Дирёжи. Сборник незаконченных драбблов

Диме никогда еще не было настолько страшно лететь куда бы то ни было одному. Страх этот — абсолютно иррациональный, нельзя сказать, что совсем беспочвенный, но все же какой-то уж слишком неуместный — он ведь столько раз летал. Да что там, вот буквально недавно был концерт в Питере, на который он добирался самолетом. Да и не страдает Дима аэрофобией настолько сильно, чтобы аж до тошноты. Однако в этот раз — именно до тошноты. Может, это из-за расстояния, думает Дима. Владивосток все-таки в несколько раз дальше, чем Санкт-Петербург. Кто ж знал, что руководство «Винлайн» загорится амбициозной идеей осваивать Дальний Восток, а для реализации этой самой идеи им понадобится кто-то из артистов! Видите ли, они считают, что юмор быстрее покорит суровые сердца спонсоров, нежели сухие цифры. Дима так не считает. Он вообще считает идею с поездкой крайне бессмысленной. Он там не нужен. Отправьте эффективного менеджера — пусть оправдает свою эффективность. А еще Дима искренне не понимает, чего именно боится. Ведь он летал на Дальний Восток десятки раз. Но его собственное подсознание то и дело подбрасывает картинки, одна хуже другой: горящий самолет, пикирующий на землю с бешеной скоростью, врезающийся в окно многоквартирного дома беспилотник, Катя, раз за разом набирающая уже навсегда недоступный номер… От этих мыслей Дима отделаться не может. Накануне поездки они сопровождают его практически постоянно, и днем и ночью. Особенно ночью. Еще это глупое предсказание, которое ему невольно сделали пару месяцев — «воздержитесь от дальних поездок, иначе быть беде». Он ведь в такие штуки совершенно не верит. Но почему-то сейчас эти слова горят в сознании огненными буквами, постепенно сливаясь друг с другом и превращаясь в огромный огненный шар, который с бешенной скоростью перемещается по салону самолета, уничтожая все на своем пути. Дима словно наяву видит охваченных огнем пассажиров, которые даже не успевают ничего сделать, видит собственные руки, выгорающие до костей, чувствует едкий дым, заполняющий легкие. А потом все это огненное месиво, состоящее из человеческих тел и покореженного металла, врезается в землю для того, чтобы остыть навсегда. Дима полночи ворочается в кровати, мешая Кате спать. Периодически бегает на балкон курить в надежде, что свежий воздух успокоит его. Но как же он заблуждается… Ночное небо не успокаивает, а, наоборот, усиливает его страхи. Завтра, уже завтра вылет, и Дима чувствует себя смертником, добровольно идущим на казнь. Вертя в руках телефон, он думает о том, не стоит ли все отменить, попросить заменить его на кого-то другого — ведь он, в конце концов, семейный человек (в отличии от остальных). Только вот никто больше лететь не согласился: у Коса рожает жена, у Лехи какие-то неприятности с родственниками, другой Леха в отпуске, а Шаст… У Шаста и так в сутках сорок восемь часов — куда ему еще и Дальний Восток. Как бы Дима не ерепенился, он прекрасно понимает, что лучше него с этой задачей никто не справится. По крайней мере, из артистов. Он — единственный, кто хоть что-то смыслит в бизнесе, он знает назубок российские спортивные клубы и он как никто умеет договариваться с людьми. Последнее, пожалуй — самое важное. А, значит, выбор очевиден. Но что в нем толку, если Дима всеми фибрами души чувствует, что попросту не долетит… — Это всего на три дня, — слышит он собственный голос, бубнящий Кате в плечо, пока та обнимает его в прихожей, тесно прижимая к себе. — Да я и не беспокоюсь, Димка, — говорит она, гладя его по бритой голове. — Ты, главное, сам не дергайся. Все будет хорошо. Да уж, «хорошо»… Ну как она не слышит в его голосе скрежет искореженного металла? Как не видит перед глазами охваченный огнем самолет?! А, впрочем, Дима отдал бы все на свете, чтобы она этого не видела. Стоя здесь, в узкой прихожей, он вдруг отчетливо понимает, что куда сильнее собственной смерти боится того, что трое его самых близких людей останутся без него. И даже если ему повезет пережить предстоящий перелет, где гарантия, что с ними за время поездки ничего не случится? А он даже не сможет помочь. Потому что просто-напросто не успеет. И это по-настоящему страшно. Сидя в аэропорту в ожидании вылета, Дима ищет, куда бы выплеснуть хотя бы часть отравляющих все его внутренности страхов, которые плещутся уже буквально возле горла. Он наводит камеру на собственное посеревшее от бессонницы лицо, мимолетом отмечая про себя, что выглядит просто чудовищно, и записывает кружок для подписчиков: — Всем йоу. Сижу в аэропорту. Впереди меня ждет незабываемый ночной перелет, к концу которого моя задница превратится в плоский брикет. Утром, если доживу, напишу. Вы там че. Дима честно старается не выдать волнение лицом. Показывать собственные страхи перед публикой как-то не по-пацански, думает он. И при этом отчетливо понимает, что врет самому себе напропалую. Да он же просто с ума сходит без чужой поддержки! Ему бы сейчас совсем не по-пацански уткнуться в крепкое, теплое плечо, и плевать, как это выглядит со стороны. Но такого плеча рядом нет. Есть только незнакомые, чужие и абсолютно равнодушные ко всему пассажиры, собравшиеся в зоне вылета. Дима отнимает палец от иконки записи кружка и тут же чувствует, как все его внутренности скручивает от тошноты. Острые спазмы поднимаются из желудка к горлу, и он едва успевает добежать до уборной, чтобы выблевать утренний кофе пополам с желудочным соком. Больше там ничего не было со вчерашнего дня. Или утра. Он уже и не помнит, когда в последний раз ел. Трясущийся, липкий от пота, он возвращается в зал ожидания. Привычно проверяет телефон на наличие сообщений. Он приятно удивлен их количеством. Стас пишет дежурное пафосное напутствие, в котором юмора меньше чем орешков в шоколадке «Альпен Гольд». Шаст присылает теплое «Держись, Димка», и это, пожалуй, приятнее всего, учитывая, как сложно Антохе выкроить пару свободных минут. Еще ему приходит «Счастливого пути!» от Гороха, ну и пары-тройки человек. А больше ни-че-го. И опять он самому себе врет. В, конце концов, все эти сообщения ему не так уж и нужны. Во всяком случае, напутствие от Стаса — уж точно не нужно. А нужно ему совсем другое внимание. Дима уже так привык к Сережиному равнодушию, что почти не ждет от него сообщений. Да Серега и не в курсе его отъезда. Если только увидит кружок (на что Позов в тайне рассчитывает). Но это будет не скоро, потому что Серега, скорее всего, сейчас не дома: либо где-то развлекается, либо на процедурах, либо в спортзале — отматывает километры на беговой дорожке. И даже если он проверит телефон на наличие сообщений, то Димино просмотрит в последнюю очередь. Дима думает о том, что как-то глупо они в последний раз попрощались. Вернее сказать, даже не попрощались толком. Каждый пестовал свою обиду на другого. Каждый старался казаться гордым и независимым. У Сереги это получалось чуть лучше, у Димы — чуть хуже. А результат один: они просто разъехались по домам, не сказав друг другу ни слова. В тот момент Диме казалось это чем-то совершенно неважным — ну подумаешь, не попрощались, да они и так видятся чуть ли не каждый день. А теперь… Теперь Дима остро чувствует, что увидятся они очень нескоро. Может быть, никогда. Бред. Ну что за бред. Он летит всего на три дня. Только вот сердце… Сердце стучит об обратном. И подсказывает ему, что он еблан. Ну сколько можно дуться друг на друга! Сколько можно вести себя, как обиженные подростки! Он ведь хотел тогда обнять Серегу, но застремался, потому что Серега упорно его игнорировал, и Диме, для того, чтобы попрощаться, пришлось бы бежать за ним через коридор, полный народа, что ужасно унизительно. А ведь надо было всего-навсего окликнуть его. И, наплевав на мнение окружающих, просто подойти и обнять. Обнять крепко-крепко, чтоб Сережины старые кости захрустели под крепкими руками. А если бы Сережа начал сопротивляться, Дима его никуда бы не отпустил. Не отпустил, и все тут. Он снова вытаскивает телефон и записывает еще один совсем короткий кружочек: — Забыл сказать: люблю вас. Все время забываю говорить вам об этом. Этот кружочек уже откровенно не для подписчиков, но что поделать, ему в последнее время проще маскировать свои мысли и чувства под публичные посты, чем говорить о них напрямую. А потом объявляют посадку, и Дима, перекинув рюкзак через плечо, идет на выход, словно на заклание. Уже сидя в самолете, перед тем, как перевести телефон в авиарежим, он в последний раз проверяет сообщения и обнаруживает голосовое от Матвиенко. Длиннющее голосовое. Он сохраняет его в память телефона и отключает передачу мобильных данных. А потом борется с собой несколько минут, прежде чем прослушать то, что записал для него Сережа. Нарастающий гул двигателей заставляет его руки покрыться мурашками, а спину — липким потом. Когда самолет начинает выруливать на взлетную полосу, он изо всех сил вцепляется в подлокотники. Ему уже почти не страшно — чему быть, того не миновать. Но когда огромная металлическая махина начинает разгоняться до трехсот километров в час, пытаясь преодолеть своей стотонной тушей силу земного притяжения, все-таки торопливо вставляет наушники в уши и нажимает на кнопку «плей». — Поз, — вздыхает Сережа. — Ты ведь сто раз летал… «Сам знаю», мысленно отвечает ему Дима, но весь внутренне подбирается от Сережиного голоса. — Я не скажу тебе того, что ты и так не знаешь без меня. Люди летают каждый день, Дим. И авиакатастрофы случаются гораздо реже автомобильных. Просто это самый быстрый способ перемещения, хоть и не самый удобный. Но в чем-то даже приятный. Посмотри на бортпроводницу. Она молодая, красивая и вряд ли собирается умирать. Скажи, она похожа на сумасшедшую? — Нет, — вслух отвечает Дима, глядя на молоденькую стюардессу, проверяющую, все ли пассажиры перевели спинки сидений в вертикальное положение и открыли створки иллюминаторов. Если честно, именно сумасшедшими он всегда их и считал, но продолжать диалог с самим с собой Дима не решается — его сосед и так неодобрительно косится на него. — Вот и я так думаю, — соглашается Сережа, словно услышав его ответ. — Посмотри на нее внимательно: она выглядит так, как будто что-то знает. Будто где-то в недрах самолета запрятано золото или из кабины пилота портал ведет прямо на Лас Вегас, и пока наивные пассажиры будут доедать свой невкусный обед, экипаж в полном составе пойдет веселиться, развлекаться и тратить деньги в казино. Дима нервно хмыкает: ну и чушь. Но почему-то от этой чуши ему действительно становится немного легче. Может, все дело в бархатном голосе Матвиенко, и неважно, что именно он говорит. Главное, что говорит. И от его голоса, его тягучих интонаций у Димы на коже распускаются совсем другие мурашки, которые уже никак не связаны со страхом. А еще он невольно думает о том, что бортпроводники, пожалуй, и вправду выглядят так, будто обладают какими-то тайными знаниями. Только неизвестно, чего больше от этих знаний: пользы или вреда. — А теперь посмотри за окно. Что ты видишь? Дима поворачивает голову в сторону иллюминатора и видит стремительно удаляющиеся огни большого города, который даже отсюда все еще кажется просто огромным. Эти огни расплываются перед глазами, но не от слез. Дима краем своего до смерти перепуганного сознания улавливает, что с глазами творится что-то неладное, и мельком думает, что по возвращению (если он вернется) надо будет сходить к окулисту. — Ты видишь огни: белые, желтые, оранжевые. Правда, красиво? Особенно линии автострады. Если кто-то когда-то спросит тебя, какого цвета дорога ночью, можешь смело отвечать, что она не черная и не серая, а ярко-оранжевая. Все это можно увидеть только отсюда, из самолета. Это стоит того, чтобы немного бояться, правда? Дима прикрывает глаза, думая о том, что ожидал услышать от Матвиенко что угодно, только не романтический опус о ночных огнях. Он не знает, что чувствует по этому поводу: дичайший фейспалм или неприкрытый восторг. Сережа по-прежнему полон сюрпризов. И он не знает, от чего больше волнуется: от полета или от низкого Сережиного голоса, от которого, кажется, еще немного, и у него позорно натянется ткань на джинсах. — Я, конечно, не умею говорить так образно, как ты или Арс, поэтому и скажу еще про небо, но что-то совершенно земное. Посмотри на него: ты видишь на нем облака? Нет. Облаков он не видит. Только бледную россыпь звезд, слабо пробивающуюся сквозь темно-серую полосу, виднеющуюся над горизонтом. — Их нет, потому что сегодня летная погода. Самая что ни на есть летная. И для этого не нужно быть пилотом. Поэтому расслабься и перестань стискивать подлокотники — не пережимай сосуды. Дима, как ни странно, следует его совету и слегка ослабляет хватку на подлокотниках. Кровь от волнения так сильно стучит в ушах, что Дима ничего не слышит. А, может, Сережа на самом деле устал от несвойственных ему рассуждений и просто-напросто отключился. Но спустя через пару мгновений в наушниках вновь слышится его голос. — Я все еще думаю о тебе. Я бы очень хотел не думать, но пока не получается, Поз. И если ты, записав кружочек со своим серо-зеленым лицом, рассчитывал, что я не пойму, что тебе до чертиков страшно, то ты либо дурак, либо лгун. А мы оба знаем, что ты не дурак. Ты пытался показать, что тебе плохо. А можно было просто позвонить. Но ты же ведь слишком гордый, чтобы унизиться и попросить меня о поддержке. И я тоже гордый. Я все еще злюсь на тебя. И я все еще не простил тебя. И прощать тебя не собираюсь. Но если ты, блять, думаешь, что мне все равно, что с тобой происходит, живой ты или мертвый, разобьешься ли ты на самолете или не сможешь вернуться обратно в Москву, то ты глубоко ошибаешься. Мне не все равно. Именно поэтому я сейчас так спокоен. Я просто знаю, что с тобой ничего не случится. Ты слетаешь в эту свою командировку и вернешься из нее живым и здоровым. Я лично это проверю, Поз. Так что прекрати уже трястись, расслабься и постарайся получить максимальное удовольствие. А я пойду получу порцию своего. На этих словах монолог завершается уже по-настоящему, а Дима сидит ошарашенный и бездумно таращится в окно. Внутри у него все откровенно дрожит. Ему хочется, чтобы вместо голоса с ним был реальный, осязаемый Сережа, чтобы он обнял его и никогда не выпускал из объятий. А еще лучше, чтобы крепко связал и хорошенько оттрахал, но от последних, совершенно неожиданных, мыслей начинает совсем некстати кружиться голова, и Дима с трудом сглатывает вязкую слюну, накопившуюся во рту в каком-то невероятном количестве. Когда самолет окончательно набирает высоту, он немного успокаивается, но на смену страху приходит физический дискомфорт от неподвижного сидения в неудобном кресле. Дима пытается расслабиться и хотя бы немного поспать, но у него ничего не выходит: шея болит, нога затекает, а желудок скручивает голодными спазмами. Да еще и неуместное возбуждение, с которым в самолете справиться далеко не так просто, начинает его донимать. Он чувствует, как откуда-то из глубины медленно поднимается волна злости — на руководство «Винлайн», на ребят из «Площадки», которые ловко отмазались от этой поездки, на соседних пассажиров, раздражающих каждым своим действием и бездействием и, наконец, на Серегу, разволновавшего его своим сообщением до такой степени, что он вряд ли теперь уснет. А поспать ему очень нужно — просто необходимо, потому что впереди у него целый день переговоров со спонсорами и представителями дальневосточных клубов, разбросанных по разным городам Приморья. Амбициозные идеи руководства часто оборачиваются пыткой для исполнителя, и Дима не рассчитывает поспать раньше того, как вернется в Москву. Впрочем, он и так практически не спит. И перелет здесь ни причем, равно как и Серега. Вернее, Серега как раз-таки причем, но это не отменяет того, что проблема сидит в самом Диме. Сидит так глубоко, что даже опытный психотерапевт не в состоянии понять, что именно она из себя представляет. Промучившись семь с половиной часов без сна, прочитав по пути две небольшие, на редкость скучные книги, Дима уже почти не волнуется. Если только совсем немного, когда самолет начинает снижение. Дима откладывает электронную книгу в сторону и бездумно смотрит в окно, за которым ослепительно ярко светит солнце. Небо здесь, на Дальнем Востоке, совсем не такое, как в Москве — кристально чистое, пронзительно синее, пропитанное солнечным светом до такой степени, что аж переливается разными цветами. Самолет мелкими рывками сбрасывает высоту, заставляя внутренности подпрыгивать. Уши то и дело закладывает, и сквозь эту вату прорывается далекий гул двигателей, шипение вентиляции и бархатный Сережин голос: «Я все еще думаю о тебе. Я бы очень хотел не думать, но пока не получается, Поз». И сразу после этих слов он словно наяву слышит: «Прощать тебя не собираюсь». И, кажется, эта фраза способна конкурировать со всеми Димиными фобиями одновременно. *** Водитель ему попадается на редкость болтливый. Дима обычно любит пообщаться с народом, расспросить, что и как тут у них, в регионе, насколько сильно выросли цены и смотрит ли кто-то из них футбол. Но во-первых водитель — выдумщик похлеще барона Мюнхаузена, а во-вторых Диме сегодня не хочется ни с кем разговаривать. Вот совсем. Однако ему приходится не только поддерживать болтовню водилы, но еще и проявлять свое красноречие в разговорах со спонсорами. «Я вообще не понимаю, что они хотят сказать этим проектом», — заявил ему Кос, еще когда они были в Москве, когда решался вопрос с командировкой. «Да хуйню придумали», — поддержал его Стахович. А вот Дима понимает, зачем нужен этот проект. Понимает, хотя и не во всем поддерживает. Наверно, именно поэтому его и отправили сюда — потому что он единственный из артистов, кто хоть что-то смыслит в экономике. Только вот недосып умственной деятельности совершенно не способствует, и Дима выезжает больше на стрессе, особенно после того, как они чуть не переворачиваются, вылетев на обочину где-то между Уссурийском и Хабаровском. «Не на самолете разобьюсь, так попаду в аварию», — мрачно думает он, практически смирившись с собственной участью. Но, вопреки фатальным мыслям, поездка обходится практически без происшествий, хотя и проходит не слишком удачно. Кое с кем удается подписать контракт, но большинство отказывается, ссылаясь на сложную ситуацию в стране. Здесь, в Приморье и Хабаровском крае, мало кто знает о «Плошадке», да и Дима больше известен среди девчонок-подростков, чем среди болельщиков. Но все же два контракта он заключает. Конечно, это совершенно не то, на что рассчитывает «Винлайн», но хоть что-то. Вечером руководство клуба ведет его в ресторан. Диме мучительно хочется напиться, но завтра еще работать, да и от алкоголя в последнее время он не расслабляется, а больше бодрится. Но, слово за слово, он и сам в итоге не понимает, как напивается. Его уговаривают посмотреть игру, и Диме даже кажется, что он весело проводит время. А в два ночи его, пьяного, уже ждет машина. Под плавное покачивание внедорожника ему удается задремать где-то на часок, а потом он просыпается от пронзительного телефонного звонка, кое-как снимает трубку, толком не понимая, где находится. Звонит банк. Банк не в курсе, что у Димы — глубокая ночь. После этого заснуть уже не выходит, и он встречает рассвет в салоне внедорожника под пронзительные песни «Muse». На сердце такая же пронзительная тоска, что хочется плакать. Оставшиеся встречи он с позором проваливает. Со зрением творится что-то неладное, да и голова толком не соображает. Она занята совершенно другими мыслями, и единственный плюс заключается в том, что они с водителем движутся с опережением графика. Поэтому, выслушав директора проекта о том, какой он долбоеб, Дима все-таки уговаривает его поменять обратные билеты в Москву на сегодня. Еще каких-то семь с половиной часов, и он дома. Страха перед полетом Дима больше не испытывает. Ему как-то все равно. За эту проклятую поездку он буквально обпился кофе до красноты в глазах. Спать он хочет мучительно, но не может даже веки сомкнуть и таращится сухими глазами в иллюминатор на пронзительную синь, пронизанную яркими лучами солнца. Далеко под ними бесконечная пелена огромных, похожих на горы облаков, как в мультфильмах Хаяо Миядзаки. Значит, где-то в Сибири сегодня пасмурно. Зато здесь, на высоте десяти тысяч метров, никогда не бывает пасмурно. Именно здесь понимаешь, что отсутствие солнца — это иллюзия, которую люди придумали себе для того, чтобы оправдывать собственные слабости. А солнце — оно есть всегда. Оно никуда не девается и продолжает светить своими равнодушными лучами даже сквозь толстый слой облаков. Дима думает о том, что и в его голове постоянно пасмурно потому, что он привык прятаться от проблем. Для каждого его оправдания находится свое маленькое облачко. И этих облаков накопилось уже такое количество, что в сознании наступили самые настоящие сумерки, которые, еще немного, и сменятся кромешной тьмой, если только он не перестанет оправдываться и найдет в себе силы посмотреть правде в глаза. Дима всматривается в небесную синь, отчетливо понимая, что со зрением его творится какая-то беда. Картинка в иллюминаторе плывет и раскалывается на крупные осколки, от которых глазам физически больно. Но Дима все равно смотрит, думая о том, что сейчас так нужно. Нужно достучаться до собственного сознания, разбудить, расшевелить его. А дальше станет легче. Когда он выходит из самолета, то понимает, что практически ничего не видит. Его толкают какие-то люди, возмущаясь тем, что он идет, как пьяный, и совершенно не смотрит под ноги. Дима понимает, что ему нужно отойти в сторону и попытаться заказать такси. На сетчатке отпечатались яркое синее небо и белоснежные облака, и он за этой картинкой практически не видит реальность. Это все от недосыпа. Если не спать двое суток, то еще и не такое видеть начнешь, думает он, трет глаза и вертит головой, пытаясь понять, где выход. Хорошо, что можно идти вслед за толпой — толпа выведет, куда нужно. Обычно Дима не любит, когда его встречают в аэропорту — ему больше нравится добираться в одиночестве — но сейчас он бы согласился на болтливого водителя, потому что чувствует себя совершенно беспомощным. Толпа выносит его в зону прилета. Он немного завидует встречающим и встречаемым. Справа от него пожилая женщина рыдает, крепко кого-то обнимая, слева радостно голосят дети, приветствуя отца. Шуршат куртки, скрипят колесики чемоданов, толпа галдит на разные голоса, под потолком эхом разносится голос диспетчера. Дима практически не видит окружающее пространство. Он медленно движется туда же, куда и все, и беспомощно пытается заказать такси с помощью голосового помощника, а перед глазами — сложный паззл из незнакомых лиц, синего неба и пелены облаков. Он бы так и шел и, возможно, даже куда-нибудь пришел, но его предплечье обхватывает крепкая рука, прижимает к себе, а вторая ложится ему на плечо. — Ты не в ту сторону идешь, дурачина, — раздается над ухом голос Матвиенко. — Я ничего не вижу, Сереж, — зачем-то оправдывается Дима. Его доводят до машины, отбиваясь по пути от настырных таксистов, и усаживают на сидение. Дима слышит, как открывается багажник, как Сережа бережно ставит в него Димину сумку, как хлопает дверьми и усаживается рядом, тут же заводя машину. — Как ты меня нашел? — спрашивает Дима, глядя прямо перед собой и все еще безуспешно пытаясь проморгаться. Он поворачивает голову, стараясь разглядеть в черном пятне, сидящем слева от него, Матвиенко, но у него ничего не выходит. Зато обоняние обостряется до предела, и он остро чувствует запах Сережиной машины, его куртки, духов, геля для волос и немного кожи. От этих запахов дыхание моментально перехватывает. — Да это ведь не сложно, — усмехается Сережа. — В интернете все есть. — Как ты узнал, что я прилетаю именно сегодня? — А ты вроде из своей жизни тайны не делаешь. Говорят, ты скандал закатил по телефону, чтобы тебе билет поменяли. — Какое преувеличение. Они молчат, а потом Сережа вдруг говорит: — Любишь ты страдать, Поз. — В смысле, страдать? Я не люблю. Просто так получается. Сережа тяжело вздыхает. — Ты мог просто позвонить мне и попросить отвезти тебя в аэропорт. И встретить мог попросить. Просто попросить, Дим. В этом нет ничего сумасшедшего. — Я думал… — А ты не думай слишком много. Ты своими думами довел себя до слепоты. Небось, не спал ни черта и глушил кофе, как ненормальный. Я прав? Ну? Прав? — Прав, Сереж, — шумно сглатывает Дима. — Прав. Глаза застилает влажной пеленой, и приходится стиснуть зубы, чтобы окончательно не опозориться. Сережа молчит, только дышит как-то уж слишком громко, а Дима теперь боится на него глаза поднять, хоть все равно ничего не увидит. — Прости меня, — выдавливает он. — Прости. Не только за то, что не позвонил, а за… — Ладно, проехали, — коротко бросает Матвиенко и тянется к зажиганию, но Дима перехватывает его руку и настойчиво повторяет, глядя куда-то перед собой: — Прости, Сереж. Ну прости меня. — Простил. Сережа стремительно разворачивается к нему и обхватывает его лицо руками, заставляя посмотреть на себя. А что толку, когда у Димы перед глазами все расплывается. — Дим, прекрати, пожалуйста, — тихо говорит Сережа. И Дима, ухватившись за воротник распахнутой Сережиной куртки, сам притягивает его для поцелуя. Мажет, попадая где-то между щекой и уголком губ (а, может, это Сережа специально уворачивается), но как же сейчас плевать. Дима настойчиво ищет губами чужие губы, чувствуя как непривычно колет привычная когда-то щетина; чувствует Сережин запах в разы сильнее, потому что успел от него отвыкнуть; слышит прерывистое Сережино дыхание, теплое и свежее, от которого внутри все закручивается в тугой узел. И наконец прижимается к его губам. Не встретив сопротивления, он безответно скользит по ним, плавясь уже хотя бы от того, что ему позволили, не прогнали, не оттолкнули. Но как же сильно он заблуждается в том, что его прикосновения безответны, потому что уже в следующую секунду Сережа, полностью перехватив инициативу, вдавливает его в сиденье и отвечает яростно, больно, прихватывая его губы зубами и сразу проникая в рот языком, стирая все возможные пути к отступлению. Они целуются в машине прямо у всех на виду, не думая о том, есть ли кому-то до них дело. Их одежда шуршит и трется друг о друга, смешиваясь со звуком сбитого дыхания. Димины ладони путаются в Сережиных волосах, напрочь испортив его тщательно уложенную прическу, о которой он может судить только по гелю для волос, скользящему под пальцами. Сережины ладони гладят его лицо, нежно, но настойчиво — так, как будто действительно простили. Как будто их обладатель простил его. А сзади уже сигналят машины, потому что они черт знает сколько торчат на парковке, мешая выехать остальным. Сережа нехотя отрывается от Димы, переводя дыхание, заводит машину и наконец выезжает с парковки. — Поедем ко мне, — твердо говорит он. — Все равно так рано тебя дома не ждут. У меня ты хотя бы отоспишься. Дима кивает, с трудом пытаясь восстановить дыхание — он, кажется, готов согласится на что угодно. Ему действительно надо вздремнуть хотя бы пару часов, чтобы восстановить зрение. Едва они отъезжают от аэропорта, он откидывается на спинку кресла и мгновенно засыпает. А где-то в небе, позволяя солнцу скользнуть по земле робким, холодным взглядом, постепенно редеют облака.