Я буду помнить

      

Вечер

             В безликой толпе она сразу же различает знакомые черты. Увидеть его снова означает дать слабину, признать, что трещина замазана по-дилетантски и вот-вот пустит мелкую паутину отростков.       Он не изменился. Все тот же взгляд и та же улыбка, на сей раз приклеенная нарочито вежливо.       — Спасибо, что нашла время прилететь. — Они пожимают друг другу руки, как сделали бы это очень старые приятели, давно не видевшиеся. — Это очень важно.       Милена кивает головой, сказать что-нибудь стоящее у нее не получается, да и что вообще в таких случаях говорят? Молчание — золото, а ее появление в Щегловске — уже неслыханное событие для ее размеренной жизни.       Они выходят на парковку, садятся в машину. С собой у нее всего одна небольшая дорожная сумка, она налегке. Честно говоря, до самого конца она была уверена, что ее встретит Ульяна, ведь все-таки они договорились об этом по телефону заранее, но втайне, разумеется, ждала иного. Встречи с ним в любом случае не избежать, потому он здесь, рано или поздно.       За вечерним окном мелькает Щегловск. Незнакомый, и вместе с тем известный до кончиков антенн на крышах домов. Щегловск, Михайловск, Приморье — словно из одного теста слеплены руками одного мастера; проспекты, переулки, главные дороги, по обе стороны шеренгой разбросаны высотки, в каждой продуктовый магазин. И люди, с уставшими глазами и безвольными руками тащат на себе груз повседневной рутины. Иногда кажется, что если уснуть в Михайловске, а проснуться в Щегловске или в любом другом городе, то разницы и не заметишь. Впрочем, многие уверены, что жизнь с чистого листа можно начать хоть откуда.       Автомобиль съезжает с главной дороги в темный проулок, плавно тормозит. Захар еще держит руке на руле.       — Мы приехали? — взволнованно спрашивает она.       — Да, — стряхнув с себя оцепенение, отвечает он.       В этой удивительной квартире они одни, вдвоем. Но присутствие третьего она ощущает кожей, как взгляд в спину. Память о его взгляде слишком свежа.       В тот вечер они с Цветковым уже готовились ко сну. Милена в кровати под одеялом, имея на то законное право, блуждает взглядом по супругу. Как он медленно с телефонной трубкой, прижатой к уху, передвигается по комнате, сперва правая нога, затем левая, поглаживает подбородок — он всегда так делает, когда вопрос стоит его внимания. Она неплохо выучила его повадки и желания, когда лучше всего вставить слово, а когда лучше и помолчать. В Приморье им осталось пожить недолго; едва Саша уладит свои дела, они уедут в Москву. Все еще болтая по телефону, он укладывается рядом с ней. «Извини!» — беззвучно одними губами шепчет, извиняясь за поздние рабочие разговоры в постели. Легкое прикосновение к ее ноге, скрытой плотным слоем одеяла, его ладони, красивой, холеной, не у каждой женщины такие ухоженные руки. Это не неожиданная ласка, а успокаивающий жест, так успокаивают нервных людей, хотя с Сашей Милена совершенно забыла, каково испытывать тревогу, страх и прочие портящие настроение чувства. Еще с пару минут она пристально смотрит на мужа, впечатывая в себя его образ: как обычно на правой стороне кровати привлекательный мужчина, по всем брачным документам принадлежащий ей одной. Как же это мило и, пожалуй, романтично! Кроме того, и ему тоже нравится, когда она смотрит на него вот так, ему льстят такие взгляды, возвышают его над всеми остальными. Он улыбается ей, она ему; обмен любезностями. Доброй ночи! Она переворачивается на левый бок, показывая ему свою беззащитную и оголенную спину, и закрывает глаза. Через несколько минут он проделывает то же самое. Ой, прости, милая, кажется, я случайно отхватил себе одеяла больше и раскрыл тебя? Ничего страшного, нам нужно купить второе, для каждого. Слушай, а это ведь замечательная идея!       В этой теплой и шелковистой постели ей невообразимо уютно. И что не мало важно — спокойно. Такого спокойствия она не чувствовала, наверное, никогда. Удивительно! Саша быстро засыпает, слышно, как расслабляется его напряженное тело, опадают мышцы. Он часто говорит во сне, что-нибудь бессвязное. Или иногда дергает рукой — следствие стрессов. Как правило, Милена тихонько будит его, чтобы не напугать еще сильнее, отводит влажные волосы со лба, прикладывает ладонь к его щеке и просит успокоиться. Он кивает и, запечатлев краткий поцелуй, снова проваливается в сон. Ей очень повезло, Саша не храпит. Во сне он тихий и уязвимый; в эти ночные минуты в ней тешит собственное самолюбие чувство преглубокой нежности к рядом лежащему мужчине, черты лица которого едва различимы.       Но сейчас ей спокойно. Гротескная безмятежность, граничащая со вседозволенностью. Ей будет спокойно и утром, когда он раньше нее уйдет на работу. Но хуже всего то, что спокойно ей будет и в том случае, если она не будет знать достоверно — вернется ли он обратно. Настоящая роскошь.       Разбудил их ночной телефонный звонок. По обыкновению звонили всегда Саше, больше некому, но на этот раз телефон принадлежал Милене. На экране она увидела мерцающее имя Ульяны, и сердце пропустило неспокойный удар.       — В ночных звонках никогда нет ничего хорошего, — сказала она, беря из рук Захара чашку с черным чаем. Осторожно она сделала первый глоток: крепкий, горячий, сладкий — то, что нужно после долгого перелета.       — Ты прости меня, я абсолютно не приготовился к твоему приезду, — он стоял напротив, держа обжигающую чашку в руках и даже не морщась, будто кожа перестала что-либо ощущать, например боль. — Как только Ульяна сообщила мне время прилета, я тут же рванул туда. К тебе.       Склонив голову, он немного помолчал, затем продолжил:       — В тот день я забыл о времени и позвонил Ульяне, как оказалось, поздней ночью.       Милена помнила, как первые секунды телефонного разговора ничего не могла расслышать, какое-то бормотание и шорох. Она поднялась с постели и вышла из комнаты, чтобы не будить Сашу. Ульяна говорила быстро, урывками, слова продирались сквозь рыдания и сгущались в голове Милены тяжелыми грозовыми тучами. Она не знала, сколько прошло времени, минута или полчаса, но в остывшей телефонной трубке уже властвовала тишина. Почему-то в этот неподобающий миг она вспомнила старый дисковой телефон с длинным спиралевидным проводом, из которого бы сейчас раздавались нескончаемые коротенькие гудки. Самый противный звук на свете. Занято или разговор окончен.        Наконец она вернулась в спальню, присела на край кровати. На правой стороне спит ее муж. Рядом с ним спокойно. Вообще их супружеской жизни будут многие завидовать, их идеальной гармонии. Тучи в голове, низко опустившись, стали душными, в них искрами вспыхивали разряды. Вот-вот рванет, а еще эти проклятые гудки, и откуда они вообще взялись? Саша пошевелился, запрокинув руку на ее пустующее место. Здесь спокойно. Если повторять это очень-очень долго, можно поверить. А также можно позабыть, что вместо телефонного звонка оборвалась чья-то жизнь, можно пересилить острое желание оказаться рядом с ним, преодолев тысячи километров в одной ночной сорочке, потому что ему сейчас там очень-очень плохо, одному, а ей… Быстрый взгляд в сторону мужа. А ей спокойно, ей очень спокойно с мужчиной, на которого плевать с высоченной колокольни.       За Захаром она последовала на балкон. Просторный и чистый. На Щегловск уже опустилась ночь, звездная и загадочно-молчаливая, будто вместе с ними чего-то ждет, на что-то надеется.       — Я видел его из окна. — Захар ткнул пальцем в темноту. — Он шел от фонтана. До сих пор не понимаю, какого черта он там сидел? Прошел всю аллею, и уже на стоянке у машины…       Голос Захара дрогнул, сорвался с высоты вниз.       Ульяна, так же как и Захар, не могла произнести этих слов. Но сейчас не имеет смысла повторять их дважды. Эти слова, как безжалостные точки в конце длинных, а порой и слишком маленьких рассказов: полотно текста, в котором полным-полно метафор, эпитетов, сравнений, уместных или не совсем, а затем без предупреждения предложение заканчивается. Точка. Несчастный случай, болезнь или попросту дряхлость. Инсульт, в случае Егора.       Вдвоем они склонили головы, выдерживая минуты неутолимо голодного горя. Горю всегда всего мало, требует и требует, чтобы его холили и лелеяли, кровожадное оно просит чересчур много слез. Она протягивает к нему свою руку, накрывает ладонь, безжизненно лежавшую на перилах балкона, но юную, по сути мальчишескую, которой бы впору запоминать очертания точно такой же юной ладони. Но сейчас с ним она. И пусть свет фонарей ночной аллеи слабо освещает их лица, она закрывает глаза, отгоняя прочь назойливые мысли об ошибке, возможно о которой каждый из них после пожалеет. Пока его ладонь весенним бутоном несмело раскрывается ей навстречу, она дает себе обещание: позволить себе страдать вместе с ним, страдать за него. Позволить себе еще раз, один-единственный, поверить, что и в ее жизни есть место для любви.              

***

             Свою первую годовщину они отметили в Приморье.       Саше так и не удалось уладить рабочие проблемы вовремя, и настроение его с каждым днем ухудшалось: стал раздражительным и дерзким на язык, с подчиненными не церемонился. Он ужасно хотел вернуться в Москву и не мог бросить все в полуразрушенном состоянии на непроверенного человека. Честно говоря, такое страстное рвение Милене симпатизировало — это говорило о стабильности ее мужа, умении доводить начатое до конца. Ей бы подобное качество иметь. Тогда бы она, наверное, не жила бы этой сучьей жизнью, ежесекундно не оборачиваясь назад. Расчет, ничего личного, говорил Саша. Не каждый так сумеет.       Она по-прежнему работала в той же кофейне-кондитерской, которую перекраивал под собственный стиль ее муж.       — Тебе не кажется, что пора заканчивать с этим, — как-то сказал ей он. Саша работал за ноутбуком, не отрывая от монитора глаз, но она поняла — это не вопрос-предложение, а скорее требование. И ответить нужно правильно, но так ли это важно?       — Мне нравится работать здесь. Я привыкла.       — И?       — Что и?       — По-твоему это основание? Ты можешь заниматься чем угодно, и это все будет лучше, чем месить тесто и мыть эти… ваши железные кастрюли.       Разумеется, ему не нравилось, что она находится у него в подчинении. Кроме того, он начальник, она кухонный рабочий. Вероятнее всего, он стыдится. На самом же деле, она ходила на работу только ради того, чтобы как можно меньше находиться здесь, в их квартире, в которой уже появились совместные фотографии в красивых рамках. В центре — свадебная. На ней она улыбается, по крайней мере пытается делать вид, что ей возмутительно весело и она счастлива. Ее согласие выйти замуж Саша встретил неожиданной реакцией.       — Я думал, ты не согласишься, — покраснев, ответил он.       Она пожала плечами:       — Вот видишь, согласилась.       Из-за этого события они поссорились с Ульяной. Я была уверена, что ты не дашь согласие, — с отчаянием говорила она, потирая пальцами виски, — уму непостижимо.       Со дня, когда не стало Егора Матвеева, прошло почти полтора года. Ровно полтора года она не общалась ни с Ульяной, ни тем более Захаром. За тысячи километров отсюда остался Щегловск, город в котором она пробыла всего-то несколько дней и ночей. Прибывая в него, она надеялась, что выдержит срок, хватит духу, а уезжая, надеялась, что время сделает свое дело, и все забудется, растворится в той синеватой дымке, что окутывала утренний Щегловск в последнюю минуту. Был ранний рейс, она хорошо запомнила время на табло, электронные цифры ядовито красного цвета. Бесплодные надежды.       Ульяна осталась в Щегловске. Милена запомнила ее каким-то бледным пятном среди июльской жары. В полной тишине, несмотря на беспрерывный шум толпы, стояли напротив друг друга и впервые не знали, что сказать. Будто не было и вовсе слов, не было тех кратких моментов, которые связывали их. Моменты едва заметной радости и моменты какой-то уютной грусти, что раньше витали вокруг них еще там, в Приморье.       — Пожалуйста, звони мне, ладно, — умоляюще попросила Милена.       Кивок.       — И пиши.       Ульяна подняла голову, и в измученных глазах погас последний огонек.       — Прости, — выдохнула Милена.       От Егора у Ульяны только и были что письма. Эти добрые весточки их дружбы, как первые ласточки — вестники весны, так и письма — вестники зарождающегося большого чувства. Сложенные в ровную стопочку, перетянутые шелковой лентой, все до единого. И одно — последнее, неотправленное, что достали из сумки Егора.       — Не забывай меня.       С той секунды они больше не виделись.       Смерть Егора будто вырвала их из привычной жизни; словно он был одним из звеньев цепочки, которая тянулась к каждому из них. Порвалась и некому склеить. Оставил их без присмотра.       А ей было гораздо легче думать, что именно ему она оставляет Захара. Того, какого она повстречала в Приморье, а не того, какого познала в Щегловске. И ее знание — не сила. Познать кого-то до глубины души — слабость. Потому что отныне больше не существует я, есть я и ты, то есть мы. От двоих больше потерь, чем от одного. И с этим невозможно ей смириться.       Всю обратную дорогу до Приморья ее не покидала мысль, что, честно говоря, возвращается в пустоту, где господствует спокойствие. В окнах их с Цветковым квартиры темно, но ее это радует. Меньше всего в ней сейчас желания видеть кого-то, говорить с кем-то. У Саши много дел, он вечно занят, оттого и возвратится ближе к позднему вечеру.       Когда в парадной двери знакомо щелкает замок, и раздаются его первые шаги, тихие и очень легкие. У Саши легкая походка, почти невесомая; он и сам любит про себя шутить, что больше летает, чем ходит. Что правда, то правда. Кладет ключи на отполированный столик, на котором засыхает букет цветов. Когда она уезжала, в вазе блестела чистая вода, сейчас же она пуста, цветы низко склонили головы. Если внимательно приглядеться, то можно заметить: здесь все выглядит именно так, за внешним спокойствием таится равнодушие. Здесь все со временем увядает.       Не обращая внимания на не распакованную дорожную сумку, он проходит внутрь квартиры, нежно целует ее в щеку:       — Как слетала?       — Устала.       — Я же говорил тебе, что не стоит. Телефонного звонка было бы достаточно. Но ты никогда меня не слушаешь.       — Ужинать будешь? — вяло спрашивает она ему вдогонку, когда он уже скрывается за дверью ванной комнаты.       — Нет, поздно уже.       — Ну и ладненько, — говорит самой себе, как когда-то Рома ответил своей матери. И ее передергивает. В кого она превратилась?       До нее долетали звуки льющейся воды. С момента прилета она не была в душе, не приняла горячую ванну. Можно попытаться не только стереть из памяти, но и смыть с себя все ощущения, все прикосновения. Но хочет ли она этого? Нет, даже и в мыслях не было. Пусть побудут с ней еще немного, хотя бы одну ночь. Из ванной выходит Саша, разгоряченный, душистый, с пылающими щеками. Его волосы, влажные и с них еще стекают мелкие капельки, растрепались в свободной манере, а не собраны в привычной ежедневной прическе руководителя, когда каждый волосок знает свое место на голове, и от этого он выглядит мягче, домашнее, что ли. Небрежно бросает мокрое полотенце на спинку стула, чем вносит в их безмятежность хоть какое-то действие, мутит застоявшееся болото, в котором они вдвоем увязли, и у нее на мгновенье исчезает желание начать бить тарелки.       — Твоя одежда, — говорит он, оценивающе пробегая взглядом. — Будешь в ней спать?       Да, она еще в той одежде. Она игнорирует его вопрос. Просто следит за тем, как он избавляется от халата, отгибает уголок одеяла на правой стороне, как под тяжелым и стройным мужским телом прогибается постель, как он прикрывает глаза от усталости и сводит на переносице брови. Подумать только, ей всегда доставались красивые мужчины. И она могла бы сделать то же самое, сбросить одежду и прильнуть к нему, забыться в тепле его рук и шепоте голоса. Ведь многим без разницы кто обнимает, кто утешает, разве не так? Мама ответь. Дай мне знать, подай мне знак.       Но вместо этого она думает лишь об одном. Как легла стопкой их одежда у кровати. В их движениях не было оглушающей страсти, не было бури чувств, никто не задыхался и не сходил с ума. Это было таким… правильным, естественным. Это было самой жизнью, отдать и взять, взять и отдать. Прикасаясь к нему, она думала: какая у него кожа под этими странными рисунками на теле? Оказалось, точно такая же. И на каждом она запечатлела поцелуй, оставила по частичке своей души. Она помнит, как робко он приблизился к ней, сидящей на самой кромке кровати, и она уткнулась лицом в его живот, позволяя прижимать себя ближе, крепче… Они искали утешения друг в друге и знали, что нашли его. Она знала, что продлится это недолго, ничто не вечно, он же рассчитывал на навсегда.       Не уходи, сказал он, я тебя прошу.       Я буду вспоминать это, как самое лучшее, что было в моей жизни. Да это, собственно, и есть правда.       Я не хочу вспоминать, тряхнул головой он.       Ты еще очень молод, просто не понимаешь.       Что? Что я не понимаю? Я не хочу потерять тебя, как потерял брата.        Она поцеловала его, запустила пальцы в волосы. Какой же он глупый, юный! Не понимает, что у нее нет даже прекрасных воспоминаний, одна печаль, сплошная и беспросветная. А он подарил их столько, что теперь она богата. Доставай из памяти в любой момент и наслаждайся. Единственное, что не прах, не пыль; чего она никогда не сможет потерять.       — Ты еще встретишь девушку по себе, будешь счастлив.       — Останься со мной.       Саша переворачивается на бок, отдаляясь от тусклого света ночной лампы, а ей предстоит долгая ночь, пожалуй, самая длинная и самая болезненная.              

***

             — Хоть праздник встретим по-человечески, — с облегчением в голосе сказал Саша и обнял ее со спины. — Вкусно пахнет.       Он приподнял крышку сковороды, выпуская горячий пар и кисло-сладкий, терпкий аромат мяса, розмарина и красного вина.       — Боже, умираю с голода! — целуя ее в щеку.       — Скоро будет готово.       Через неделю они летят в Москву, прямо накануне Нового года. Уже собраны практически все вещи. Чемоданы как яркое напоминание стоят в гостиной, придвинутые к стене, один полупустой. В него войдет остальная мелочевка, которой они пользуются на данный момент. На днях Саша неудачно пошутил, хотя как на это посмотреть. Может быть и действительно забавно. В том, что она одна на всем свете, сказал он, есть особая прелесть: собрал только свои вещи и дернул куда душе угодно, не нужно ничего планировать, ни от кого не зависишь. В Москве его ждет семья, с членами которой она виделась только на свадьбе. Родителям он звонит по выходным, в первой половине дня, поскольку все остальное время расписано по минутам. Наверняка они уже свыклись с тем, что личная жизнь сына настолько личная, что обсуждать что-либо просто невозможно.       После обеда она решилась, за долгое время, прогуляться по городу. Устроить ему прощание. Ей хотелось побыть одной. Не одинокой, а одной, а это, между прочим, разные вещи. Есть огромная разница между вынужденным одиночеством и одиночеством избранным.       По хорошо знакомым улицам Милена зашагала вперед. Больше десяти лет она прожила в Приморье, лишь на один десяток меньше, чем в Михайловске, и все же это значительные эпизоды, крупные главы, которые просто так не выбросить прочь. Когда-то Рома обещал, что в новом городе удача им улыбнется и все наладится. Теперь же Саша обещает, что в Москве все будет по-другому. Ничего не обещал один Захар.       Конверт с фотографиями, который он ей прислал, она уложила на дно своего чемодана. Саше ничего не сказала о них, а это, разумеется, плохо. Супружеская жизнь, в которой имеются личные тайны, упрятанные между постельным бельем, в нижних ящичках, под половицами, — не супружеская. Какая-то иная, но у нее она именно такая. Она не проверяет содержимое карманов мужа, с ревностью не пролистывает ежедневник, не ищет владельцев неизвестных номеров в списке входящих и исходящих контактов в его телефоне, не задает глупых вопросов, типа где ты был, чем от тебя пахнет, чей волос на пиджаке, чей женский голос в трубке. В их прихожей обувь принадлежит только ей, и Саше. И они не любят друг друга. Им удобно друг с другом.       За последние полгода ее голову с заметной частотой посещала одна и та же мысль: пора положить этому конец. Хватит. Но неужели призрачная погоня за счастьем и любовью тебя так ничему и не научила? — уверенным тоном спрашивал внутренний голос. Неужели ты так ничего за тридцать с небольшим лет не усвоила? Нет их, счастья, любви. Сплошь слова и жесты, да, зачастую щедрые, волнующие, бередящие, нежные, ранимые, глубокие, а после все забывается… «Я разве такое говорил? Что-то не припомню… Разве я это обещал? Не вспоминаю… Точно я так делал? Не может быть…» Помнится только то, что было не сказано и не сделано, но обещалось. С Цветковым они ничем не связаны, никакое бремя не несут, ни чувства тревоги, ни вины, ни обоюдного сожаления, ни привязанности, но все же они вместе.       К вечеру похолодало, и Милена замерзла. Возвращаться домой пока не хотелось. Еще чуть-чуть, еще немного побыть одной, по-настоящему. Сколько раз она твердила себе, что сотни, да что там сотни, тысячи людей живут без любви, без счастья, без цели, идеи, мечты. Существуют. И не жалуются, не загоняя себя в плен вечной жизни, из которой уходить равносильно концу света. Меньше имеешь, меньше сожалеешь. Истина. «Все мы пытались карабкаться, — говорила ей бабушка перед уходом, — все мы хотели спастись». И где теперь она? Там же, куда через много лет отправится и Милена, хотя кто знает, может и завтра, и послезавтра, а может и в сию минуту. Как Егор.       Она зашла в магазин сувениров. Они уже обсуждали этот вопрос с Сашей — приобрести его родне какие-нибудь сувениры из Приморья, — но он предоставил ей право решить его самостоятельно. В помещении магазина тепло, даже слишком. Скорее душно. Она размотала шарф и расстегнула верхние пуговицы пальто. На самом деле она и представления не имеет, что нужно купить. Приобретать типичные и банальные сувениры, которыми набиты все полки, глупость совершеннейшая, особенно если их дарить родителям мужа. С другой стороны она абсолютно не знает, что им по душе, ведь с Сашей это обсуждать означает беседовать с пустотой. Он тоже не знает. Ему не очень-то и важно. Ладно, выкрутится… В конце магазина есть книжный отдел, можно что-нибудь поискать себе в дорогу, чтобы развлечь себя, занять время. Перелет долгий.       Сперва Милена решает, что ей показалось. Освобождая экземпляр из книжной общины, она изумляется. Оглядывается по сторонам в надежде, что никто из присутствующих не заметил ее замешательства. Руки слегка подрагивают, и она понимает, что причина тому не декабрьский холод снаружи. Виновата фамилия автора. Матвеев. Егор Матвеев. Этого не может быть. Яростно она листает страницы, видит первые фотографии. Да, это Егор. Живой. И ей становится плохо, кружится голова, во рту пересыхает. На мгновенье ей кажется, что книга вот-вот вылетит из рук и ударится о пол. Она снова озирается, нет, поблизости никого. Возвращается в самое начало книги, читает первый абзац предисловия, середину, последний…       — Вам помочь? — над ухом раздается голос.       — Нет, — взволнованно и нервно почти кричит она и вставляет книгу обратно на полку.       — Вы передумали покупать? Вам что-то не понравилось? — вопросы догоняют ее.       — Я же сказала вам нет!       И Милена бросается прочь, по темным и узким, кажущимися коридорчиками, улочкам. Бежит без оглядки, пытаясь выжечь из памяти то, что узнала.              — А где сувениры?       Саша навис над ней, подобно утесу, только не мрачному.       — Черт, прости, я забыла.       — Ничего страшного. Не волнуйся.       — Нет, я завтра обязательно что-нибудь куплю.       — А где моя любимая рубашка? Ты ее уже упаковала, что ли?       Она расстегивает чемодан, но молния не поддается, то ли зажевала, то ли у нее весь вечер руки как из одного места. Чашку разбила, теперь вот испортит чемодан. Наконец молния разъезжается по обе стороны, и Милена перебирает ровно уложенные вещи мужа.       — Не нашла? — интересуется он.       — Нет еще.       — Как же? Вот же она, прямо на глазах.       Его любимая рубашка, в светло-голубую полоску на самом видном месте, сверху. Черт возьми, она же специально уложила ее таким образом, знала, что может понадобиться. Все разом вылетело из головы.       — Ты какая-то не своя, — с недоумением Саша поглядел на нее, — хорошо себя чувствуешь?       Милена улыбается: все хорошо.       На следующее утро она идет в тот магазин. Ноги сами несут. На этот раз она сразу же выбирает сувениры, довольно-таки незаурядные штучки. Должны понравиться, если же нет — имеют право кому-нибудь передарить. Неторопливо она подбирается к книжным стеллажам и останавливается напротив той полки. Сейчас книга аккуратно воткнута на место, значит мужчина-продавец, так сильно напугавший ее вчера, все поправил. Книгу она кладет в корзину вместе с сувенирами.       Ночью, убедившись, что Саша крепко спит, она осторожно выскальзывает из постели, старается бесшумно найти припрятанное, точно так же бесшумно движется в сторону кухни. Эта ситуация ей омерзительна, с этими шпионскими уловками она напоминает саму себе бабушку Зою. Благо, у нее имеется оправдание, хотя это никоим образом и не оправдывает ее. Она могла бы свободно продемонстрировать Саше книгу, наверняка он бы ее даже полистал, почитал, удивился. Он честно посочувствовал, когда она сообщила новость о Егоре, но сочувствие его было в равной мере, как и к любому человеку, чья жизнь погасла так преждевременно. «Жаль, очень жаль. Он такой молодой». Не сделала этого только потому, потому что не хотела обнажать свои чувства перед мужем, которые он не способен испытывать, которых он напрочь лишен. Не хотела, чтобы он видел, как глаза наполняются слезами, не хотела, чтобы он с вопросами влез к ней в душу. Желала лишь одного: остаться наедине с человеком, которому она однажды рассказала все, которому открылась и доверилась; желала быть единственной, кому Егор расскажет и свою историю печали. Только так они будут с ним в расчете. 1:1, Егор.       Открывает первую страницу и чего-то ждет, боится заглянуть. Она закрывает глаза и представляет живого Егора, обнимающего ее на прощание в аэропорту и шепчущего: запомни, Милен, ты больше не одна. Она слышит его голос, здесь и сейчас, и в голове вертится один-единственный вопрос: почему ты меня обманул?       Утерев первые слезы, возвращается к книге.       Егор Матвеев « Я буду помнить»…              Из кармана она достала смятую бумажку. Без подготовленной речи сжимала телефонную трубку, прячась в подсобке своей старой-доброй кофейни. Привет, да, это я, проходила мимо, решила заскочить к вам напоследок, ага, уезжаем, я могу позвонить, а то телефон дома забыла?       Она просто позвонит и услышит голос. Интересно, какой у него будет голос по телефону? Обычно же меняется, да? Она не назовет себя, будет молчать, просто будет слушать.       Завтра они улетают в Москву, поэтому она специально тянула время, выжидала до самого конца, чтобы не сорваться. С утра она позвонила в редакцию «Огней Щегловска» и узнала его номер телефона, какая-то милая, дружелюбная девушка без всяких проблем продиктовала набор цифр. Спасибо. Пожалуйста. И вот она тут, трепещущей рукой пытается удержать телефон. Ее план прост: если он решит перезвонить, то ответит точно такая же милая девушка: «Кофейня на Весенней». Извините, кажется, я ошибся.       — Алло.       Молчание. Ее выдает бешеный стук сердца, но он же не должен его слышать, верно? Ладонью она прикрывает рот, чтобы сбитое дыхание не просочилось в трубку.       — Я вас плохо слышу.       Последняя глава была от лица Захара. Это он закончил начатую Егором рукопись. Вскрыл ноутбук, нашел недописанный роман и прочитал все, от буквы до буквы. «Мне кажется, я всегда знал или, по крайней мере, допускал мысль, что между нами есть что-то непроницаемое, что-то, через что я не могу перешагнуть, чтобы полностью познать его, что-то, что выталкивало меня, как резиновый мячик, на поверхность воды, когда ответ был скрыт глубоко под ней». — Писал Захар. За главой же следовала череда фотографий: Егор маленький, подросток, с мамой и отчимом, с Захаром. Потом было несколько фотографий одного Егора, и завершал цикл один снимок, неожиданный, отчего Милена застыла как громом поверженная, забыв, что умеет дышать. Тот самый снимок, что хранился на дне ее чемодана. Егор, Захар, Ульяна и она. Улыбаются, счастливые.       «Я даже и не подозревал, как сильно его тревожит тот факт, что он так редко говорил мне, что бесконечно любит меня. Я был действительно поражен, потому что всегда, каждую секунду, каждую минуту, знал это. Мне не нужны были слова. Но для него это было чрезвычайно важно. Важно было сказать, что он любит меня не как старший брат, а как отец. Разумеется, это многое меняет. Но если быть честным, а я хочу быть именно таковым, то для меня это ровным счетом ничего не меняет. Я любил его любым, я люблю его любым. Но мне его не хватает, мне так тебя не хватает…»       — Я вас не слышу.       — Это я.       — Кто?       — Я.       — Милена?       — Да.       — Господи, это ты? Алло, Милен? Где ты?       Она дала отбой.              Последней перед отъездом ночью Милена не спала, перед глазами мельтешили картинки. Дом в Михайловске, который они с Ромой продали Андрею за сущие копейки, наверное, они его уже перестроили, может быть, продали, а может быть, там будут жить дети Андрея, создавать новые семьи. Ей остро хотелось посмотреть на дом, хотя бы глазком со стороны, прикоснуться к калитке, узнать, растут ли еще яблони. Должно быть, Михайловск тоже изменился, интересно, она вспомнит названия всех улиц, их расположение? Номера автобусов? Разливается ли весной река? Такая же глубокая, опасная, коварная, как была, или обмельчала? Вспомнит ли путь до школы, магазинчика. Дети ее одноклассников, что по сей день живут в Михайловске, ходят в ту же школу, что и родители, учатся у тех же учителей, каждый день туда и обратно ходят по одной той же дороге. А кто-то, как она, уехал, вырвался из круга. Счастливы они? Или нет? Она вспомнила день, когда хоронили бабушку Зою. Как после долго сидела рядом с могилой и мысленно просила у бабушки прощения, что не уберегла ее. Молодая, глупая была, не понимала, что могла ей помочь, удержать, не дать спрыгнуть в пропасть. Откуда ей было знать тогда, что сорваться, сбиться проще простого.       В темноте Милена протянула руку и нащупала мужа. Чем она лучше бабушки? Та хоть топила боль на дне стакана, а она утопила боль в сердце другого человека. Дальше пошла, выше прыгнула. У хороших учителей, хорошие ученики. Она пододвинулась поближе к Саше и обняла его рукой за плечи, то поднимающиеся, то опадающие. Его дыхание и размеренное биение сердца должны были успокоить, она затаилась, стала ждать. В тот же день она последний раз была у отца и матери, оставила створки их оградок раскрытыми, кто знает, есть небеса или нет, но если есть, то пусть они встретятся. Наверное, так ей легче было уезжать, зная, что покидает их не по одиночке, а вдвоем, глупость страшная, но мысль грела. Напоследок она обернулась, окинула последним взглядом старое кладбище Михайловска, на котором поговаривали, лет через пять-шесть перестанут хоронить, может быть, снесут, а может быть, и нет. Забвение. Кругом одно сплошное забвение. Старые могилы, которые больше никто не навещает, новые, к которым тоже однажды перестанут ходить. Деревянные кресты сгниют, железо заржавеет. От памяти на земле не останется следов. Стоит ли тогда ее так хранить?       Ее личное забвение началось гораздо раньше, с того дня, когда она вскрыла задник фотоальбома, высыпала фотографии и впервые увидела мать. Все это время она цеплялась не за присутствие живых родителей, а за ту неизведанную жизнь при них, которая могла бы быть у нее. Любима, счастлива, нужная. Но ее жизнь сложилась по-другому, ей некого винить. Все, что у нее осталось от той возможной жизни, так это даты. Даты их рождения и смерти, а между ними черточка, поглотившая в себе их короткую, пылкую, разрушительную любовь. Черточка же бабушки Зои поглотила больше, куда больше: смерть детей, смерть мужа и собственную смерть, зябкую и одинокую. Вот и все, что осталось. Их муки далеко позади, и совсем скоро об этом перестанут говорить, забудут. Как останется, как и прежде, липовая аллея в Щегловске, любимое место Егора и его отчима. Возможно, липовая аллея будет точно такой же или изменится, когда не станет и Захара.       Ее мысли прервал звук будильника. Им пора.              ***              С собой у нее всего одна сумка. Она налегке. Из тяжелого в сумке только книга.       — Здравствуйте, а как пройти к Матвееву Захару Андреевичу?       Мужчина склонился над журналом.       — А с какой кафедры?       — Кафедра филологии.       — А, Матвеев, простите, сразу не сообразил. У них конференция. Вы участвуете?       — Нет.       — Зарегистрированы?       — Нет, к сожалению.       — Ну тогда вам придется подождать.       Матвеев Захар Андреевич — ассистент кафедры филологии. Она быстро нашла его на сайте университета, как сейчас нашла кабинет кафедры. Ничего страшного, она подождет, она терпелива, очень терпелива.       Будучи уже в Москве, в конце августа она решилась на разговор.       — Подожди-подожди, — остановил ее Саша, — повтори, пожалуйста.       — Нам нужно расстаться.       Он глядел на нее с непониманием. С чего бы вдруг?       — В смысле развод?       — Да.       — Ты серьезно?       — Да.       Он заходил по комнате, поглаживая подбородок. Ничего не понимаю, пару раз повторил себе под нос.       — Зачем?       — Потому что я так больше не могу.       — У тебя кто-то есть? Мужчина, да?       — Нет.       — Тогда я совсем не понимаю. То есть ты просто решила уйти? Одна?       — Да, именно так.       — Тогда я точно ничего не понимаю.       Ей необходимо было сделать прощальный, окончательный шаг не потому, что все время, беспрерывно, ежесекундно думала о Захаре, а потому что больше не в силах была проживать чужую жизнь, прятаться, когда могла начать жить по-настоящему, цельно, полной грудью ощущать день от рассвета до заката. С Захаром.       Наконец в конце коридора показался силуэт. Она сразу же его узнала. Ладонью он провел по лицу, немного уставший, лишь слегка повзрослевший, но все такой же юный. Между ними пропасть — десять лет. К черту. Когда-нибудь ее личная черточка поглотит и этот факт, а тот, кто осудит, забудет, если конечно переживет.       Чтобы решиться на этот шаг, ей понадобилось еще полгода. И еще дважды перечитать книгу. Вызубрить практически наизусть.       Он расстегивает пиджак, ослабевает галстук. Непривычно видеть его таким строгим, официальным. Но в то же время именно в такой одежде, с таким выражением лица он чертовски похож на Егора. Вылитый. И Милена невольно улыбается.       — Вы ко мне? — не глядя на нее, с намечающимся тоном преподавателя спрашивает он и достает из кармана ключ от кафедры, вставляет в скважину замка, открывает дверь.       — Да.       — Проходите. По какому вопросу?       Захар проходит вглубь кабинета, доходит до окна и раскрывает его, впуская свежий воздух. — Так что у вас за вопрос?       Он оборачивается, и они встречаются взглядами.       — Личный. Личный у меня вопрос.       Егор писал, что к своему возрасту он до сих пор не достиг мудрости. Даже ни на жалкий миллиметр не приблизился к ней. По-дурацки он шутил, что старость его настигнет раньше мудрости. Из меня, кажется, вышел неплохой преподаватель, но без житейской мудрости. Да что там! Имея на руках романы, прославленным писателем так и не стал. Будучи сыном, всегда расстраивал маму, а имея прекрасного отца, так и не успел его таковым назвать. У меня есть лучший сын, но я так и не стал ему хорошим отцом. Единственное, в чем мне нет равных, так это в памяти. Все хранится на моих полочках, все подписано и датировано. Я всегда все помнил и как-то при этом умудрялся жить дальше.       Уголки губ Захара приподнимаются в улыбке, она дается ему трудно. Кто знает, что их ждет, будут ли они счастливы, сколько еще лет впереди, ну а пока они будут помнить. Будут жить.                                                        

Конец