — Можем поговорить?       Егор кивнул, но позже сообразил, что в темноте жест почти не различим. Он сел, спустив ноги с кровати. Рядом присел и Захар.       — Я не знал, что ты пишешь новый роман.       Егор постарался рассмеяться и сделать тон более дружелюбным:       — Я всегда что-нибудь да пишу. Такой уж я.       Молчание давило. Глаза привыкали к телесным очертаниям Захара, и Егор уже начинал различать его движения: нервозное заламывание пальцев и покачивание одного колена из стороны в сторону.       — Я даже не успел ничего прочесть, — он вздохнул. — Только так…       — Что?       Захар тяжело выдохнул:       — Там было что-то про Эмму.       Было.       — Егор, скажи мне, пожалуйста, только честно. Это из-за меня вы тогда с ней расстались?       — Нет, разумеется, нет!       Егору даже полегчало от того, что Захар спросил именно это. Он ждал других, более ужасных вопросов.       — Вы же любили друг друга.       — Не совсем так. Нравились. Имели притяжение друг к другу, так будет правильнее.       — Значит, я не виноват, что вы расстались?       — Ну, говорю же, что нет, — и Егор обнял Захара за плечи, напряженные, как мяч надутый тяжелым воздухом, но потом Егор ощутил, как он едва уловимо ластится ему под руку, и по телу расплылась волна заботливой нежности, прямо как в былые времена.       — Просто мне всегда казалось, что из-за меня ты одинок.       — Одинок?       — Да. Помнишь же, каким эгоистом я был в детстве?       — Эгоистом? Ты им никогда не был.       Захар отодвинулся и полностью взобрался на кровать, укладывая себе на скрещенные по-турецки ноги подушку, и принялся водить по ней ладонями — он нервничал. Мне никогда не нравилась Эмма, начал он. Я втайне всегда надеялся, что однажды вернусь из школы и найду тебя у нас дома, одного, и ты останешься с нами навсегда, ну или заберешь меня к себе. Мне хотелось, чтобы мы по-прежнему гуляли вдвоем, играли, в общем, проводили все время вместе. Не только без Эммы, а вообще без кого-либо третьего, понимаешь? Мне всегда тебя было мало.       — Понимаю, — выдохнул Егор и коснулся руки Захара, теплой и родной. — Ты ни в чем не виноват. Просто так получилось.       — Да, но ты больше никого не встретил, ни с кем не встречался. Я боюсь думать, что все это из-за меня.       Егор хотел его перебить, успокоить, что он глубоко ошибается, ведь дело действительно в том, что ему больше и не хотелось с кем-то встречаться, но Захар продолжал говорить, нервно сжимая его руку своими пальцами.       — Мы говорили с мамой, и она тоже считает, что у тебя должен кто-нибудь появиться. Тебе всего тридцать семь…       — Вы обсуждаете меня с мамой? — хохотнул Егор, что чуть не упал с кровати, но Захар удержал его за руку.       — В хорошем смысле. Ты больше всех заслуживаешь иметь настоящую, свою семью.       — Ты и есть моя семья, Захар, — он прикоснулся кончиками пальцев до его щеки, еще пока безбородой и юношеской, не знающей горя и печали. Как ему объяснить, что вся цель его жизни — делать так, чтобы горькая сторона жизни не дотронулась до Захара.       — А если я влюблюсь?       — Это будет прекрасно!       — А если я не хочу влюбляться? — вскинул голову Захар.       — Что за глупости ты говоришь?       — Ведь тогда у меня будет другой близкий человек, ближе, чем ты. А я этого не хочу.       Без всяких слов Егор притянул к себе Захара и разрешил ему на один вечер побыть маленьким мальчиком; взял на себя его страхи и пока ерошил ему волосы на затылке — отчетливо понимал: раз он уже боится влюбиться, значит, все скоро произойдет. Они уже на пороге.       Когда Захар вернулся к себе в комнату, Егор включил ноутбук и принялся перечитывать первую главу. Глаза забегали по строчкам, возвращая в тот далекий год, в то далекое весеннее утро, когда он убежал после школы искать новую компанию друзей, и нашел все на том же месте и все тех же: Юрка, Катька в том же непонятном пальто, Лизка, Машка и Вадик, недоставало Юрца, кажется. Машка и Лизка, как и прошлым днем, катали грязного снеговика, на этот раз нового и большого — оставалось скатать только голову. Егор присоединился к ним, и уже катал другого снеговика вместе с Катькой, у которой были такие маленькие руковички, все в крошечных кристалликах снега. Она все время хлопала ладонями, стряхивая с них снег, и пыталась спрятать растрепавшиеся темно-русые волосы обратно под шапку. Он хорошо помнит свой жест — как он снимает свои варежки и помогает убрать ей волосы, чуть-чуть влажные. Помнит ее растрескавшиеся алые губы и горячее дыхание, вырывающееся облачком пара. Помнит, когда они водрузили голову снеговика, он побежал домой к бабке и застучал в ее дверь так рьяно, что она, наверное, там перепугалась ко всем чертям. «Вернулся, гаденыш!» — она схватила его за воротник, но Егор ловкий и смелый, изворачивается и прямо в башмаках бежит в кухню, хватает две морковки, что покраснее и покрупнее, и шмыгает в неуспевающую закрыться входную дверь под бабкин крик: «Ах ты, сукин сын, мою морковку воруешь!». Ослепленный внезапно возникшей откуда-то из глубин живота радости он мчится через дворы к Катькиному и его снеговику, он даже смеется на бегу — надо же, как смешно звучит, их с Катькой снеговик! Он вбегает на площадку и застывает, сбитый с толку.       Какой-то мальчишка, старше ребят лет на пять-шесть, распинывает снеговиков; в его подростковых движениях совершенно неподростковая злость. Егор приближается, он встречается с чужой злостью в глазах и чувствует, как и в его собственном взгляде загорается ненависть. Рядом плачет Машка, она рыдает так самозабвенно, что Лизка тоже начинает рыдать. Из кармана Егор достает морковки и с сожалеющим видом протягивает их девчонкам, ведь он хотел как лучше, чтоб снеговики получились настоящими, с красными носами, а теперь одни колобки от них остались. Машка берет морковку и принимается ее грызть, а Егор от удивления рот раскрыл. «Это нос!» — шепчет он. «Какой нос?» — сквозь слезы отвечает Машка и дает вторую морковку Лизке, которая тоже тянет ее в рот. В отчаянии Егор глядит на Катьку, молчаливую и тихую; она смотрит на него… и все понимает. И Егору кажется, что одними глазами она просит его молчать, не отбирать у них эту неожиданную радость. А тем временем злой мальчишка, разрушив всех снеговиков, толкнул со спины Егора в колючий и грязный сугроб и, подхватив под локоть Катьку, прорычал ему прямо в лицо, чтобы больше Егор не встречался у них на пути, иначе он его, как этих снеговиков, уничтожит. Егор уже готов был пустить в ход кулаки, но колючий снег не хотел отпускать его; он карабкался ногами и руками, но все тщетно. Он помнит, как молчаливая Катька все глядела на него через плечо и слегка покачивала головой. Тогда он рассердился на нее, что смела смеяться над ним, беспомощным из-за дурацкого сугроба, и даже не догадался, что она хотела этим сказать — «не ищи нас больше». Если бы он только послушался ее! Однако Егор был слишком упрям, таким упрямым, что когда Юрка украдкой протянул ему руку помощи, оттолкнул ее. «Ты, Егор, не обижайся. Это все Леха, он не разрешает нам дружить с «домашними». «Домашние?» — переспросил Егор. «Домашние — у кого есть родители. У нас их нет, потому мы всегда должны быть вместе, а тебе среди нас места нет!». И Юрка галопом кинулся догонять остальную компанию.       Егор был слишком упрямым. Ему хватило упрямства разбить этот круг и схлестнуться с Лехой. И пока все следующие годы будет идти война, в глазах Кати Егор будет видеть только один-единственный взгляд, направленный на него: ее и Егора связывает тайна, которую никто и никогда не узнает.       Егор еще раз подумал, прежде чем писать на чистом листке про первую любовь. Он не позволил читать Захару свой роман, потому что тот мог узнать его тайну. И по той же причине он не может написать письмо о первой любви — на каком-то внутреннем, подсознательном уровне он боится, что и письма кто-нибудь сможет прочесть. Это то, что он уже много лет хранит, и даже сейчас, когда он держит в пальцах ручку, а на столе лежит чистый лист, затылком он ощущает Катин взгляд, а на плече ее ладонь.       В письме он написал об Эмме и Ларе, а про первую любовь попросил больше его не спрашивать. Он должен оставаться честным с самим собой, с Катей и незнакомкой, с которой вступил в старомодную дружбу по переписке. И прежде всего он должен оставаться честным с Захаром.