Мы же вместе?

— Кость, мы же вместе, да? Непривычно серьёзный, при этом совсем потускневший голос нарушает тишину, нависшую над спальней чем-то впервые тяжёлым, неприятным — голову Смирнова атакуют далеко не самые приятные мысли, пока он, разморенный, обессиленный после долгого секса, бессовестно скуривает сигарету практически с фильтром, обжигая кончики пальцев. — Юр, ну... Гром тушуется. — Я понял. Не продолжай, — перебивает его Смирнов, резким движением накинув на себя одеяло, с целью прикрыть полностью голое тело, и отворачивается с поджатыми губами. — Юр, понимаешь... — Понимаю. Я устал, мне нужно отдохнуть. Спокойной ночи. Костя слышит его грубый голос и понимает, что это — не его Юра. Его Юра ласковый, разговорчивый, и, проще говоря, полная противоположность того, что он видит сейчас. Легче переждать бурю. А уже потом пытаться разобраться. — Спокойной ночи, — вздыхает мужчина, отвернувшись на другой бок. ××× Смирнов не спит. Не спит, ждёт, пока за спиной раздастся привычное сопение, иногда переходящее в тихий храп, давая "зелёный свет" на возможность встать с кровати, сходить в душ с целью избавиться от последствий очередной ночи, попытаться справиться с поглощающими внутренности мыслями. Серьёзно, блять? Гром не стал бы опускаться до такого уровня, чтобы пользоваться своим коллегой, своим другом, в качестве простой игрушки для секса, но после сегодняшнего молчания Юра постепенно теряет свою уверенность. Неужели тихий шёпот по ночам "Я тебя тоже, Юр. Тоже люблю", дополняемый нежными поглаживаниями по голове (сука, как же он любит, когда Гром Костя трогает его волосы) — фальшь. Игра. Развлечение и банальное актёрское мастерство? Пиздец. Нет. Быть такого не может, не должно! Невозможно так сильно, так часто ошибаться в людях, и так поздно осознавать это. Нет. Не нужно. Пускай это окажется неправдой. Пускай выяснится, что Юра просто не услышал важные слова в ответ, не обратил на них внимание, что, в конце концов, сегодняшний день — сон. Кошмар. Отвратительный кошмар. Он зажмуривается, в надежде вернуть себя в реальность, а на деле из глаз лишь выступают первые дорожки слёз и капают на подушку, сразу же растворяясь в ткани. Смирнов оборачивается испуганно, — не ожидал такого сильного прилива эмоций, — скользит взглядом по расслабленному, вроде как, спящему, такому, мать его, любимому лицу, и зажимает рот ладонью — лишь бы не всхлипнуть, лишь бы не разбудить, лишь бы не сделать хуже, лишь бы не сделать себе больнее... он старается подняться с места пускай и осторожно, но и настолько быстро, насколько позволяет ситуация. Скрывается за дверью ванной комнаты, не обратив внимание на шевеление в другой стороне кровати — маленького Грома. ××× Юра оттягивает волосы ладонями, сидя на холодном дне ванны, постепенно наполняющейся водой — не может поверить. Не хочет поверить. Да, возможно, произошедшее около часа назад — единичный случай, однако он с трудом вспоминает, когда в целом последний раз слышал слова о любви в его сторону от Кости. Вывод — очень, очень, чертовски, пиздецки давно, и от этого настолько погано внутри, что хочется выть. Идиот! Как же он сразу не догадался! Конечно, Косте нужен кто-то другой, кто-то, кто никогда в жизни не направит на него заряженный пистолет, кто-то, кто в разы лучше человека с синдромом дефицита внимания! Ему нужна красивая, заботливая и умная девушка, способная готовить завтраки каждое утро. Ту, которую полюбит и с радостью примет в семью его маленький сын. Разве Юра хуже? Разве это не он практически каждое утро провожает Игорька в школу, тем самым опаздывая на работу? Разве не он готовит всем троим завтраки, разве не он шепчет Косте о любви десятки раз каждый день? Разве не он прикрывает его спину на заданиях, не он бежит в аптеку за дорогими лекарствами, когда температура внезапно стала выше тридцати семи, а потом отпаивает чаем и разрешает вставать только чтобы утолить нужду? Разве есть проблема в том, что он мужчина? Разве есть проблема в том, что он — это он? Да. ××× Юра скуривает уже вторую сигарету, устроившись около приоткрытого окна на кухне. В голове слишком много неприятных мыслей, а внутри — пустота. Бессилие перед ситуацией. Злость. Злость на Костю, раз не сказал изначально. Злость на самого себя, раз так глупо влюбился, как подросток, раз не распознал подвоха сам, раз позволил себе расслабиться, поверить, порадоваться обретённому, такому долгожданному и необходимому счастью. Отец был прав, говоря, что такой, как он, не заслуживает ничего хорошего. Такого, как он, никто никогда не полюбит, и с таким, как он, никто никогда не захочет завести семью. — Дядь Юр, а ты чего тут? — неожиданно раздаётся из темноты голос Игоря, и Смирнов вздрагивает, трёт тыльной стороной ладони лицо, в глупой надежде избавиться от последствий рыданий, и подносит тлеющую сигарету к губам, вдыхая небольшое количество дыма, чтобы успокоиться. Сука. Сука, как же невовремя, твою мать. — Покурить встал. А ты, мелкий? Тебе в школу завтра, не забыл? У меня не получится отмазать перед батей, как в прошлую пятницу. — Воды попить. Игорь врёт. Врёт, но дяде Юре об этом знать не обязательно, поэтому он подходит к раковине и наполняет стакан водой, посматривая в сторону отчего-то взволнованного Смирнова, который старательно пытается прятать взгляд, дёргая ногой, и трогает волосы, то заправляя их за ухо, то просто накручивая отдельные пряди на палец. — Всё в порядке? Тебя папа не обижает? Юра усмехается. Нет. Нельзя выливать проблемы на ребёнка. Нельзя, только этот ребёнок смотрит так, словно уже понимает, уже видит, уже читает мысли. — Он меня не любит. — Глупости! — Игорь, послушай, пожалуйста, — Юра поджимает губы и тушит сигарету, оставив бычок лежать в пепельнице. — Не любит. Он не говорит об этом, он... Я не могу. Он трёт ладонями лицо, бросает взгляд в сторону спящего Кости и усмехается слишком болезненно, ощущая, как глаза моментально наполняются слезами, а в горле появляется ком. — Дядь Юр. Выясним. — Не нужно. — Дядь Юр, пожалуйста! Я не хочу, чтобы ты уходил! А ещё я уверен, что папа тебя любит. Он просто не умеет. — Что? — Не умеет любить. Не умеет говорить об этом. Стрелять умеет, драться умеет, а говорить не умеет, понимаешь? — Игорь осторожно подходит ближе, ставит стакан в сторону и тоже оборачивается, не сводя взгляд с лежащего на диване папы. — Но ты на него только не обижайся, ладно? Он сильно любит, очень, правда. Я с ним потом поговорю, обязательно поговорю, ты только не уходи, дядь Юр, пожалуйста. Юра срывается. Юра смотрит на взволнованного Игоря сквозь пелену слёз, кивает, с силой закусив нижнюю губу, чтобы сдержаться, чтобы не зарыдать окончательно, доводя себя до истерики. Игорь видит. Видит и осторожно укладывает руку поверх чужой, чтобы привлечь к внимание. — Всё будет хорошо, дядь Юр. Обещаю. ××× — Я думал, с тобой что-то случилось, — рвано выдыхает Костя, быстрым, ожидаемо взволнованным взглядом осматривая Игоря с ног до головы. Тот выглядит виноватым, но при этом отчего-то взволнованным и серьёзным. — Случилось, па. Но не со мной, — мальчик перебирает пальцы, усевшись на диван, и, не отрываясь, смотрит на отца. — Ты любишь дядю Юру? Вопрос прямой. Вопрос неожиданный. Неожиданный настолько, что Костя давится сигаретным дымом, округляет глаза и хмурится. Не отвечает. С каких пор Игорь интересуется подобным? — Я его тоже люблю, — вздыхает младший Гром. Теперь ему понятна причина таких мыслей у дяди Юры – папа в самом деле не умеет признавать очевидного, а уж тем более вслух говорить о нём. — Не как ты, ты по-особенному, а я... как второго папу. — Почему ты решил поговорить об этом? — Костя задаёт очевидный вопрос. Потушив сигарету, садится рядом. — Я... Не знаю, как сказать, просто, — вздыхает, набираясь смелости. — Дядя Юра считает, что ты не любишь его. Он хочет уйти, пап. Уйти. Слышишь?... Игорь замолкает. Замолкает и отводит взгляд, потому что понимает — папа слышит. Папа слышит и думает, причём делает это слишком громко. Папа не понимает, почему маленький сын узнаёт о подобном первым. Сука. Точно. В голову выстреливает осознание и Костя начинает злиться. Злиться на себя самого. Конечно, Юра не скажет об этом. Это ведь Юра. Юра предпочтёт сделать, решить всё в одиночку, а уже потом пытаться разгребать последствия, как часто бывает на заданиях. — Поговори с ним. Пожалуйста. Если правда любишь, — Игорь смотрит щенячьими глазами, зная — перед таким папа не сможет устоять. Поговорит, даже если не любит. — Поговорю, — старший Гром смотрит серьёзно, сжав ладонью плечо своего сына. — Иди делай уроки. Поговорю. Как только найду подходящий момент. ××× Юра встревоженный больше обычного и непривычно молчаливый. Сразу становится понятно — произошло что-то серьёзное, что-то важное для него, раз сумело прервать, казалось, бесконечный поток слов на ближайшие несколько часов. Костя вздыхает. Осторожно двигается ближе, взглядом прожигая растрёпанные тёмные волосы на затылке, руками скользит по телу, одну из них подкладывая сначала под голову, а вторую размещает на чужом боку. Тяжело. Тяжело морально. Костя не привык к такому, но понимает — нужно, пока не стало слишком поздно. — Гром, отвали. Не в настроении, — раздаётся недовольный голос Смирнова, который сразу же отодвигает чужую руку подальше от нижней части живота, заметно напрягается и пытается поджать ноги ближе к груди. Костя округляет глаза. Не в настроении заниматься сексом? Без проблем. Юра думает, что он не может хотеть чего-то другого, простых объятий, обычной вечерней нежности, присутствующей в нормальных отношениях, и от этого становится больно. Больно за Смирнова. Костя не останавливается, обнимает крепче, прижимает ближе. — Ты не расслышал? Отвали, Костя! — Юра беспомощно бьёт по рукам, пытается вырваться, но тело замирает само по себе, стоит ощутить дыхание на затылке и прикосновение тёплых губ. — Какого хуя? — Смирнов проговаривает это одними губами, видимо, забыв, как дышать. — Я придурок, Юр. Ужасный придурок, — Костя вздыхает, спускается ниже и мягко, совсем непривычно для обоих, без намёка на пошлость, целует в заднюю часть шеи. — Прости. За всё прости. — Тебя подменили? Или ты так упорно пытаешься добиться секса? Я не хочу, имей в виду. — Я люблю тебя, Юр. У Юры, кажется, останавливается сердце. Либо остановилось уже, ведь не могут столь важные слова являться реальностью, не может старший Гром обходиться с ним настолько нежно, не может, нет... — Люблю. Очень люблю. Всего тебя, — Костя замолкает, ожидая реакции. Смирнов молчит. Неужели уже решил для себя всё? Неужели уйдёт прямо сейчас? Словно в подтверждение мыслей, тот начинает шевелиться, привстаёт с места, смотрит сначала в сторону кровати Игоря, коротко, если старшему Грому не показалось, улыбается, и только после этого ложится обратно. На другой бок. Лицом к Косте. — Мы же вместе, Кость? — задаёт вопрос, точно такой же, как в тот раз, и выжидающе смотрит в глаза, нещадно кусая нижнюю губу. На этот раз Костя не молчит. — Вместе. — И ты... — Да. Я мужиков не люблю, Юр. Только тебя. Ты исключение, — Гром проводит пальцами по волосам, пробуя, какова нежность на ощупь.