Близки к сердцу(вене)!

      

Быть мной может означать только Чувство испугано дышать Если ты уйдешь от меня, я буду бояться всего Это заставляет меня беспокоиться, хранит в себе терпение, успокаивает меня Позволяет мне смотреть правде в глаза, позволять мне спать, и когда я просыпаюсь Позволь мне дышать.

      

***

      У Хосока вторая линия на звонке. Он не успевает, а его нога дёргается под столом слишком быстро даже для лёгкого раздражения.       Хосок о чем-то тараторит, стараясь звучать вменяемо, но его рука продолжает несносно чесаться, и он регулярно надавливает пальцами на висок – туда, где больше всего стучит и мешает сосредоточиться. Хосок старается делать все важные пометки ручкой на огрызке из туалетной бумаги, заведомо зная, что через два часа ею будут подтираться в туалете. Его, черт возьми, почти лихорадит от всего этого, но звонки дальше поступают на телефон, а нога продолжает барабанить под столом.       У Чимина вторая линия на этом же обеденном столе, заботливо выведенная кредитной картой две минуты назад. Та едва ли блестит в чужих глазах, подобно снегу, и привлекает хосоков взгляд больше необходимого: он то щёлкает ручкой, чтобы повернуться к ней всем корпусом, то снова отвлекается на диалог.       У Хосока неистово подрагивает нога и пальцы, он в шаге от того, чтобы послать всех к черту. Чимин щурится и улыбается в хищной манере – так, словно окаянный с бесом под подмышкой.       Ибо Чимин себя не мучает. Искушение – механизм коварный, долго за нос не водит, но нашептывает основания, кои никогда не звучали внушительно, но это единственное, чем можно было оперироваться. Просто чтобы не сойти с ума внезапно.       Или не разочароваться в себе.       — Чтобы избавиться от искушения — поддайся ему, — почти глумится Чимин, улыбаясь во все тридцать два.       Он зажимает пальцем свернутую купюру, чтобы, прижав к носу, скользнуть ровно вдоль дорожки. Это заняло мгновение. Чимин мажет рукой по носу, шумно шмыгая, и выпрямляется.       — Что за дерьмо ты говоришь? — на выдохе задаётся вопросом Хосок.       У Чимина рябит в глазах совсем на секунду, это заставляет его отбросить голову назад, прикрыв веки, и размориться на кухонном диване. Он толком не слушает никого, только продолжает ухмыляться, когда ему о чем-то говорят.       Вдох в полную грудь. Если задержать дыхание, слышишь отчётливое биение сердца в груди. Оно размеренное, подобно штилю. Есть в этом действии некоторая вредная привычка у Чимина – наблюдать бурю, которая поднимается из недр. Адреналин освобождается будто сорванные с петель двери. Чимин что-то бормочет для Хосока, обнажая зубы, облизывается достаточно обильно, чтобы заставить себя вдруг засмеяться, а в следующую секунду рвано вздохнуть.       Это экстаз или эйфория? Или оно не имеет разницы?       Вокруг всё фиолетовое. Немного розовое, где-то даже синее. Психоделический прожектор освещает эту комнату, укрывает изогнутыми узорами, искажает её материю и выплевывает всю дрожь из тела. Эти пятна тучнеют перед лицом, выбивая из головы серую массу, и Чимин думает, какое тогда оно на вкус.       Возможно, сладкое. Приторное?       — Блядство.       Ногу сводит судорогой, и Чимин почти скулит. Не от боли, но от оголенной жажды.       Каждый вздох кажется наполненным своим цветом. Каждая мысль имеет свою осязаемость, а настроение почти физически ощущается кожей. Его движения рваные и резкие, будто плохой интернет, пока Чимин старается вцепиться в стакан воды рядом.       Он все ещё моментами задерживает дыхание, чувствуя, как летит его пульс и отбивает чечётку в груди. Это будоражит ровно столько же, сколько и сладкий привкус на языке от стакана простой воды, от слюны и от собственных пальцев, когда Чимин присасывается к ним губами, чтобы слизать едва виднеющуюся кровь. Кажется, он взялся за лезвие ножа случайно.       Здесь бы убраться.       — Который час? — буркнул Чимин.       — Почти полночь.       — Какого хрена тебе звонят эти придурки в полночь?       — У Джунмена проблема с программой, — вздыхает он, — все данные слетели, на смене кроме охранников никого нет.       Чимин себе о чем-то напевает.       — Твоя бригада совсем не компетентна, — морщится. — У тебя единственный выходной.       По позвоночнику снова моросит разряд вожделения, что доселе скручивался в тугой узел. Чимин дыхание свое слышит громче музыки за дверью.       — Он не так давно стажером был.       Боковым зрением он замечает появившуюся знакомую Хосока. Как её звали? Сонхва? Чимин не то чтобы когда-то об этом сильно задумывался.       — Плевать мне, — пожимает плечи. — Он тебе отправит завтра поздравительный взнос?       Сонхва, прикрывая за собой дверь и избавляя от шума музыки в гостиной, коротко здоровается. Она лукаво смотрит на Чимина, просит его о чем-то из разряда выпивки. Но взгляд затуманен, возможно, из-за амфетамина, возможно, воздействие простого косяка – любой из вариантов раздражает либидо внизу живота, приглушает формальность, но возвышает активность.       У наркотика формула простая: попробуй, расслабься, отопри замки,       пожалей позже.       Любой томный вздох считывается тяжелым грузом на плечах. Касания – опаляющая спичка, может, настоящий факел. Чиминова чувствительность умножается, наверное, в десятки раз, пока любая мысль, наоборот – притупляется.       Это превращается в разящий пожар.       Чимин что-то бормочет, чувствует горячее дыхание на коже, принимая ласку безотказно. Он не сразу соображает, когда женские руки ковыряют ширинку. Его нога по-прежнему подрагивает, вынуждая рефлекторно щелкать указательным и большим пальцами на руках, а жажда крепчает под температурой чужого тела. Чимин не может собрать перед собой женский взгляд, да и не уверен, что нужно – Сонхва продолжает ему о чем-то шептать, значит, наверное, так и надо.       Это правильно.        Сердце сжимается, тарабанит по стенкам слишком быстро – у Чимина поэтому, казалось, ребра скулят и просят прощения(за что?). Он облизывает пересохшие губы, смотрит снова вниз, когда Сонхва все-таки позволяет ему увидеть её глаза. Она снова о чем-то ему шепчет. Может, стесняется, может, её смущает Хосок рядом.       Кстати, что там Хосок?       — Чувак?       — Честное слово, не разговаривай со мной, когда тебе почти сосут.       Чимину хочется рассмеяться.       Картина близка к желанию блевать. Он видит как морщится Хосок, но не уходит. Вместо этого отключает все телефоны, отбрасывая подальше всю волокиту туалетной бумаги, и торопливо смахивает все еще скрученной купюрой последнюю линию. Его действия не отличаются от чиминовых, единственное – он не улыбается, точно идиот.       Как же здесь жарко.       Здесь так грязно.       Очень пошло.       Чимин кусает губу, когда Сонхва добирается до своей цели; когда в затуманенном угаре забывает за нормы поведения и так развратно ведёт языком, убирая тонким пальчиком спавшие пряди волос перед лицом. Здесь так противно, что в трезвом уме хочется сбежать, но экстаз на вкус приторный, и он играет яркими цветами. Чимин ползёт раненным оленем за эйфорией, заведомо зная, как это необходимо.       С первой минуты, с первого вдоха. Это аттракцион, это приятная нега, это быстрый оргазм. У наркотика нет прелюдий, он безусловный. Ты словно очутился один, ты в вакууме, и все ощущения доставляют безусловное удовольствие. Чимин видит свою жизнь розовыми, синими да и фиолетовыми красками. Он видит перевернутую палитру на своём холсте. Он млеет, вдруг не слыша собственного дыхания.       Чимин больше не слышит окружающий шум. Может, и не живой вовсе. Может, в отключке. Осязание притупляется, и ты не слышишь, но чувствуешь. Не видишь, но воображаешь.       Это полет. Невесомый, но осязаемый.       — Знаешь, кто действительно выглядит несчастным? — мямлит Чимин с откинутой к спинке головой.       — Кто? — спрашивает Хосок.       — Твоя мамаша, когда увидит чем ты занимаешься после работы, — хнычет он и улыбается.       — Пошёл к черту.       — О, она будет так огорчена.       — Какого хрена ты вообще говоришь об этом?       Чимин снова облизывается и ловит себя на жажде закурить.       — Ты просто игнорируешь свое положение, — говорит он. — Думаешь, что можно стоять в двух портах одновременно.       Чон Хосок. Двадцать шесть лет, шатен, красив, очарователен.       Немного придурок.       — Хочешь об этом поговорить прямо сейчас? — Хосок щурится.       — М-м, — с улыбкой мычит Чимин, закусивая покрасневшую губу. — Возможно.       Он снова бездумно ведёт ладонью по столу. Сигарета быстро достигает губ. Чимин чиркает зажигалкой, шумно вдыхая носом на отклики снизу. Сонхва сжимает его бедра сильнее, налегая с усилием. У Чимина пальцы на ногах скручиваются улиткой и самую малость дрожат. Он боится, что вся спесь наслаждения напросто перегрузит его голову и вышибет мозг. Он боится, но снова закатывает глаза и откидывает голову, пока сигарета без внимания тлеет меж пальцев.       Хосок что-то бормочет. Сонхва отстраняется.       — Чимин, — шепчет она.        Чимин смотрит в её усталые глаза и стертый макияж. Синяки под глазами напоминают разверстую яму, вроде открытой пасти животного. Плечи постоянно напряжены, Чимину кажется, что и челюсти она сжимает больно крепко. Может быть, косяка ей больше не хватает.       Сонхва ему по-прежнему улыбается, и Чимин, касаясь рукой женской щеки, подносит ей сигарету.       Как же это жалко.       — Оставишь свои контакты? — спрашивает она снова.       — Не нужно.       Девушка в ногах мычит. Чимин знает, что ей мало, что от нехватки внимания ей приходится льститься и унижаться, что сигарета не помогает, поэтому она аккуратно достаёт за пазухой пакетик, поднимаясь на колени.       Чимин хочет что-то сказать, переводя взгляд на Хосока. Тот себе таращится в ноги пустым взглядом.       — Как же его торкнуло, — комментирует сосредоточенная Сонхва.       — Он чертовски устал.       — С ним все будет в порядке?       Чимин пожимает плечами:       — О себе позаботься.       Как здесь можно быть уверенным?      Сонхва наседает на колени Хосока, утешительно зализывая больные раны, предлагая помощь, якобы из рая.       Будто за её спиной расцветают крылья, будто шёпот выдуманных обещаний помогут искупить грехи, а Олимп, по завершении, позволит остаться среди своих. Сонхва его голову к себе поднимает нежным касанием и заглядывает в глаза. Чимин смотрит на неё почти болезненно.       Она не Артемида, но старается быть её подобием. Она под кайфом, но держа его за щеки, хочет внушить безопасность. Она не понимает, что они оба одинаково в дерьмо по своему, но шепчет о чем-то ему на ухо, надеясь, что Хосок откликнется. И разве есть хоть одна причина ей сказать, что вокруг не поднебесная, но под ногами лава, иглы и её разбитая о скалы честь?       Разве можно убить в ней то, чем сам себя подпитываешь на протяжении долгих лет?Чимин забывает о том, что сигарета тлеет и обжигает пальцы. Он приводит свои штаны в порядок, выбрасывает окурок в пепельницу и, посмотрев на Хосока напоследок, выходит из кухни.       Пак Чимин. Двадцать шесть лет. Любит клише, женщин и хорошие чаевые на работе.       Вакуум держит его тело внутри, защищает от звуков и через призму искажает все в яркие цвета. Все размыто, безликие улыбки, Чимин ничего не видит и тем более никого не узнает. Здесь много людей. Каждый из них не обращает внимания, но создаёт эффект массы. Толпа безликих, но улыбающихся. Они жмутся ближе друг к другу, смеются, о чем-то кричат. Чимин их слушает, будто иностранец – ни слова не разобрать, но смеяться хочется вместе с ними. Заливисто и громко.       Чимин чувствует запах травы и соджу.       Что за гребанный притон?       — Чимин?       Пастбище из скота, заколоченного в кандалы.       Зависимость пахнет сладостью, но оставляет горечь после. Она ласкает, но не позволяет дышать свободно без своих объятий. Она самая возлюбленная и добрая, но только пока стоишь лицом к ней и ныряешь в стальные браслеты, связанные толстой цепью. Это самый вкусный десерт и самый жестокий диагноз. В Чимине словно цветут бутоны роз. Они упираются в каждый орган, ранят своими шипами, приказывают перестать изводить себя и свое желание.       Животное желание, по уставу записанное на подкорках сознания. Иначе кожа покрывается вымышленными прыщами после комаров, а кости хочется сломать от безысходности.       Становится страшно и больно.       Ломит, убивает, измывается до тех пор, пока не упадёшь без сил. Или не примешь помощь. Чимин разрешает разрушать себя изнутри, чтобы успокоить себя в голове.       Он и не против. Вовсе нет.       Его сознание создаёт абстракции, даже близко несравнимые с работами художников. Чиминовы абстракции живее, они пропитаны самыми искренними чувствами. Иногда это ощутимое кожей ненастье, дождевые капли которой выжигают тело. Ведь и не капли это вовсе, – это токсины, которые озорно впитываются под ногти, одевают в водолазный костюм и перекрывают дыхание. Его картины по-настоящему убивают: медленно, словно все происходящее – игровой автомат и ни одной семёрки.      После которой абстракции ты больше не проснёшься?     Какая работа, написанная тобой, станет последней?     А ты знаешь, что сейчас может отмирать твоя последняя живая клетка? Прямо сейчас, быть может, её сжигают токсины.        И ты тоже, в конечном итоге, сгоришь.        Чимин ловит себя на мысли, что тело сжигается поэтапно. Становится пеплом, и он надеется, что возродится к утру.       

***

             Чимин неохотно жмурится, перед глазами постепенно начинает фокусироваться заурядная реальность. В горле совсем сухо, послевкусие таких погонь за отдыхом всегда горькое. Точнее, разочарованное. Распознавать интерьер старой кухни становится чем-то неприятным, совершенно нежеланным, ведь дальше все пойдёт по системной работе в образе полной очистки дома.       Чимин приподнимается с дивана, ощущая заметный упадок сил и изнеможение. Ожидаемая реакция после порошка совестливо бьёт по батареям, пока мужчина тщетно пытается нащупать рукой стакан воды. Голова гудит после прошедшей попойки и долгого сна, а часы укоризненно представляют седьмой час следующего дня. Вечернего. За окном жизнь успела притихнуть, расползтись по норам и оставить лишь единицы тех, кто продолжает соваться вдоль ветхих районов с низкой репутацией. Каждая шавка удостоена возможности прочитать минимум две новостных истории, какое количество матёрых наркоманов и гопарей обитает в переулках. Сколько насилий, краж и избиений происходило среди помоев у мусорных баков, грязных от дерьма и крови стен, местами украшенных вандализмом подростков. Здесь каждые триста метров обозначены висячими кроссовками и прочими пометками белой краски, от того и копы здесь частые посетители, виновники торжества и просто главные спасатели законопослушных граждан. Можно ли назвать район пристанищем для аутсайдеров?       Чимин выглядывает Хосока рядом. Того ещё развозит внутри собственного царства – у него руки безвольно свисают, а голова поднята к белому потолку, в котором медленно утопает ещё одна добыча Смерти. Чимин рассматривает морщины друга, которые с частым принятием наркоты и алкоголя стали все более выражаемы, а синяки под глазами уже сравнимы с орбитами. Сейчас Хосок предстоит в настоящем облике – рано постаревшим, уставшим, с его значительной частотой употребления давно пора обратиться в стационар, что тот старательно игнорирует, пользуясь порошком как способом развлечься или начать работать нон-стопом. Он бессовестно вешает на себя клише потерянной души, затоптанной ногами жизненных обстоятельств и смиренным принятием собственной слабости. Чон упирается лицом к земле, застеленной кровью, не в состоянии поднять голову и посмотреть трезвыми глазами на корень всех его проблем.       Со стороны выглядит мерзко. Чимину мерзко от такого Хосока, но разве он может отвернуться от своего подобия?       Пак поднимается к крану и осушает стакан холодной воды. Та спасательным батальйоном поступает внутрь организма, освежая безнадёжно гнилые органы. Такими днями её хочется боготворить, равнять к ценности хлеба, употреблямый в православии для таинства Евхаристии. Чимин спешит осушить ещё один стакан, прежде чем опереться руками о столешницу и долго мониторить одну точку, пока до ведома не доходит пробуждение заспанного Хосока. Тот мычит, старается наощупь найти свой телефон, буравя размытым взглядом экран блокировки. Он кажется ещё больше помятым, чем сам Чимин, но стойко держится, приводя свои мысли в системный порядок.              Хосок долго мешкается, словно не знает, куда себя деть, что было вчера, и точно ли он спал сутки, а не двое. Одним только взглядом задаётся вопросом, какой на дворе год, сколько раз он храпел за последний час и было ли что-то нелепое с его стороны, пока тот отходил в мироздании Морфея.                     Чимин же на это отвечает совсем неохотно, ведь по обоим видно, что побочные эффекты приходят без опозданий, прячутся под стопами и мешают стоять ровно.       — Пиздец, конечно.       И правда. Как ещё можно описать состояние после нескольких часов бесследного кайфа?              Вовсе удивительно, что они спали, а не истощали последние силы в организме, изводя себя до апогея, когда дальше – только болезненные страдания.       Ещё через час Хосок уходит, оставив напарника убирать после всей толпы оставшиеся пакетики от фена, незаконченные самокрутки, разбитые осколки в прихожей, множество блевотины мимо туалета и последние крупицы чужого секса в лице использованных презервативов и не выветренного запаха оргазма. Гости, кажется, ретировались быстро и без воздержаний ещё посреди белого дня, решив не беспокоить хозяина и местами собрав в кучу бутылки после пива – и на том спасибо. Баснословное количество мусора, казалось, убрать возможно было только к завершению следующего дня, особенно беря во внимание всю слабость в теле Пака, которая просила одного – лечь в тёплую постель и достойно выспаться. Но мужчина у нас, пусть и потерянный аутсайдер из забытого района, но совесть и ответственность имеет, особенно перед владелицей скромного дома, которая поверила обещаниям Чимина сохранить её сервиз в целостности и неприкосновенности.       Ближе к полуночи, выставляя четвёртый мусорный мешок возле дверей, мужчина позволяет себе устроить рекламную паузу – перекур, если быть точнее. Компактно умостившись возле широкого подоконника, Чимин зажимает сигарету меж губами, дабы трясущимися руками суметь зажечь свёрток. Зажигалка, исчерпавшая весь свой запал за время длительного служения, поддаётся не сразу, однако уже через три неудачных попыток мужчина делает глубокую затяжку, обволакивая лёгкие ещё одной гадкой зависимостью. Наверное, он соткан из одних токсинов, психостимулирующей дряни, которая разрушает организм, и только то, что Чимин все ещё живой, при этом и выглядит привлекательно (чего греха таить) – чудо, вопрос времени и просто поразительное зрелище. Ему осталось лишь отсчёт времени начать до его кончины. Чимин не раз бросался в крайность поначалу, констатируя себе скорую передозировку, в бреду внушал Хосоку, что та не за горами, она фактически дышит ему в затылок и облизывается хищным зверем. Силуэт с косой для Чимина всегда рядом, это подобно лотерейному билету, с каждым разом вытягивая новый – риск увеличивается. Возможно, ещё через несколько доз он уже обзаведётся психозом, а ещё через три перестанет питаться и приставит лезвие к запястью. Сколько дорожек осталось перед тем, как его больная голова начнёт давать первые сдвиги? Сейчас уже боязнь исчерпана, когда зависимость впиталась клейкой субстанцией и припаяла к своей плоти. Теперь уже и о наркологических стационарах думать перестал, это кажется более неприятным, чем смерть от дешевого вещества. Его ведь изолируют, заставят биться в конвульсиях от ломки, как на цепи собаку загнанную будут кормить помоями. И все ради чего? Ради какого будущего? Чимин разве хоть раз мог представить себя офисным отбросом со стопкой документации? Или флористом, где воняют своей любовью замужние парочки? Верил бы он в долю, то его родили явно для того, чтобы скрутиться от имитации счастливых дней, влекущей за собой неврастению, мучительную бессоницу, суицидальный поток мыслей и полную апатию.       Разве можно искупить грехи и встать на путь истинный, если на подкорках своего сознания тебе уже действительно плевать?              Это, беззаговорочно, худшая версия Пак Чимина.