Дирёжи. Сборник незаконченных драбблов

Дима со вздохом смотрит на закутанного в одеяла Матвиенко и качает головой: — И как тебя угораздило… — Осень. Сезон простуд. — Это все потому, что ты игнорируешь прививки, — наставительно говорит Дима, стряхивая градусник. — Да я… Я… Мне остеопат запретил, — бормочет Сережа. Говорить ему явно тяжело, и он тут же закашливается. — Так. Помолчи пока. Будем мерить температуру. — Это что, допотопный ртутный градусник? А электронного нет? Мы же не в каменном веке… — Ртутные — самые точные, — категорично заявляет Дима, просовывая Сереже подмышку «допотопный» измерительный прибор. Его немного удивляет, что Сережа на ощупь совсем не горячий. Даже, пожалуй, холодный. Только вот одного взгляда, брошенного на него вскользь, достаточно, чтобы понять: у Сережи жар. Дима садится на край кровати, отодвинув в сторону одеяло. Ерзает, устраиваясь поудобнее, и ставит себе на колени чемоданчик с лекарствами, попутно размышляя о гипертермии. И откуда он, спрашивается, этот чемоданчик выкопал? Врачам-олдфагам на зависть. Дима не помнит. Видимо, так торопился к больному, что собирался, как в тумане. — Сейча-ас, — бормочет он себе под нос. — Было у меня тут хорошее немецкое жаропонижающее. Только давай-ка сперва посмотрим твое горло. Дима берет с прикроватной тумбочки заранее приготовленную ложку и тоном дежурного педиатра из детской поликлиники ласково велит: — Открой ротик и скажи: «А-а-а». А сам, пока Сережа вертится на подушках и распахивает губы, ловко включает фонарик на телефоне и, подсвечивая себе, сует ложку ему на язык. — Горло воспалено, — констатирует он. — Острый фарингит. — Жить буду? — жалобно смотрит Сережа. — Будешь. Если продолжишь соблюдать постельный режим и вовремя принимать лекарства. — Спасибо, доктор, — игриво улыбается тот, но улыбка тут же исчезает с его лица, а по воспаленным глазам видно, как ему сейчас тяжело. — Так. Давай-ка посмотрим, что у нас с температурой. — Ай, — морщится Сережа, когда Дима слишком быстро вытягивает у него из подмышки прилипший к нежной коже градусник. — Ого. Тридцать девять и два, Сереж. Безобразие. Глаза у Матвиенко большие, блестящие. Щеки от температуры покрыты болезненным румянцем, губы ярко выделяются на лице. Да и вообще он сейчас такой до невозможности красивый с гнездом растрепанных волос на голове, что Диме безумно хочется к нему поприставать. Но он понимает, что нельзя. Неразумно в таком состоянии. — Не смотри на меня так, — ворчит Сережа, и Дима со вздохом возвращает градусник на прикроватную тумбочку. А потом под неодобрительный взгляд Матвиенко тянется к своему чемоданчику. — Значит, будем колоть жаропонижающее. — В смысле «колоть»?! — подскакивает на подушках Сережа. — Да, Сереж, колоть. Иначе мне твой гастрит спасибо не скажет. К тому же, так быстрее подействует. Дима вытаскивает из чемоданчика набор новеньких блестящих шприцов, спирт и ватку. — Дим, не надо колоть, — жалобно просит Матвиенко. — Надо, Сереж. Надо. А теперь разворачивайся на животик и снимай штанишки. Голос Диму подводит, выдавая улыбку. Рядом с Сережей ему ужасно тяжело контролировать себя и не сорваться на глупое хихиканье, а уж уменьшительно-ласкательные суффиксы при виде него будто сами собой лезут в речь. Он набирает в шприц жаропонижающее и щелкает по цилиндру пальцами, как его учили, чтобы разогнать пузырьки воздуха, иначе укол будет очень болезненным. Сережа уже перевернулся на живот и скинул с себя одеяло, подставив «под удар» свою крепкую, аппетитную задницу. Дима немного приспускает его пижамные штаны, невольно погладив по пояснице. Сережа, несмотря на легкое напряжение, весь выгибается навстречу его рукам, которые трясутся от волнения. Он бы не доверил этим неумелым рукам делать укол никому и никогда. Тем более Сережке. Но то, что перед ним именно Сережкинс, его как-то дополнительно мотивирует, заставляя переступать через собственные страхи и неуверенность. — Сережкинс. Он шепчет имя, катая его на языке, чувствуя, как сердце затапливает привычным теплом. Вот и руки уже почти не дрожат, а ровно держат ватку, протирающую место будущего укола. Сережа вздрагивает от ее прохлады и тихо мычит в подушку. А Дима, вспоминая теорию, направляет шприц под нужным углом и аккуратно вгоняет иглу в расслабленную мышцу. — Ай, — скулит Сережа. — Больно? — Почти нет. — Потерпи. Мой хороший. Сережа терпеливо выдыхает, пока Дима аккуратно вынимает иглу и зажимает место укола ваткой. — Завтра будешь, как новенький. Сережа подтягивает штаны и разворачивается к нему лицом, на котором расцветает игривая улыбка. — Опять смотришь на меня так? — Как так? — улыбается в ответ Дима. — Как будто влюбился с первого взгляда. — Со второго. — Да ладно, — усмехается Матвиенко. — Правда, — пожимает плечами Дима. — Еще тогда, много лет назад, когда ты был худеньким, чернявеньким, до невозможности бесючим типом. И не мог поверить, что ты ответил взаимностью. До сих пор не могу поверить. Потому что теперь люблю еще сильнее, чем прежде. Сережино лицо вдруг становится серьезным и печальным. В уголках воспаленных глаз появляется странный блеск. — Прости меня, Сереж, — говорит Дима дрогнувшим голосом. — Я столько дров наломал… И я так рад, что ты простил меня. Ты же простил? Перед глазами неожиданно темнеет. Ноги подкашиваются, и Дима чувствует, что сейчас упадет. — Мне надо… Я, кажется… — бормочет он, стараясь ухватиться хоть за что-нибудь, но вокруг пустота: ни стула, ни тумбочки, ни кровати. Ни Сережи. Темнота перед глазами сменяется мельтешением картинок, обрывочных образов. Дима пытается выбраться из бреда собственного сознания, но выходит с трудом. Когда, наконец, ему это удается, он видит перед собой вращающуюся комнату. Свою собственную. А себя обнаруживает лежащим в кровати. Себя, потому что это он болеет. Он, а не Сережа. Воспоминания бьют под дых, заставляя сердце заполошно биться. Три дня назад он узнал о том, что Сережа расписался со своей девушкой. Узнал случайно, от сердобольных знакомых, услужливо подсунувших ему эту информацию прямо накануне Сережиного дня рождения. Не то что бы это как-то повлияло на их развалившиеся отношения. Но в глубине души Дима все еще надеялся, что что-то изменится, что Сережа остынет и сменит гнев на милость. Но делалось только хуже. Сережа становился холоднее день ото дня, пока не загнал своей женитьбой последний гвоздь в гроб их отношений. Дима кусает губу и зарывается носом в подушку. Беспомощный рык, больше похожий на стон, вырывается изо рта, и слезы горячим потоком льются из глаз. Эти слезы не приносят ему облегчения. Становится только больнее. Сперва он не воспринял новость о свадьбе всерьез. Ему даже хватило сил отпахать четыре мотора «Биографий». А потом, ближе к вечеру, навалилось понимание. А вместе с пониманием неожиданно подскочила температура. И все это прямо накануне концерта в Питере. Дима не раз выходил на сцену больным, но тут его так сильно подкосило, что рациональная часть сознания подсказывала: он попросту не доедет. Ночью стало только хуже. Выблевав скудный ужин вместе с остатками гордости, Дима почувствовал себя окончательно разбитым. Трясущимися от слабости руками он написал Матвиенко какую-то чушь, на которую тот даже не ответил. А наутро позвонил Стас и велел ему оставаться в постели. И это была лучшая новость за прошедшие дни, которым он к тому моменту совершенно потерял счет. Дима лежит ровно, стараясь не шевелиться, и пялится в потолок, продолжающий бессмысленно вращаться над головой. Завтра он справиться со своими чувствами, отдерет задницу от кровати и продолжит жить. Как сумеет. Запишется на турнир по покеру, сходит с детьми в парк (он давно уже обещал) и научится ровно дышать в присутствии Матвиенко. А пока он лежит на подушке и гладит пальцами бугристую татуировку на внутренней стороне руки, сделанную еще в сентябре, после того, как они с Сережей окончательно и бесповоротно расстались. На ней точечным шрифтом Брайля вбиты в кожу такие нужные ему сейчас слова. «Господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить, и дай мне мудрость отличить одно от другого».