Я буду помнить

      В этом году липы зацвели рано; заблагоухали, топя аллею в меде. Во всем виновата ранняя весна, что пришла так неожиданно. От цветущих яблонь, растущих в университетском дворике и бесцеремонно пускающих пьянящие ароматы в окна аудиторий, просто спасу не было. Бедные, опьяненные лихорадкой теплой весны и близкого жаркого лета, студенты сходили с ума, вертели головами, выглядывая в открытые нараспашку окна, прислушиваясь не к лекциям, а к звукам природы.       — Невозможно работать в такой обстановке, — жаловалась Лара, снимая пиджак и расправляя его на спинке своего стула. — На улице красота, а у меня пары до половины девятого вечера. Егор Андреевич, вам не кажется, что как-то несправедливо распределили нагрузку между преподавателями вашей кафедры?       Егор смеялся и сам все поглядывал в раскрытое окно своего кабинета заведующего кафедрой, из которого бьющий солнечный свет, как обычно, нагревал спинку его кресла. В эти весенние дни он чувствовал себя по-особому, даже слегка непривычно. Моложе. Будто не ему скоро стукнет сорок, а именно он тот восемнадцатилетний паренек-первокурсник, что растянулся на скамейке университетского дворика, подложив под голову рюкзак, и громко смеется вместе с остальной компанией новых друзей-одногруппников. Заметив своего преподавателя, парень подскочил на ноги, но Егор лишь помахал ему рукой, как сделал бы это приятель приятелю. И вся компания помахала Егору в ответ. Хороший нынче первый курс, дружный. Рассудительные и внимательные ребята, из которых выйдет толк.       — Представляешь, мне сегодня на столе кто-то оставил стихи, — загадочно сказала Лара.       — Стихи?       — Любовные!       — Любовные?       — Представь!       — Ну-ка покажи!       Егор быстрым взглядом окинул строчки, показавшиеся ему очень знакомыми. Ну разумеется. Дима Кузьмин. Наконец-то разродился, но… кто бы мог подумать? Егор расхохотался.       — Ты чего? Хорошие стихи! Не смей смеяться! — сквозь смех сердилась Лара, заливаясь краской. — Это же собственного сочинения, верно?       — Думаю, да. — И Егор снова прыснул.        Господи, о чем только думают студенты, а? Ну какая может быть любовь, если через месяц сессия? А Кузьмин ему уже второй раз сдает зачет, чтоб его черти взяли, Пушкин, блин.       И все же… разве его собственные мысли не заняты одной молодой особой? Как все это необычно для него, в новизну. Он как будто восстал из пыли, отряхнулся и раскрыл широко глаза, готовый уже ко всему.              Сегодня он оставил Захара, склонившегося над учебниками, но также видел, что Захар все время отвлекался на новые фотоснимки, сделанные в прошлые выходные.       — Стой тут, — командовал Захар, наводя объектив на Егора, — вот так, хороший мальчик.       — Это последний раз, когда ты меня фотографируешь!       И Егор прикрылся рукой, сдерживая улыбку.       — Будет что потомкам показывать.       Это были прекрасные выходные, проведенные вместе. Они выезжали загород, ходили в кино, а потом весь вечер воскресенья гуляли по набережной Щегловска. Рядом постоянно стрекотал затвор фотоаппарата, Захар не переставал болтать, и сердце Егора трепетало от радости, видя на лице Захара улыбку. Захар — сильный парень, волевой, сумеет пережить все любовные и прочие тяготы, пусть получится это сделать и не с первого раза. Да и вряд ли кому-нибудь вообще удавалось отвертеться от переживаний, при этом не разбив сердца.       Сегодня у Егора и Захара экзамен. Первый в летнюю сессию. Захар сдает, а Егор принимает.       Захар листает учебник, вяло и лениво, наскоро повторяя выученное. Июнь уже полностью растворился в воздухе, отчего учеба отнимает больших усилий: преподаватели мечтают об отпуске, студенты в свою очередь о каникулах.       — Может, после экзамена куда-нибудь сходим?       — Давай, — соглашается Захар, и от Егора не ускользает юношеская искорка, вспыхнувшая в глазах Захара, — только право выбора места за мной, идет?       — Идет.       Егор спускается по лестничному пролету, выходит на залитую светом аллею. В утренние часы здесь неповторимо, будто каждый раз на рассвете мир рождается заново, потому что иначе Егору трудно объяснить, почему спустя много лет он до сих пор околдован этой неземной красотой и сладко-удушающими ароматами конца весны и начала лета.       Сегодня жаркий день, впрочем, жара приятна. Егор не стал одеваться официально на экзамен — сегодня совершенно не то настроение, ни у него, ни у студентов, да и вообще, учитывая его романтический настрой, он планирует небольшой подарок своим студентам. Идея пришла неожиданно, словно порыв долгожданного свежего ветерка в знойный час, и он подумал: отчего бы и нет? Он движется вдоль лип, вдоль длинных и коротких лавочек, на которых уже полным-полно народа, и молодых, и стариков. Они смеются, болтают ногами и размахивают руками, у кото-то упал рожок с мороженым и залп заливистого смеха разлетелся по всей аллее. Жизнь… вокруг него одна сплошная жизнь, и нет ей конца. Он останавливается напротив фонтана, сперва не отваживаясь подойти вплотную. Очень долгое время он избегал его, избегал даже легкомысленного и ничего не значащего взгляда в сторону этой штуковины, дарящей прохладу телу и радость глазу. Но не сегодня, сегодня он решится это сделать: присесть на парапет, погрузить в нагретую солнцем воду пальцы. Вода точно такая же, как и тогда, ничего не меняется. Делая глубокий вдох, он опускает полностью ладонь, затем ниже, еще ниже до самого предплечья. На дне холодно.       Он закрывает глаза.       — А ты правда в том красивом доме живешь?       — Правда.       Открывает — все то же. Она всегда будет рядом, где бы он ни находился. Но, наверное, пришло время отпустить, позволить самому себе жить дальше и позволить ей быть там, где она заслуживает быть больше всех, — на свободе.       Оборачиваясь, Егор ищет окна своей квартиры. Вон они. Там, внутри, сейчас Захар — единственный, кто наделял смыслом его жизнь в последние года, кто не позволял ему опустить руки и сдаться. Раскрытая ладонь соприкасается с глянцевой поверхностью воды, они принимают форму друг друга, становятся единым целым, и Егор ощущает, как до этого тревожная вода успокаивается, застывает и перестает пульсировать. Теперь он чувствует сплошь собственные дыхание и сердцебиение. Здесь и сейчас прошлое соединилось с настоящим, чтобы решить: быть будущему или нет…       — Егор.       Она удивилась больше его самого. Машинально рукой пробежала по свободным прядям волос, привычно заправляя одну, самую настойчивую, за ухо. От одного только этого жеста у Егора перехватило дыхание.       — Вот же неожиданность, — Катя улыбнулась. Сможет ли он когда-нибудь разлюбить ее улыбку? Хватит ли сил? — Проходи скорее.       Она широко распахнула дверь.       Минуту-другую Егор сомневался.       — Проходи, — настойчивее попросила она, и он сделал шаг.       В их с Алексеем квартире он никогда не был. Не в центре, но район хороший. Как поговаривали, квартира досталась Алексею за особые заслуги в работе, и Егор смутно догадывался за какие такие заслуги, и потому лишний раз не задавал вопросов: меньше знаешь, крепче спишь.       С той последней встречи они не виделись почти год, и, наверняка, оба изменились, однако он боялся поднять на нее взор: заметить те резкие черты изменений, которые тенью сумрака разделяют тот день и сегодняшний. Зачем он снова здесь? Егор и сам и не знал точного и развернутого ответа. Правдивый ответ всегда был такой: тянет. Тянет к ней, и ничего не поделаешь. Он пытался, правда пытался забыть, выбросить из головы, найти что-нибудь еще в жизни, к чему бы тянуло точно с такой же силой, что лишало бы сна и желания есть и пить, что не давало бы покоя. Он искал и ничего не находил. И разве можно заменить тягу к человеку чем-либо иным, инородным, искусственным, что имело бы способность обманывать разум настолько?       — Я думала, мы больше никогда не увидимся.       — Я тоже так думал.       — Как ты живешь? — с той же теплотой и добротой.       Егор сглатывает обиду.       — Лучше всех, — стараясь улыбаться от души. — Профессором еще не стал.       — Пойдем, я тебе его покажу.       Нет-нет, чуть не вырывается у Егора, не надо, не хочу, ведь я пришел смотреть не на него, а на тебя. Может быть, в последний раз, кто знает, потому что вскоре он научится ее больше не любить. Но вместо этого он кивает, слегка глупо и как-то нервно, будто нестерпимо долго ждал, когда же она предложит. Катя берет его за руку и ведет по их небольшой квартирке, скупо обставленной мебелью. Пахнет домашней едой и кипяченым молоком, бесконечной стиркой и еще чем-то новым, пока Егору неизвестным. Ему трудно сосредоточится или отвлечься, потому что он чувствует только ее руку в своей, и его захлестывают воспоминания, когда одними кончиками своих пальцев он мог очертить контур ее тела, такого невесомого и недоступного. Что тогда, что сейчас — она неуловима для него.       Она ведет его в их с Алексеем спальню, куда войдя, Егор моментально и рефлекторно отворачивается в сторону. Он не желает быть гостем этого места, где он третий лишний, и где ему не следует быть.       — У вас уютно…       — Тише, — перебивает она, поднося указательный палец к губам, — тише!       И улыбка пробегает по ее лицу. Совершенно новая, какую он никогда не видел, какую она не дарила еще никому, Егору во всяком случае точно.       — Только-только уложила! — шепчет так, будто кошка мурлычет.       Младенцев так близко Егор за всю свою небольшую и довольно-таки незрелую жизнь ни разу не видел. Представлять — представлял, слышал, как они орут из-под щелей соседских дверей, как орут из своих неуклюжих, похожих на гигантские яичные скорлупки, колясок, вечно что-то требуют, и все в округе ими умиляются. Да и собственно, чему там умиляться? — все на одно лицо, красные и сморщенные, и пока не скажут кто это, не разберешь — мальчик или девочка.       Ребенок спал, чуть причмокивая губами и попискивая, как мышонок. Не красный и не сморщенный. Впервые Егор пристально оглядел Катю с головы до ног и обратно. Он не видел ее, пока она вынашивала мальчика, не мог судить, какой она была в то время, и вряд ли полноценно понимал, что лежащий в колыбели ребенок — часть тела этой хрупкой и тонкой девушки. Зато все это видел Алексей, он был частью и ребенка, и Кати, он был неотделимой частью их жизни. Короткий и стыдливый взгляд на ребенка, и внутри, в глубинах души, зашевелились плохие чувства, как гнилой клубок змей, отчего все самое отвратительное, что было в Егоре, — все поползло наружу: ненависть к Кате, Алексею, их маленькому невинному сыну, к их глупой квартирке не в центре, где нет ни деревьев, ни аллей, ни — уж чего там — фонтанов. Даже ни единой книги! Разве Алексей будет тратить время своих деловых вечеров, читая вслух детские книжки? Егор обвел спальню презрительным взглядом, имелась бы какая-нибудь сверхсила, то он бы взорвал тут все к чертовой матери. Он искал, боже, что он ищет? Следы? Следы любви или следы нелюбви? Тайные доказательства того, что те двое, кто собрался под этой крышей, чужие друг другу и нужно это срочно исправить? На прикроватной низенькой тумбочке блестела заколка, та самая, которую он снял с ее волос, распуская их по плечам, наслаждаясь ими, запоминая их запах, будто впереди всего одна минута до конца света, а все, что у него имеется из драгоценностей — только этот аромат. Почему не я? Почему? Только и вертелось в голове.       Ее губы неслышно задвигались.       — Что? — выдавил из себя Егор.       — Захар. Его зовут Захар.       — Славное имя. — Следующие слова дались ему еще тяжелее: — Значит, Захар Алексеевич?       Она хитро улыбнулась.       — Похож, — продолжал Егор, — на Алексея, да?       — Ты так думаешь?       — Вообще нет, честно нет, я не знаю… просто хотел сказать что-нибудь приятное…       — Приглядись внимательнее.       — На тебя? — неуверенно предположил он.       Ее лицо просияло, смягчилось, и он заметил тонкое кружево морщинок в уголках глаз, этих драгоценных глаз, что он так любит. Она протянула к нему руку, коснулась щеки нежной ладонью, выдохнула: Егор!       Он делает шаг назад, и рука ее на миг похожа на одинокую птицу с распростертыми крыльями, замершую прямо посередине неба, а потом бросилась вниз и ударилась о бедро.       — Не надо, — срываясь в голосе, говорит он, — больше не надо так со мной. Я… отныне я не попрошу от тебя большего.       С минуту они молчат, охваченные тяжестью положения. Она прячет руки за спиной, разглядывая пол, впрочем, как и он.       — Наверное, я пойду?       — Подожди, — склоняется над ребенком и бережно подкладывает под него заботливые руки, — пожалуйста, возьми его! Пожалуйста!       — Нет, я не буду, я не умею держать детей!       — У тебя получится!       — Я неуклюжий, могу уронить. Правда, не стоит.       Ее взгляд настойчивый:       — Ради меня!       Егор раскрывает ладони и протягивает руки ей навстречу, и вот уже ощущает это странное нечто у себя на груди: маленькое, теплое, плотное, как игрушка, плюшевый медведь, только живое. Мальчик не шевелится, спит крепко, а Егор не двигается и не дышит, боится даже моргнуть: махнет ресницами, и ребенок вывалится. Его одолевает смесь странных, удивительных, неизведанных чувств, от страха до восторга, от гнева до спокойствия, а низ спины пробирает мелкое покалывание, сильнее знакомого сладкого возбуждения.       Мальчик зашевелился, зевнул, кажется.       — Катя, возьми! — Егор запаниковал. — Скорее, пожалуйста! Забери его!       — Покачай Захара!       — Что?       — Покачай! Успокой!       — Я не умею.       — Попробуй!       — Забери!!!        Она шагнула к нему, приближаясь вплотную, и Егор почти расслабился, вздохнул с облегчением, намереваясь отдать сына матери, но вместо этого Катя обхватила и ребенка, и Егора руками, заключая их в мертвую хватку.       — Вот так, — она качнулась из стороны в сторону, — все просто.       Пораженный, Егор забыл, как дышать. Такого он не ожидал. Слишком близко, слишком мучительно для него. Долго он не продержится.       — Спасибо, что пришел.       — Не за что.       — Нет, правда. Я хотела тебя увидеть, хотела попросить тебя.       Они все медленно раскачивались, находясь в опасной близости друг к другу, отчего у Егора уже начинала кружиться голова.       — Мне неловко говорить такое, — она кротко улыбнулась и мгновенно спрятала улыбку под ниспадающей прядью волос, — но, уверена, ты поймешь меня. Ты ведь знаешь, что ни у меня, ни у Алексея нет родных. Есть, конечно, приятели, друзья, но… Егор, пообещай, что если с нами что-нибудь случится, то ты позаботишься о Захаре! Нет-нет, я не прошу тебя брать на себя всю ответственность, просто пообещай быть ему другом, хорошо? Пообещай, всегда говорить ему, что я любила его. Ты даже не представляешь, каково это — знать, что мать тебя любила!       Катя сорвалась и заплакала очень тихо, одними слезами без рыданий.       — Я…       Егор не успел ответить, потому что в дверях показался Алексей.       — Воркуете, голубки? — тон насмешливый, властный.       Егор и опомниться не успел, как Катя лишила его младенческой тяжести и вернула ребенка в кроватку, словно ничего и не было минутой ранее. Лишь грузное чувство, подобно груде камней, оседало на руках, познавших доверие, и на душе Егора.       — Цветы бы хоть в вазу поставили, что ли! — Алексей помахал букетом.       Цветы: ошибка Егора. Он так и не отдал их Кате. Едва увидел ее снова, потерял равновесие, и забыл про букет, который так тщательно выбирал. Оставил где-то его, наверное, в прихожей или еще где, точно не помнит.       — Хватит! — Егор выступил вперед. — Не смеешь говорить в таком тоне!       — Отчего же? Кажется, не я приперся без приглашения в чужой дом, и не я обнимал чужую жену!       — Я пригласила! — Катя выхватила из рук мужа букет и отпустила в его сторону многозначительный взгляд, удаляясь из комнаты.       — Тогда все понятно! — съехидничал Алексей. — Это многое объясняет!       — Будь добр, замолчи. — Отозвался Егор. — Я твоим сарказмом сыт по горло. Ты уже и так получил все, что хотел. Неужели тебе мало? Что ты еще хочешь от меня?       Алексей остановился у кроватки, подоткнул одеяльце.       — Красавец! Всегда знал, что у меня будет сын, кровь и плоть. — Он усмехнулся. — Плоть и кровь, прямо как в твоих книжках, да? Помню раньше, еще в детдоме, лежал по ночам без сна, жизнь себе будущую придумывал. Или, как сейчас модно говорить, планы строил. Так вот, лежу и думаю, что у меня будет много-много вещей, все что угодно, все что душа пожелает, и это все мое. Исключительно мое. Не общее, где каждый норовит своими гнилыми зубами в кусок впиться и оттяпать побольше; когда не придется прятать всякую мелочь по тайничкам и бояться закрыть глаза на секунду, чтобы какая-нибудь сволочь твой тайничок не обчистила. Понимаешь меня?       — Понимаю. Но вот только я в чем виноват?       — Виноват, — его нервный рот дернулся в кривой ухмылке, — виноват. Спрашивает еще. Тогда я тебе объясню. Я годами нарабатывал авторитет. Ты вообще представляешь, как сделать так, чтобы одно дерьмо зауважало другое дерьмо? Вот я этому научился. И меня зауважали. У меня появилось кое-что свое. Если ты до сих пор ничего не соображаешь, то объясняю. Ты протянул свои нахальные рученьки к моему, уже имея все! И тебе было плевать, ты был наглым сынком мамки, которая ухватила за яйца престарелого мужика побогаче.       — Замолчи, ублюдок! — Егор схватил Алексея за ворот рубашки, отчего ткань в его стиснутых пальцах противно заскулила; на пол упала пуговка от верха.       — Ты, Егор, всегда был такой. Только угрожаешь, но не действуешь. Вот я бы на твоем месте набил бы морду, а ты озираешься, боишься, что выпустишь агрессию на волю и Катьку испугаешь. Боишься, что она углядит в тебе подонка, как твой папаша. Что, Егорка, не ожидал? Думал, я ничего не знаю? Ну извини, что так вышло.       Юрка… как же так? Когда ты успел ему все рассказать? Пальцы сами разжались, бессильно сползли по дороговатой ткани. Неужели он прав? Неужели от того Егор медлил, что страшился показаться тем беспризорным мальчишкой, которого гонял по всей квартире отец, и тем злым, очень-очень злым сыном, поднявшим руку на отца? Нет, он не такой, все в прошлом, он изменился, стал другим. Он больше не боится. Или?       — Сын — мой, Катька — моя. А тебе придется ходить кругами вокруг да около, как псу помойному, и ждать, пока я соизволю бросить тебе кусочек пожрать. Ну что? Хочешь жрать? По глазам вижу, что изголодался. Только запомни, жрать ты будешь остатки, мои остатки! Понял? Ты же уже однажды доедал за мной, как оно, понравилось? Думал, не узнаю, что ты трахнул мою жену? Но так быть вторым это ничего не значит. Имеет значение всегда первый раз, а первый раз, я скажу тебе, вышел охеренным. Она тебе не похвасталась?       Как Егор оказался сверху на Алексее, он никогда не вспомнит. Будет помнить страшный хлюпающий звук, брызги крови, плач Захара и крики Кати. Она выплеснула на него ведро воды, разве это было ведро? Наверное, уже сам придумал, что это было ведро. Холодная вода его остановила, как ошарашенный он отскочил от распластанного Алексея, лицо которого теперь трудно узнать. От вида этого кровавого месива и вида своих рук Егора тошнило. Он огляделся. В ушах звенело, в висках пульсировала кровь, а по венам злостью и ненавистью разливались слова Алексея.       — Ублюдок.       — Ты покойник, Матвеев. Клянусь тебе, что покойник. Тебе это так не сойдет.       — Да пошел ты в жопу.       Егор поднялся на ноги. Наконец нашел того, кого искал. Катя, прижимающая к себе плачущего ребенка.       — Пойдем со мной.       — Что? — прошептала она.       — Уходи от него. Я знаю, что ты не любишь меня, но плевать. Я всегда любил тебя, с первого дня, с первой встречи, я всегда буду любить тебя. Бери Захара, и пойдемте со мной. Я умоляю тебя.       Она поглядела на Алексея.       — Что смотришь? — заорал он. — Отвечай, раз он спрашивает!       Она покачала головой: нет.       — Почему? — тоже заорал Егор. — Почему? Почему он? Что со мной не так?       Нет. Нет. Нет.       — Да пошли вы! — в сердцах выкрикнул он.       И вылетел прочь из квартиры. Мокрый, весь в грязи и крови он брел куда видел и не мог остановиться. А еще он думал, что их треугольник чересчур сомкнул грани, тык-впритык, что не выбраться живым. Если Алексей выполнит свое обещание, отомстив ему, то насрать, значит, так тому и быть. А еще он думал, нет, больше желал, чтобы Алексей сам куда-нибудь исчез, испарился, да хоть сквозь землю провалился. Егор замедлил шаг: в груди боль полыхала огнем, и вместе с ней ярость не давала успокоиться, подкладывая дровишек. Со всей силы он ударил кулаком по кирпичной стене здания, еще раз, еще. Бил до тех пор, пока из глаз не хлынули слезы, жгучие, обидные, обильные, а из головы не исчезла ужасная, леденящая кровь мысль: он жалеет, что не убил Алексея.       Все последующие дни Егор честно ждал ответного удара. К чему скрывать, даже надеялся. В те дни он чувствовал себя хуже некуда, лучше были только руки, к которым невозможно прикоснуться. Синего, фиолетового, местами черного цвета. Разумеется, что так он умудрился убить их не об Алексея, а об ту кирпичную стену, ни в чем не виноватую.       Мама так и ахнула, когда увидела его в тот вечер. Чуть сознание не потеряла; рыдала и заваливала вопросами, пока он смывал в раковине кровь.       — Мам, извини. Я устал.       Это все, что он ей тогда сказал. Как же эгоистично! Наверняка в тот вечер он был уверен, что удача повернулась задом только к нему, что только ему не повезло в любви. Да и вообще, что жизнь дрянь только у него. Эх, молодость. В молодые годы каждый эгоист, каждый в первую очередь думает о себе, и лишь спустя годы понимает, каким же дураком оказывался. Быть эгоистом непозволительная роскошь, как и быть молодым, впрочем, в зрелом возрасте быть эгоистом — непозволительная глупость, а встречать эгоистичную старость — просто непозволительно.       На занятиях Егор присутствовал физически: тело приковано к деревянной скамье, руки к столешнице, перед глазами куча учебников и раскрытая тетрадь. Но мысли его находились далеко за пределами; в себя его приводил толчок в плечо сокурсника или чей-нибудь громкий, но полный тревоги, голос: эй, ты чего? Проснись! Пара закончилась!       На автомате он сгребал личные вещи в рюкзак, вместе с остальными покидал аудиторию, перебирая ногами словно в тумане, и оказывался в неизведанном ему месте полностью потерянным. Где он? Куда дальше? Впору бы схватиться за волосы и завыть! Волчонок, волчонок, что же ты натворил? Ты же мне обещал прожить счастливую жизнь! Я расстроил тебя, отец, не сдержал обещанных слов, подвел…       После окончания занятий он завел привычку слоняться по Щегловску, бродить по закоулкам, пока позволяла погода — сидеть в тиши дремлющих спальных районов и созерцать вокруг себя пустоту. Иногда это помогало, дарило мимолетное успокоение: он находил нужные оправдания себе и другим, еще чуть-чуть и был готов отпустить. А иногда разговор с самим собой приносил сплошное разочарование и очередную злость. Егор вскакивал с лавки, подхватывал рюкзак и искал новое место для утешения.       В тот день он впервые за долгое время увидел Юрку. Тот переминался с ноги на ногу за стеклянной дверью университетского входа. Вид тощий, запуганный, глазами стреляет туда-сюда. Заметив его еще из холла, Егор нерешительно сбавил ход. После всего услышанного от Алексея меньше всего хотелось видеть Юрку, друга, наверное, уже бывшего. Одновременно хотелось спросить его «как же ты мог?» и начистить морду предательскую. Набравшись терпения, он смело дернул ручку двери на себя и, миновав крыльцо походкой несомненно твердой и не терпящей остановки, уже повернулся к Юрке спиной, как услышал:       — Егор, подожди!       Не обращая внимания он двигался вперед, покрепче втиснув руки в карманы, будто в них есть надежная защита, броня или панцирь.       — Да подожди ты!       Он резко обернулся:       — Чего тебе?       — Ты, наверное, не в курсе…       — Что опять? Что ты, как бабка-сплетница, вечно мне сплетни приносишь? Не нужно мне это, отстань.       Юрка попридержал Егора за рукав куртки скрюченными от холода пальцами, кожа на них была мертвенно-бледная с сине-красными прожилками. Прямо как у мертвеца. Егора передернуло.       — Подожди-подожди, я искал тебя все эти дни, где тебя черти носят? Но не об этом сейчас. Я не знаю, как тебе сказать… с чего начать-то. Может, лучше куда-нибудь в тихий закуток зайдем?       Лицо у него имело точно такую же бледность, тонкие губы с постоянными трещинками тряслись то ли от холода, то ли от страха, с которым Юрка все озирался по сторонам, словно кто-то мог заметить его.       Нехотя Егор согласился. Они завернули в университетский дворик — у Егора не имелось большого желания вести Юрку к себе домой, видеть, как он привычным делом скинет с себя верхнюю одежду, носком правой ноги стянет ботинок с левой, то же самое проделает с правым ботинком, беспорядочно побросает их на коврике в прихожей. Нет, он не готов его прощать, может быть, потом как-нибудь.       — Тут кое-что случилось, — Юрка шмыгнул носом.       — Ты во что-то вляпался, да?       — Я в полной жопе.       Вода в фонтане затревожилась, несколько раз с лихвой накрыла ладонь Егора, утопила ее, точно бумажный кораблик. Он открыл глаза, стряхнув старое воспоминание. Девчушка лет пяти-шести, рыжеволосая. Улыбается, играясь крохотной ладошкой с водой. Черпает и подбрасывает вверх, а от брызг, летящих во все стороны, щурится и смеется.       — Холодная, — говорит Егору, намекая, что он слишком долго держит руку в воде, а сама немного пятится — стесняется взрослого, но все же ей ужасно любопытно.       — Ничего, я взрослый — мне можно, а вот тебе — нельзя, заболеешь, и летом без мороженого останешься.       Она тряхнула рыжей копной и призадумалась. Егор подавил в себе желание рассмеяться от ее серьезности.       — Я люблю мороженое. А ты любишь?       — И я люблю. Шоколадное. А тебе какое нравится?       — На палочке. Мне мама купит. А тебе мама тоже мороженое покупает?       — Покупает, — все-таки он рассмеялся и, проследив за детским взглядом, наконец обнаружил маму, сидящую на лавочке и внимательно следящую за дочерью. Егор подал ей рукой знак: все в порядке, вам нечего боятся.       Девочка взобралась на парапет и побежала вкруговую, оставляя в памяти Егора развевающиеся волосы и подол желтого детского платьица. Желтого как само лето.       Он будет помнить ее не девушкой, светлой стороной его сердца. И уж тем более он не запомнит ее той, какой видел в последний день, темным уголком души. Он будет помнить ее девчонкой, сидящей вместе с ним на парапете фонтана. Вот она подставляет ладонь козырьком ко лбу и деловито щурится, и в это краткое мгновенье ее глаза блестят, наполняясь глубоким цветом. Они смеются, и он украдкой касается ее плеча своим плечом. Он никогда не просил много. Достаточно было увидеть улыбку, в которую влюблен, чтобы на целый день ощущать себя самым счастливым мальчиком на свете. Потом они не спеша пройдутся по аллее до автобусной остановки, он купит по стаканчику шоколадного мороженого и как всегда свое отдаст ей, пропустят первый автобус, и, дождавшись следующего, она лихо впрыгнет на ступени. Когда автобус тронется с места, к тому моменту она уже будет у заднего окна, будет на прощание махать ему рукой, и однажды отправит воздушный поцелуй, а он решит, что это не какая-нибудь девчачья штучка, а самое настоящее проявление ответных чувств, и зардеется. Сердце бешено заколотится, и еще несколько минут он будет стоять, провожая глазами удаляющийся автобус.       Весь тот разговор, давно смытый многолетними дождями, с Юркой он ощущал, как дух из тела гулкими толчками выбивается наружу. Всех слов не разобрать, они в одночасье утратили свой смысл — до него долетали обрывки фраз, как бывает, когда разлетаются по воздуху и поднимаются высоко в небо кусочки обугленной и тлеющей бумаги. Дух взлетел и повис над их головами: рыдающий Юрка, судорожно заламывающий руки, и молчаливое каменное изваяние Егора.       После он будет часто видеть один и тот же сон. Темная дорога, проблеск автомобильных фар, женские руки, сжимающие руль, и дальше — ничего. Обычно на этом эпизоде он просыпался, будто чуял, что дальше его снова не пустят; массивная дверь заперта, а у него нет подходящего ключа. С тяжелой головой и ломотой в шее и плечах он поднимался с постели, бродил по предрассветной квартире и, в конце концов, находил утешение на балконе с нераспечатанной пачкой сигарет. Ему нравилось смотреть на дым, в сизом воздухе становящимся густым и обволакивающим, точно шаль или покрывало, которым можно было укрыться, спрятаться, погасить собственный смысл. Бывало, ему казались мелкие, зависшие на доли секунды из размытого табачного дыма очертания, изображения лиц, фигур: он бережно дотрагивался до них кончиком пальца, но они все равно ускользали. Еще сильнее ему нравилось в минуты одиночества глядеть сверху на сонную аллею, которая хранила шаги и голоса его любимых людей. Роберт. А теперь и она. В нижних ящиках рабочего стола отчима, а уже и Егора, отныне пусто. Больше нет тетрадей, блокнотов с рассказами, записками и прочей чепухой. Он не пишет, в этом больше нет потребности, в его голове — тишина, отзвучали голоса.       На самом деле сны ему стали снится гораздо позже; когда уже утихнет эхо событий, когда он сумеет спокойно говорить с мамой о случившемся, когда в этих тоскливых беседах к горлу перестанет подступать комок. Единственное, что он не понимал: к чему эти сны? Что они хотят от него?       Тогда из бессвязных и быстрых Юркиных фраз он ничего толком и не поймет. Юрка — пулемет, тараторил и тараторил, обливаясь горькими слезами.       Он остановит его:       — Пожалуйста, повтори все сначала.       И Юрка начнет все заново. «Их машина вылетит на встречку и лоб в лоб ударит в морду другой легковушке».       Это уже благодаря следствию будут известны все подробности, каждая деталь, каждый ход. Соседи расскажут, что видели Алексея на красной или синей, нет, белой, кажется, машине. И откуда у таких молодых машина? — будут задаваться вопросами они. — Она не работает, с ребенком сидит, а он один работает! Подумать только! Делишками темными занимаются не иначе! Другие соседи увидят, как молодая парочка молодоженов поздно вечером выскочит на улицу, будут шуметь, кричать, ох, как они ругались! И это подтвердят соседи, живущие через стенку: ругались, ругались, и посуду били, и девушка визжала, а как только ребенок появился, так и тот подвывал им, в общем, шумные они были ребята — спать мирным людям не давали!       При ударе Алексей, сидевший за рулем, вылетел через лобовое стекло, а Катя осталась в салоне. Водитель легковушки тоже не выжил — его не довезла до больницы скорая помощь. Оказывается, понапрасну ждал Егор холодной и расчетливой мести. Мстить на тот момент уже было некому.       — Мне надо затаиться, лечь на дно, — скороговоркой скажет Юрка.       И Егор не придаст его словам значения. Он пропустит звериный, пульсирующий по венам страх друга мимо ушей. Вспомнит после, как Юрка в ходе разговора постоянно дергал ногой и скаблил скрюченными пальцами руки-ледышки, зыркал, словно ждал кого-то или, наоборот, выслеживал. Вел себя, будто невротик, — подумает он озадаченно, когда начнет сопоставлять факты, отбрасывая последнюю, самую печальную и, пожалуй, самую верную мысль. Курьер, привези-отвези, с одного адресочка в другой. Ох, Юрка, Юрка, как же ты так умудрился вляпаться? Но самое ужасное — что втянул его в эти темные дела Алексей. Егор и раньше допускал мысль о криминальных историях Алексея, впрочем, всегда находил глупое и самонадеянное оправдание: своих он никогда не втянет, не допустит. Ошибся. Как и ошибся в роде этого запятнанного, уже никому не нужного на сегодняшний день прошлого.       Одним вечером он придет домой после затяжной и изнурительной прогулки. Дул сильный северный ветер, отчего температура резко упала. Но Егор не обращал внимания, все шел и шел вперед, ожидая, когда порывы ветра настолько заморозят голову, что в ней не останется ни единой мысли, ни единого вопроса. Он возвратится, да, действительно за все это тяжелое время он по-настоящему и целостно возвратится домой и расскажет все маме, подводя ее к главному; тому, что уже на много ночей лишило его сна. Мальчик. Что будет с мальчиком?       На удивление, мама не заплачет. Скажет, что-нибудь придумаем. В ответ Егор кивнет: придумаем. Не замечая времени, в полной тишине, нарушаемой боем часов из кабинета отчима, они просидят до самой темноты, до тех пор, пока в окнах соседних домов зажгутся лампы, светильники, ночники, свечи. Егор подумает о соседях, которые вечно в курсе всех событий. И он же первым разломит ставшее священным молчание: а как быть с соседями? Мама поймает его взгляд, и протянет к нему свою ладонь: да плевать на них, вот что я думаю.       К знакомой пятиэтажке Егор приближался с опаской. Мелкая дрожь, будто его укололи иглой тысячи раз. Неожиданно для самого себя он перемещается в шкуру мальчишки, который нарочно задерживается во дворе, не желая возвращаться в дом; нет, он не боится отца, никогда его не боялся. Но воспоминания сильнее, они заставляют его съеживаться. Прошлое — слишком злобное животное, постоянно недовольно рычит и скалится, его лучше не тревожить и обходить стороной, чтобы лишний раз не нарваться на неприятности. Но было бы так легко это сделать, если бы этот зверь не сторожил порог будущего?       Не спеша он поднялся на нужный этаж и остановился напротив двери, теперь облезлой и внизу запачканной грязными следами от ботинок. Отца они с мамой не видели по большей мере лет сто, а по меньшей — с того дня, когда мама рано утром втихаря собрала их вещички, взяла за руку маленького Егора, и они выскользнули из этой квартиры в дребезжащий рассвет. Мама так и не развелась с отцом. Сначала она и вовсе не думала о другом мужчине, безнадежно надеялась, что отец придет за ними, а если не за ними, то хотя бы принесет с собой извинения, скупые и жалкие, — шутила она. Но он так и не явился. А больше замуж я не хочу, — как-то сказала она Роберту, — не в нем дело. И Егор заметил, как Роберт стеснительно накрыл ее ладонь своей и погладил кончиками пальцев ее запястье. Мама в ответ уложила голову ему на плечо — в такой позе они просидели чуть ли не весь вечер, правда, потом переругались, потому что Роберт вновь задымил сигаретой, а когда мама сказала ему, что от его дыма уже занавески на кухне задыхаются, Роберт рассмеялся и закурил вторую.       Егор надавил на звонок. Тишина. Еще раз. Затем постучал, сперва тихо и неуверенно, затем затарабанил громче. Может, и отца уже нет? Странно, а ведь подобной мысли Егор даже не позволял дать ростки, пресекал на корню. Интересно, если это окажется правдой, то что он почувствует? Боль? Облегчение? Неловкость? Вероятнее всего ничего. Они всегда были друг другу чужими, хоть и носили одну фамилию на двоих. Наконец раздался щелчок, и дверь отворилась. Матвеев-старший. Собственной персоной.       — Добрый день! Чем обязан? — нарочито вежливо поинтересовался отец.       От этой мутной вежливости Егора тошнило. Весь такой галантный, вот вам «здрасьте», вот вам «доброй ночи», заведет свою стихоплетную пластинку «шишли-мышли, сопли вышли», а потом нажрется как свинья и давай всех гонять по углам.       — Это я. Егор.       Отец протянул ему руку для пожатия:       — Андрей Михайлович. Очень приятно. Так чем обязан?       На отце из одежды были только трусы и цепочка из-под крестика. Вообще-то отец некрещенный и неверующий, но нательный крестик придавал ему вид порядочного и благоразумного человека, а уж цитирующего русских классиков тем более. Сейчас же блестела одна цепочка без крестика.       — Я Матвеев Егор.       Он все никак не мог выдавить из себя истину.       — И я Матвеев! — воскликнул отец. Правда, через секунду лицо его исказило гримасой неверия и какой-то легкой пренебрежительности. — Вон что. Ну заходи, раз пришел.       Сначала Егор чуть было не ответил, что постоит здесь, но быстро одумался — на лестничной площадке дела не решаются, и боком, стараясь не задеть отца, вошел в квартиру. В дом, в котором он родился.       Внутри ничего не изменилось. В лучшую сторону, разумеется, перемен нет, и вряд ли они предвидятся. А вот запустение здесь хозяйничает; пыль, стойкий запах перегара, курева и немытой посуды, окна без занавесок, пол без ковриков — Егор следуя отцовскому примеру прошел в обуви. В груди что-то уныло ухнуло, заскулило, и Егор, повинуясь краткосрочному пожеланию сердца, метнул взгляд в угол квартиры, который когда-то был его. Раньше там стояли стол для занятий и высокий табурет, рядом кровать, на которой он ворочался и мучился от бессонницы, потому что родители скандалили, сперва начиная от пугливого и настороженного шепотка и заканчивая криками и взаимными упреками, порой воздух рассекал знакомый звук, как всплеск или взмах хлыста, но Егор уже хорошо выучил этот звук. Кожа к коже. Не позволяя пучине прошлых лет затянуть себя обратно, Егор перевел взгляд на отца, стоявшего в стойке бойца, готового к обороне.       За отцовской спиной все тот же стеллаж с книгами. Поэты как им и положено смирненько покоятся на полочках, наблюдают за семейной драмой со своих заслуженных пыльных местечек.       — До сих пор поэзией интересуешься?       Отец обернулся на полки за спиной, нахмурился и сцепил руки на груди:       — И что?       — Ничего.       — Если ты пришел, чтобы с меня что-то трясти, так знай, что во всем виновата твоя мать! Это она сбежала, даже не предупредив, бросила меня.       — Ты мог бы ее вернуть, если бы захотел.       — У меня тоже, между прочим, есть гордость!       Что же, не поспоришь.       — Решили с маменькой квартирку мою себе прикарманить? Мол, папенька скоро откинется, а вот и сыночек подоспел. Наследничек, да? Так вот тебе, — он выложил перед Егором две дули, — хрен без масла! Ничего от меня не получите! Запомни, сыночек, и мамаше своей передай, как слышал!       — А мне ничего и не нужно от тебя. — Егор было засобирался уходить, громко хлопнув дверью, да только вот отцу он солгал. Ведь пришел к нему с просьбой, пришел умолять его. — Кроме одного.       — Я же сказал тебе, если ты не глухой, что ни черта от меня не получишь! И вообще, откуда я знаю, что ты мой сын? Твоя мать уже с пузом за меня выходила, может, кто другой ей присунул.       Егор довольно ухмыльнулся. Отцовская фраза его порадовала, пролилась бальзамом на кровоточащие душевные раны. Уж он точно его отцом не считает.       — Что ты скалишься, щенок?       Молча Егор вынул из внутреннего кармана документы. Теплая бумага, согретая его молодым телом.       — Мне нужно, чтобы ты подписал кое-какие бумаги. Только подпись, и я исчезну.       — Это еще что за фокусы? — подался вперед отец, выхватил документы и впился в них помутневшими глазами. Он так бегло перескакивал со страницы на страницу, что Егор верно догадался — зрение у отца ни к черту; но, естественно, отец этого не признает.       — Это бумаги на усыновление ребенка. Нам необходимо получить твое согласие. Больше ничего, я клянусь тебе.       Отец перевел взгляд с черно-белых строк на сына, глаза его стали влажными, с капелькой безумного света, и жадными, отчего у Егора холодок по спине пробежал. Затем надел очки и прочитал все от корки до корки.       — Мальчишка, значит.       — Да, мальчик. Время на исходе. На него претендует другая полная семья и у них в этом преимущество, потому ни я, ни мама не можем выступить усыновителями поодиночке.       — А как же вы без меня лично это дельце провернете?       Егор низко склонил голову:       — Есть лазейка.       Говорить ему об этом было неприятно. И он, и мама знали, что нарушают закон, что действуют не по правилам, но только таким способом они могли заполучить Захара. Они связались со знакомым Роберта, влиятельным человеком. Ох уж эти влиятельные люди! Сначала Егор говорил с мужчиной по телефону, сгорая со стыда и обливаясь седьмым потом. А когда клал трубку, то его трясло не хуже осеннего листка на ветру. Рядом сидела мама и ободрительно говорила: все хорошо, он бы одобрил, он бы все понял. И Егору чуть-чуть становилось легче. Спустя пару дней он сидел в кабинете этого мужчины, перекладывая папку с документами из вспотевших ладоней на колени, и обратно, осипшим голосом рассказывал историю рождения Захара.       — Такое с кондачка не решается, — откинулся на спинку стула отец, и трусы на его дряблых ляжках собрались гармошкой, оголяя противную внутреннюю сторону бедер. — Надо обдумать.       — Времени нет.       — Ну так, мне какое дело до вашего пацана?       Егор рывком соскочил со стула, опрокинув его на пол. Заходил из угла в угол. Внутри него кипела ярость. Метнулся к полкам с книгами, разглядывает их беспощадным взглядом, ищет хоть какой-нибудь изъян в этих стройных линиях: книжка к книжке, сука, по автору, по цвету стоят родимые, как солдатики в шеренге, вот-вот гляди обнажат свои штыки и накинутся на него. В центре зеленый томик, тот самый, который он в детстве разорвал, швыряя его во все стороны комнаты. Егор вытащил его, повертел, полистал — бережно склеенный, страничка к страничке, все листочки точно по линейке. Аж блевать захотелось или разорвать его на отцовских глазах.       — Я ведь никогда у тебя ничего не просил, никогда, — голос Егора глохнет, звучит как из глубокой бочки. — Ни денег, ни ласки, ни любви.       — Прикурить есть?       — Что? — изумленно переспрашивает, оборачиваясь.       — Сигаретку.       Егор выуживает из кармана только начатую пачку, бросает отцу со словами «забирай все». Медленно отец вытягивают одну, словно растягивает удовольствие, принюхивается, пробует на язык.       — А огоньку?       — Да, конечно.       Отец выдыхает первый дым, облизывая губы и одновременно покашливая.       — Хорошие куришь.       Егор не знает, что ответить. Молчит, ждет чего-то. Чуда, наверное. Мысленно умоляя: подпиши, сукин сын.       — Деньги есть? — спрашивает отец тоном ровненьким и гладеньким, как его проплешина на затылке.       — Есть, — невнятно мычит Егор, не понимая, что еще от него требуется, прикидывая сколько с собой у него имеется. Останавливает его отцовский смех. Он поднимает на него взор, и догадывается. Сумма. Нужна определенная сумма.       Солнце поднимается выше, слепит, нещадно жарит. И Егор прикрывает пылающее лицо ладонью. Рядом бурлит фонтан, волнуется под мужскими ладонями.       Вчера вечером он написал Ульяне письмо от руки. Почему-то ему захотелось сообщить ей это посредством бумаги, по старинке, путем натирания мозоли на среднем и указательном пальцах. И сейчас солнечные лучи пробиваются сквозь узкие щели между пальцами его ладони, и он замечает, что с возрастом они сильно изменились, вернее, искривились. В костяшках расширились, а сами фаланги перестали быть ровными и стройными. Егор слабо усмехается, да и черт с ними, он еще не старый. Всего-то тридцать девять. В письме он написал ей, что готов, готов переступить черту раз и навсегда, и пути назад уже не будет. «Давай сделаем это вместе?» — дописано в самом конце сильно дрожавшей рукой. Конверт в сумке, после экзамена он отправит его. И будет ждать ответ, надеясь, что она тоже готова.       Вчера же вечером он перечитал последние записи своего недописанного романа. Как же изнурительно долго он его пишет, боже мой! Все правит и правит, отлично зная, что следующему исправленному верить нельзя. В этом романе уже ничего исправить, переписать невозможно. Сколько можно искушать судьбу? Большинства героев попросту не существует — нет их в живых, разве им нужны его правки? Нет, конечно. На минуту-другую палец Егора завис над клавишей «удалить». Удалить все к чертям и распахнуть дверь в новый мир, выйти из плена сумрачных призраков прошлого, позволить себе хоть один-единственный раз жить так, как он этого хотел, с кем хотел. Начать делить собственную жизнь, словно многослойный пирог, на куски своей рукой, а не предоставлять это право другим. Так он и сделает… Клавиша покорно прогибается под тяжестью указательного пальца, и последние буквы быстро запестрили на экране, судорожно задергались. Не стало последнего абзаца, и предыдущего. Как же это легко, одним движением удалить все, что годами хранилось в голове, что прорывалось внезапными и опасными волнами, омрачая ясные дни и бархатные ночи, разрушая. «Сохранить изменения?». Егор думает, вдруг снова сомневается. «Сохранить?» Он выбирает: нет. Слабость духа, жаль потраченных вечеров и сил у монитора.       Вчера ночью он решил для самого себя, что скажет все Захару. Всю правду. Как он внес его в квартиру над липами на руках, как боялся на него смотреть в первые минуты, как Захар расплакался, когда часы пробили час дня. Он расскажет, что трусил подходить к нему и прикасаться до него, боясь жутких картинок прошлого, всплывающих перед глазами.       — Ну что, Захар Андреевич? — воскликнет мама, поднимая Захара над головой. — Улыбаешься, да? Ты мой хороший! Ну-ка Егор, возьми его!       И Егор покачает головой. Нет. Ему стыдно, в руках еще хранится фантомное ощущение того Захара, которого он держал в чужой квартире. Под тельцем ее руки, они раскачиваются, и она просит с него обещание: обещай, Егор, что будешь ему другом. И он не успевает дать ответ.       — Мы расскажем ему, — настаивает мама. — Как подрастет.       — Нет, — стоит на своем Егор. — Он никогда не узнает. Не хочу, чтобы он знал, что его отец торговал смертью. Пусть думает, что его отец самый простой безответственный человек.       Он расскажет, как через некоторое время после усыновления Захара его вызовут в отделение милиции и продемонстрируют ему записную книжку с адресами и номерами телефонов. На одной страничке он прочтет: Матвеев Егор. Миролюбиво, но с легким нажимом спросят: узнаете почерк? Узнает, еще как узнает. Юрка, Юрка! Его обнаружат в какой-то ободранной квартире на окраине Щегловска, прислонившегося спиной к обшарканной стене. На последней фотографии — глаза открыты, взгляд стеклянный, ошалелый. Голова в правый бок, руки раскинуты. На трясущихся ногах Егор выйдет на свежий воздух и его стошнит.        Потом он вернется домой и будет вглядываться в спящего Захара. Он закрывает глаза — она здесь, открывает — все то же. А она ведь и в самом деле здесь, прямо перед ним, протяни, Егор, руку, ощути ее ладонью. Вот оно тепло ее тела, тепло ее дыхания, это бьется ее сердце. Сделай шаг. Он возьмет на руки Захара, и крепко прижмет к груди. Он пообещает ему, что разобьется, но сделает его жизнь счастливой, убережет от всех печалей. И с того дня никогда не отпустит его руку, потому что любит его. Ему придется многое рассказать Захару, на много ответить вопросов.       Рыжеволосая девчонка в который раз вихрем проносится мимо, и Егор вспоминает, как маленький Захар точно так же носился вокруг фонтана. Они бегали друг за другом, плескаясь водой и смеясь. Вот Егор, будто обессилев и полностью вымотавшись, останавливается, притворяется побежденным, ну ты, Захар, и бегун, я не догоню тебя, и тут резкий бросок, и обескураженный Захар уже у него в объятиях, он хватает его, закидывая к себе на шею, и полетели самолеты по аллее! Они обгоняют прохожих, мчатся вдоль лавочек, распугивая глупых голубей, а их смех разлетается по аллее. Вперед! Вперед! Вперед! — кричит Захар, стискивая цепкими пальчиками шею Егора… Перед сном вдвоем уместятся в кровать, оба поверх одеяла, оттого что обоим вечно жарко: Захар, подобный маленькой печке с тлеющими угольками, жмется к плечу Егора, внимательно слушает, как тот читает, шепчет следом за ним слова, потому что знает наизусть все сказки. Они все никак не откажутся от этой неполезной привычки, как говорит мама, дурно влияющей на ребенка: мама легко укладывает Захара спать, раз — и он уже сладко спит, в то время как с Егором они пролеживают час или два, оттягивая детский сон. С Егором Захар боится засыпать, хлопает сонно-трепетными ресницами и вновь и вновь просит почитать еще что-нибудь, картинки в книжке разглядывают, нарисованных котов считают. «Ну и жирный котища! Смотри какой!» — и Захар заливается смехом, все теснее и теснее прилипая к Егору. Впрочем, ночь сильнее, могущественнее. Ласково, с присущей только ей любовью, она все же манит к себе Захара, властно отбирает его у Егора, и лохматая головка низко клонится, дыхание становится безмятежным. Егор еще чуть-чуть полежит рядышком (бывало и задремлет) и едва пошевелится, спустив одну ногу, как Захар забормочет: ты же не уйдешь? Нет, не уйду. И останется.       На следующую ночь все повторится. Потому что Захар боится уснуть, боится упустить время, боится, что ночь наступит слишком рано, и теперь он увидит Егора только завтрашним вечером, когда тот вернется из университета или редакции, и не успеет вверить ему свой секрет. Что за секрет? — делая большие глаза, поинтересуется Егор, а Захар, сложив ладошки горсткой, прошепчет свои самые сокровенные мальчишеские тайны на ухо старшему брату. Ты же не уйдешь? Не уйду. И не уйдет до тех пор, пока не стихнут звуки дома, не успокоится ночной город за окном, не погаснут фонари. Бесшумно он пройдет в кабинет отчима и достанет из нижнего ящика чистую тетрадь. Недавно он начал писать, опять. В нем загорелось желание, забурлило, в нем еще теплится жизнь. Он раскроет тетрадь, любовно погладит чистый первый лист. С чего же начать? Отвык. Даже волнительно. Рука не слушается, почерк скверный, мысли путаются, черт-те что в голове творится. Егор рассмеется, боже мой, как же давно он не испытывал этих великолепных чувств! Лишь бы не проморгать миг, короткий и бесценный, ухватить его и удержать. Удержит, теперь он точно знает.        При этих мыслях он зло усмехается, вспоминая бабку. Сколько же наглой самоуверенности в ней и портрете ее супруга! Чего только не говорила она про Захара, сколько свой злой язык не трепала. «Приемыш — кот в мешке, никогда не узнаешь, что у него в голове: может, обчистит наши карманы, а, может, и ножичек к горлу приставит. Кто знает, что за дурная кровь в нем кипит!» Бабка, когда новость об усыновлении узнала, так белее мела стала, лицо руками закрыла и заохала. «Еще одного ублюдка в дом привела!» Этого уже Егор не простит, для такого милосердия нет места в его сердце.              Минутная стрелка медленно ползет по циферблату, не спешит, не торопится. Куда ей торопиться? Одно и то же, круг за кругом, наверное, скукота. Егор вскидывает левую руку и глядит на часы. Пора принимать экзамен, и так прилично задержался; не устоял, чтобы не полюбоваться напоследок. Да, отец, ты прав, это самое лучшее место на земле, счастливое. Егор поднимается с парапета фонтана и шагает вперед. Шаг за шагом.       Сегодня он запланировал подарок для студентов. Выставит оценки автоматом, не станет мучать вопросами в такую-то жару. Он лучше поговорит с Захаром, выложит перед ним все карты, все козыри, что долгие годы прятал в рукавах. Попросит прощения у него за молчание. Захар поймет, он умеет понимать, и главное — в отличие от Егора, умеет прощать. Он простит его за один далекий вечер. Простит Егора за то отчаяние, которое сковало по рукам и ногам и никогда не отпускало. На мгновение Егор прикрывает глаза и тот день как наяву: Захару восемь, они возятся на полу в гостиной, из газет делают огромные корабли, позади них замирает мама, через плечо поглядывает, хотя в этом не разбирается. Ерунда какая-то, небрежно говорит она, и Егор, и Захар одновременно поворачивают головы, устремляют на нее любопытные и слегка обиженные взоры. Ничего не ерунда, отвечает Егор, а мама в ответ только ладошку ко рту поднесла да глаза вытаращила. Будто мертвеца воочию увидела. Что случилось? Мам? Тебе плохо? Ее пальцы дрожат, когда дотрагиваются до лба Егора, горячего и уже имеющего хмурые морщинки: у тебя с Катей было, да? Было. Один раз. Они молчат, молчание прерывает только хруст бумаги — Захар сгибает углы, мастерит флот, ему вообще нет дела до глупых разговоров взрослых. Ох, Егор, Егор, что же теперь будет? — вздыхает мама, и тихие печальные слезы катятся по ее лицу, пока тоска полноправно сжимает сердце Егора, перебирает разорванные кусочки в своих липких лапах.       Сегодня он обязательно скажет Захару, что любит его. Любовь его иная, отцовская.       А прошлое? С сегодняшнего утра он его отпускает. Откидывает задвижку клетки, открывает створку и выпускает измученную птицу на волю, даруя ей вожделенную свободу. За птицей в небе он будет следить отсюда, будет помнить и будет жить дальше. И может быть, все-таки бросит курить.