Близки к сердцу(вене)!

Когда я просыпаюсь, я боюсь, что кто-то другой может занять мое место

***

      — Сделай мне это дерьмо с водкой и лимоном.      — Шоты называется, — Чимин лениво приподнимается с барной стойки, на которой секундой ранее опирался локтями, и скучающе оглядывает помещение.        После той гнилой ночи прошла существенная неделя. Вся эта дрянь была по прихоти именинника(сраный Хосок), и Чимин поклялся для себя, что для него в этом году она была в последний раз. Воспоминания позабылись, они обрывками проигрывались в голове, пропуская густые пятна чего-то важного, и с каждым днём окончательно стирались в памяти. Некоторая заурядность присутствовала даже когда дом был забит косвенно знакомыми людьми, когда музыка била по ушам, создавая драйв и мнимое чувство свободы, а алкоголь заполнял огранизм, помогая телу расплавиться среди массы душных тел. Это настолько подбитое клише, что едининственным отличием становится неподъемная утром голова и кошмарный бодун. Сейчас мало виднеющееся разочарование того вечера неприятно колет спину, намекая обернуться и посмотреть в отражение, спрашивая у себя самый очевидный вопрос из возможных:        «Когда же ты начнёшь в жизни что-то менять, Чимин?».        — С каких пор ты пьёшь на работе? — спрашивает бармен.        Их клуб готовится к началу смены, персонал мельтешит в попытках подготовить зал к открытию, тем временем как Чонгук – администратор их лежбища, ждёт свое топливо перед началом разгона.        Чонгук, по своей сути, парень неконфликтый, у него смазливые черты лица не дебютированного айдола, он сторонник официального стиля на работе и блэкстайла – по выходным. Ему легче прочитать несколько произведений Шекспира, чем выйти на приватную вечеринку. Со вредными привычками диалог отсутствует, и подтянутое тело за сдержанной рубашкой тому весомое доказательство. Ему предложи косяк – уволит на хрен с работы без последней выручки, молвя, что взятки не берет. Выпить? В семейном кругу из маминых рук. Чонгук эдакое олицетворение непорочности и невозмутимости. Абсолютная монотонность, от которой даже зеваки носом клюют. Чимин всегда удивлялся, что Чонгук работает здесь, в этом безбожнике, нежели в кафе с теплыми пирожными. Именно он привёл Чимина сюда, в эти дебри, называя его полезным кадром. "Твоя болтливая морда подходит для общепита", — сказал тогда Чонгук и похлопал ободряюще по плечу. Чимин на это ядовито ему улыбнулся, якобы предостерегающе, но на самом деле соглашаясь. Якобы для него это потолок возможностей.        — Ты об этом никому не говоришь, — так же лениво приказывает Чонгук, опуская свой кислый вид на высокий стул.        Чимина это только веселит. Он приподнимает уголки губ, украдкой поглядывая на коллегу с задумчивым взглядом. Видно, что молодому студенту лимоном глотку смазали, осталось слизать немного соли и закрепить чем-нибудь горящим. Чимин его как открытую книгу иногда читает, может потому, что Чонгук молод, а может просто из-за его характера. Простую книжку разгадать же не сложно.       Чонгук словно догадывается об этом и ждёт нотации, может, попытки залезть в чужую проблему или хотя бы отговорить пить. Тем не менее, тишина заставляет его поднять взгляд и заметить, как Чимин молча заправляет рюмку алкоголем. Эта немая благодарность подтверждает уже сформированный профессионализм Чимина как не дипломированного психолога, наверное.       Или ему правда плевать.       Чонгук что-то бормочет себе под нос, наблюдая за барменом.        — Дерьмо с водкой, — лукавит Пак, когда стопка проезжается на небольшой дистанции точно в руки клиента, — и лимоном.        Время бьет десятый час, за окном стихает одна половина Сеула, дабы отдать первенство другой. Персонал перестаёт суетиться, располагаясь возле вымытых до блеска столиков и тихо перешептываясь о своем. Чимин ковыряет заусенец, Чонгук свесил голову подобно пропитому планктону, а официантка, как и несколько остальных бабочек, дожидаются когда охранникам отдадут команду. Диджей делает музыку на ступень громче, будто избегая этим внезапную водную гладь меж ними, Чонгук опустошает в себя наконец шот, а когда та с шумом опускается на стойку, он говорит почти вымученно:        — Открывайте.        Здесь отсчёт у Чимина начинается в обратную сторону.       Люди торопливо ломятся сквозь проем, спеша заполнить помещение и завербовать излюбленные столики. Чимин быстро находит в их лицах постоянников. Чонгук сразу делает замечание персоналу за бездействие и смотрит на наручные часы. Официантка морщится, когда видит за своим столиком знакомого обмудка. Охранник готов заломить ему снова руки и выбросить из клуба. Чимин все ещё ковыряет чертов заусенец.       — Ты нервничаешь, — говорит в своей манере Чонгук. В смысле, как будто отдает приказ.       — Что ты несёшь, — вздыхает Чимин и прячет руки за барную стойку.       Он хочет нащупать тряпку или хотя бы тот старый чек в углу, но тремор в пальцах почти сводит его с ума. У этого нет оснований.       Чимину всегда нужно время, хотя бы десять минут, чтобы освоиться. Руки все ещё не соображают своих обязанностей, спросите его недавно добавленный в меню напиток – он расстеряется, глупо захлопав глазками. Ему нужно чёртово время, чтобы осознать свое положение и какой день в календаре.       Все, что он знает – это в каком кармане теплится трубка из фольги.        Несколько усевшихся девушек и парней возраста немного младше Чимина отвлекают его от мыслей громким смехом. Они спешно бегают наманикюренными ногтями по предложенному меню, щебеча о чем-то нейтральном, и переводят внимание на бармена.       — От чего можно сразу улететь здесь?       От чего?       Трубка лежит в сумке, во внутреннем кармане, куда обычно кладут ключи.       — Вам из классики?       Трясущимися руками он выставляет в ряд рюмки, достаёт бутылку и начинает проводить свой ритуал.       Чимин начинает отсчитывать смену в обратном направлении, помогая себе сосредоточиться. Порядком двадцати минут уточнения одинаковых вещей и одного неудачного коктейля стоили ему выговор от Чонгука.       — Приди в себя наконец, — морщится он в замешательстве.       Двести двадцать. Двести девятнадцать.       — Мохито? — кричит сквозь шум музыки смеющаяся девушка.       Косяк. Где он?       Подавив тремор, или переместив его в колени, Чимин незнакомке обаятельно усмехается в ответ, отпустив короткий комплимент. Он чувствует заметное облегчение в плечах, когда маневры из бутылок привлекают женское внимание, предупреждая смотреть, затаив дыхание. Ему хватает пяти минут, чтобы вцепиться в эту сосредоточенность и получить одобрительный кивок Чонгука на стороне. Теперь, игнорируя потные ладони и прилагая максимум, чтобы не сбиться с ног, он будто разыгрывает спектакль, на котором наживается, ведь сейчас он помнит, кому нужны знаки кокетливой заботы, а кого следует выслушивать и добавить горсть приятных фраз, чтобы оставили щедрые чаевые. Он помнит, как невзначай ухаживать, состав новых напитков, он знает, когда поддеть чужое волнение скользким словом, чтобы на оставленной купюре был записан номер телефона карандашом. Чимин знает, что воспользуется им только когда не будет в адеквате, поэтому не сотрёт ничем, но перепишет на листочек.        Это, наверное, лучшая версия Пак Чимина.       Двести пять.       Ему кажется, что он старается угнаться за летящим пульсом, чьи удары стали противно отбиваться в висках.        — Виски, можно? — раздаётся мужской голос сбоку. Следом звучит "мне тоже" от не менее низкого баритона.       Чимин морщится, совсем на секунду надавливая пальцы там, где стучит сильнее всего. Его тело постепенно начинает бросать в больную агонию, словно кости облили бензином и бросили спичку. Он по-прежнему стоит с поднятой головой.       — Конечно.        Сидят двое мужчин, на вид такого же возраста, а может и немного младше. Чимин старается сосредоточиться на них, чтобы отвлечься от испытующей пульсации.       Один высокий, с пепельными волосами и ямочки у рта, когда тот тянет свою гибкую улыбку. Он, одетый в черную рубашку, что плотно обтягивала мышцы, напевает о чем-то под нос. Рядом сидит блондин, сравнительно ниже, похоже такой же, как и Чимин. Бармен на нем болезненно останавливает взгляд. Обычный.       И тут же отводит.       Чимин думает о том, что ему нужен перерыв. Необходим. Потому что агония – это настоящий пожар, в который его бросают снова и снова. Он уже узнает эту мучительную боль.       Чимин на подкорках чувствует, как бурлит котел на его костях. Чимин помнит, в каком кармане его сумки лежит героин. Он помнит, когда последний раз доставал в тумбочке тот зип, и теперь самым ясным умом помнит, через сколько эффект проходит.       На ватных ногах он отдаёт место помощнице и семенит к шкафчикам. Прямо сейчас ему больше всего хочется исчезнуть, распластаться среди поля и забыть о том, как сильно пульсирует голова, и как отчётливо он слышит в ней тиканье настенных часов.       Зависимость напоминает азарт. Или азарт – это и есть вид зависимости. А наркотики можно назвать видом азарта?        Больше дозы, быстрее, больше кайфа, больше чего-то, что успокоит дрожь в руках, ногах, да и в чертовых мозгах. Седативное безразличие взамен на пару тысяч вон. Два грамма и шанс пятьдесят на пятьдесят прийти в себя к утру. Или принять два грамма равносильно прийти в себя? Чимин готов вцепиться в собственные волосы ярко розового окраса, обесцветить их своими грязными от порошка руками. И это же, черт возьми, начало всех прописанных симптомов на интернет форумах. Разве он может с этим бороться?        Разве мог хоть раз?        Куда не денешься – повсюду достанет слизкая лапа. Она у Чимина вокруг шеи обвивается, вроде обнимает, но почему тогда дыхание замирает с испугом на лице?        На улице ощутимая каждым лёгким движением свежесть. Прохладный воздух развевает скопление токсинов в порах и очищает совсем (не)немного уставшее тело. Чимин облизывает пересохшие губы, сорванно вбирая кислород в легкие. Находясь недалеко от чёрного выхода, где обычно останавливаются покурить, – и выедающая жалость испаряется, и дышать становится легче, словно и не перекрывал эту возможность бешеный ритм сердца. С другой стороны, у парадной, неоновые вывески развешены у огромных дверей и вдоль кирпичной стены, те отсвечивают на тёмный угол возле мусорных баков, то есть сюда. Главный вход воняет вульгарностью и излучает разврат, но там, где стоит Чимин, стены разрисованные в граффити, где-то обмазанные чьим-то дерьмом, а где-то обвешенные объявлениями о пропажах.       Возле клуба останавливаются дорогие иномарки, чьи владельцы своими лакированными туфлями рассекают ветер, а авторитетной подстатью давят людей по проще к земле. Они нередко выказывают здесь свое влияние в каждом отполированном бриллианте на пальце, и Чимин, ежась в углу с бейджиком на груди, только проводит их озадаченным взглядом.        Желоб из фольги зажат меж пальцев, так же внушая некое спокойствие внутри деструктивного хаоса Чимина. Спешка выкурить наркотик прерывается и возвращается в фазу своеобразной медитации, поэтому мужчина скрупулезно старается нащупать свою зажигалку среди бесполезных бумажек в кармане. Та, в свою очередь, находится, однако с каждым чирком её пламя всё хуже вспыхивает, а значит, та достигла своего логического завершения. Месяцы службы были полезными, жаль, что так не вовремя покинула свой пост.        — Блять, — шипит Чимин, требуя нереального у потертой вещи.       Он безнадёжно опускает руки и, сдержанно вздохнув, поднял голову к ночному небу.        — Дать подкурить? — слышится уже знакомый голос со стороны.       Он звучит таким же нечитаемым, будто механическое действие робота – оказать помощь, когда у кого-то возникла существенная проблема.        Чимин оборачивается на звук, встречаясь с парой крохотных глаз. Те смотрят неоднозначно: будто мягко из-за построения, но на дне заметны искры человеческой усталости и желания спать целыми эпохами. Эта всепоглощающая болезненность, которой, на самом деле, наполнены здесь каждый второй взгляд, однако сейчас это кажется чем-то более обширным. Тягучим. Знакомым? Они тёмные, прям как пропасть, от которой так старается спастись Чимин.        — Да, спасибо, — соглашается и прячет руку в карман, второй придерживая свёрток.        Бледная ладонь незнакомца протягивает зажигалку к самодельной трубке Чимина, останавливаясь на пару секунд, дабы тот успел восполнить желанную затяжку. Вопросов не задаёт, даже не смотрит в сторону – молча прячет свой источник огня обратно в карман.       Ещё через мгновение героиновая дрянь все-таки доходит до восприятия, искажая её чувства. Ноги становятся донельзя ватными, стекленеет взгляд и наступает сладкое на вкус безразличие, которой так пытался добиться встревоженный Чимин. Умиротворение разливается вместе со следующей затяжкой, а там и настроение улучшается. Смеяться совсем не хочется, но выступать в качестве годного стендапера – очень даже.       Чимин не замечает, с каким подозрительным выражением наблюдает за ним блондин, или старается не замечать, но тем не менее не видеть и не чувствовать такие чертовски разные вещи.       Этот липкий упрек подобно пиявке присасывается к его профилю.       Чимин тянется за затяжкой и выдыхает, делает следующую, смотрит в звездное небо и снова выдыхает кумар перед собой. С него словно сняли всю виновность, простили каждое лживое обещание и вернули к просторному полю, укрытому цветами. Мужчина, вроде, не обдолбался галлюциногеном, но сознание рисует для себя выдуманные созерцания, которые едва виднеются перед глазами.       Тот дурно усмехается, прежде чем струсить лишнее из желоба трубки – с него заметно хватит, а не то от следующего вдоха Чимин знает, что потеряет связь с реальностью окончательно, и будут его ловить служебные собаки.        Или блондин рядом. Может, не служебный, но пес.       Простит его толерантность.       От мужчины рядом пахнет дешёвым одеколоном, а на встречу со своим товарищем пришёл в посредственном наряде. Что из этого можно посчитать человеческим?       Чимин не сразу вникает в то, как открыто пялится какое-то время, вылизывая чужой внешний вид со сморщенным лицом. Оно смягчается только когда внимание привлекают руки, забитые татуировками, но спрятанные косухой. Чимин хмыкнул себе под нос.       — Вам чем-то помочь надо? — снова обращается блондин, замечая этот непробиваемый взгляд.       О.        — Мне помощь не нужна, — снова хмыкает, но громче, и ухмыляется краем рта, — а тебе?       Ответ не ждёт, хотя, наверное, стоило. Чимин ерошит волосы и ускользает внутрь клуба. Работы полно, и ночь только началсь.        Или уже закончилась?        Чимин работал ровно два часа. Он, по крайней мере, старался отсчитывать до победного, и все-таки. Два гребанных часа.       Час назад он совсем случайно ошибается в маневре, разливая содержимое на посетителя, потом отважно заступается за девушку, забыв нормы поведения и получив в свой адрес штамп бестактного хамла.       — Я, прошу заметить, человек высокой морали, — уточняет с раздражением Чимин, когда мужчина средних лет щёлкнул ручкой перед книгой жалоб.       Администратор – первый в списке, кто выслушивает, а Чонгук выслушивать не любит вовсе. Сначала выговор, потом следующий, потом угрозы сокращения, Чимин все это внимает одним ухом, вторым берет следующий заказ, третьим... третьим?       — Ты, блять, что, обкуренный? — сквозь зубы цедит Чонгук и тянет бармена за локоть внутрь подсобки.         Первым порывистым желанием было спросить: «Какого хуя происходит?». Следом пнуть пару раз в колено. Позднее уже, после нескольких попыток Чимина связать мысль, Чонгук начал вникать сам. У Чимина речь путается, а дурная улыбка подчёркивает безразличие ко всему, что ему грозит. Если присмотреться, то Чимин ели на ногах стоит, будто держится на благом слове. Видно, что Чонгуку хочется истерически рассмеяться, перевести все в глупую шутку или сказать, не на актёра ли Чимин учился в университете? Его пробирает бешенством. Чимин предполагает, что он прямо сейчас хочет разрисовать его лицо своим тяжелым кулаком, опустить несколько раз в грязный унитаз их клуба, чтобы привести в чувства. Но вместо всей этой справедливой каторги он снова сдержанно вздыхает.        — Проваливай.        — А я могу в качестве посетителя?        — Нахуй. Пошёл, — почти рычит, чем заставляет Чимина напрячься совсем на секунду.        «Где твоя компетентность?», — хочется спросить Чимину, однако, почти что свирепые глаза напротив буквально кричат о том, чтобы тот послушно закрыл рот, собрал свои вещи и ушёл домой, пока у него есть шанс вернуться на следующую смену.       И Чимин слушается. Он снимает свою рабочую форму, подбирает рюкзак, запрокидывая его через плечо, делает небольшой поклон и на выходе из подсобки слышит почти заботливое:       — Запишись, мать твою, к наркологу.       — М-м. Ага.       Осматривая клуб, парень последний раз на сегодня останавливает взгляд на своей барной стойке, где так же мастерски хозяйничает его напарница. Она хлопает своими накрашенными ресницами, собирая чаевые, как ягоды в пору урожая. Сама же улыбается одному мужчине неподалёку, нервно вздыхая от его улыбки, предлагает выпить за счёт заведения и расплывается в довольной неге.        Это же блондин со своим другом? Едва ей улыбается, почти воркует.       — Не светит она тебе, блондинчик, — бормочет с какой-то печалью.        Где-то на периферии становится совестливо и стыдно перед Чонгуком. Уходя, Чимин видел его разочарование. Тяжёлое, почти физически неподъемное. Эта мысль пролетела у него так же быстро, как мазок внимания по чужому лицу. И все-таки, осадок вины горький. В каком-то смысле Чимин верил в сегодняшний день просто потому, что он впервые за долгое время выспался, даже встал с той ноги. У него не сгорел завтрак, чай получился донельзя вкусным. Целое утро преследовала удача, и он верил. Верил как христианин верит в омовение. Как дети верят в бескорыстное добро, и как подростки верят, что отдельная от родителей жизнь подобна сказке.       Но осадок горький, и он неприятно сдавливает грудную клетку, презирая, и испуская по венам токсины; они же поступают в сердце, мозг, наливают сосуды багровым оттенком в глазах и выпирают на запястьях. Чертовски болят. Мыльные пейзажи перед глазами едва помогают спастись от дезориентации, подставляя трость почти слепому бармену. Его суженные зрачки едва видны под нависшим веком, а наступившая сонливость просит допетлять скорее к дому и просто забыть, попытаться начать сначала. Словно среди пустыни отобрали воду, избавили от шанса жить и прибили конечности к стене. Чимин жалко проиграл своей зависимости ещё раз, осмыслив свою дозу больше не как успокоение, а как должное. Как повод держать себя в узде, и не ломиться головой о стену, прося укротить бушующий подъем тревожности.        Он останавливается среди переулка, где два огромных дома своими боковыми ребрами создают тесный проем, похожий на пристанище для алкашей, бомжей и прочей дворовой гуляни. Здесь стены в росписях вульгарных выражений, а на полу валяются кучи из шприцов, мусорных пакетов и собачьего дерьма. Подранные от уличных драк коты в углах бросают острый взгляд своих жёлтых глаз, пока Чимин хватается за мусорный бак, не в силах больше вести помятое тело до квартиры.       Воняет донельзя ужасно, к горлу подступает рвотный рефлекс, и неизвестно: от героина или мерзкого запаха вокруг. Поначалу он отхаркивается несколько раз, пытается испорожнить слюну плевками, чтобы хоть на секунду полегчало. Дабы тело не пробирало снова дрожью, а ноги предательски не подкашивались, теряя свою способность держаться стойко. Чимин, как показала не раз практика, плох в своей выносливости. Спазмы принуждают сложиться пополам, рукой схватиться за живот и избавиться от завтрака прям перед ногами. Горло дерёт немыслимо, рефлексы вынуждают рвать, очищать и до того пустой желудок, наполняя глаза пеленой слез. Сдавливая сердце обидой, жалостью и следующим принятием поражения. Чимину вдруг хочется рыдать от собственной ничтожности в который раз, вот так сгибаясь посреди мрачной улицы и моля тело прекратить страдать.       Поскорее бы это все закончилось.         У Чимина перед собой темнеет, тянет вниз дальше. На секунду его это пугает, и ему даже кажется, что это настоящего рода смерть. Он впопыхах старается удержаться, цепляясь руками за стены, но сколько бы не просил себя остановиться, зачитывая мантрой единственное жалкое слово, чертова реальность ускользает из под ног.       Чимин валится в копну мусора, полного дерьма, задевая собственный завтрак и пачкая последние штаны. Теряя связь и удачно ударяясь головой об пакет с помоями из ресторана, своим видом сливаясь со здешним клише. Теперь он один из тех бомжей и прочей дворовой гуляни? Теперь он допетлял до следующего этапа наркомании, кладя хуй на то, где спать, ведь насиловать его точно не осмелятся, а в карманах лёгкой куртки не найдут и цента.        Так когда же ты начнёшь меняться, Пак Чимин?

***

      Здесь тепло.       Цветочное поле щекочет босые ноги шелковистой травой, а солнечный свет почти что имеет свой запах. Если закрыть глаза и подставить лицо под лучи, солнце будет пахнуть теплом. Оно оставит свои следы – россыпь веснушек, от которых будет пахнуть точно так же.       Чимин помнит, что это так.       Сквозящий изредка ветер уносит в кружляющий танец целый букет из лепестков. Подобно ребёнку, внимание скользит точно по дуновению, будто надеясь, что если у волшебства есть начало, тогда оно вальсирует где-то меж остатками цветов, создавая за собой карусель.       Если только присмотреться, кажется, что здесь не существует первобытного зла, здесь нет ненависти, потому что здесь пахнет теплом и безопасностью.       Да, здесь безопасно настолько, что время теряет свой смысл – его нет. Существование без цели пугает ровно до того дня, пока не находится смысл в наслаждении самим существением.       Наслаждение. Каждой буквой угощаешься, словно десертом. Наслаждение приторное на вкус.       Лёгкость весны вселяет влекущий покой, Чимин думает, что это пьянит. Или всего лишь дурманит?       Он делает глубокий вдох, когда её рука ныряет в чужие волосы совсем на секунду. Затем эти же руки продолжают плести венок из полевых цветов, чьи лепестки ещё не успел отобрать ветер. Но Чимин успел урвать эту сладость, надеясь, что та задержится в лёгких. Он не знает, от кого точно пахнет теплом: от солнца или от неё. Или она есть продолжением солнца? Веснушки, россыпью касаясь её лица почти что кричат об этом. Чимин на них засматривается, хочет провести кончиками пальцев, в то же время боясь, что те осыпятся после невесомого касания.       Хоть бы вечность не имела своего конца.       Ведь это словно прообраз лучших созерцаний – окрылённое чувство полноценности. То, чего так не хватает(кому?). Чимин считает, что счастлив. Он думает, если эта вечность не имела начала, тогда почему бы ей вдруг заканчиваться? Заглядывая в глаза перед собой, у Чимина незнакомая ему мысль вертится на устах.       "Больше не страшно"       Но разве было?       Женская ладонь снова ложится на его волосы, а губы шепчут знакомую песню. Нечто очень приятное, которое он слушает последнюю вечность.       Словно старая касета, или дневник из прошлого, или самое тёплое воспоминание на старости лет. Это пахнет, как страница из старой газеты.       — Чимин.       — М-м?       Будто совершенное преступление, за которое Чимин понесет наказание трижды.       — Чимин.       Он приоткрывает глаза с самой возлюбленной улыбкой на лице. Точно кот, что греется под солнцем.       И все-таки, если вечность не имеет начала, тогда почему она заканчивается?       Ноги саднит, а глаза в недоумении бегают по не менее умиротворенному лицу женщины. Пак приподнимается с колен, когда шум в ушах перекрывает чириканье птиц и течение воды в реке неподалёку. Когда все становится до подозрения сомнительным, Чимин видит все то же самое, но испуг тарабанит сердце и опускает его куда-то глубже, где холодно. Чертовски холодно. И страшно. Готовый венок для Чимина кажется подобием наручников. Что он там подумал про тяжёлое преступление? Он ищет следы тревоги, вслепую щупая траву под собой, бегает торопливо взглядом, рассматривая все ту же улыбку на её лице. В памяти что-то ковыряет. Будто сквозит из крошечной щели, но каждый доступ к ней остался ограничен, изображая историю незавершённой, а сцену перед ним – фальшивой.       — Чимин, — ласково зовёт она.       Ему так чертовски страшно.       Вокруг них пахнет цветами, они повсюду: в её руках, в небе, усеянные вдоль всего поля. Чимину кажется, что достаточно десяти минут, чтобы те проросли в организме, пуская корни в самые тесные ущелья тела.       — У цветов есть начало и они красивые, — девушка начинает перебирать венок, выуживая оттуда соринки. — У красивого образа всегда есть конец, это не грустно, ведь их мгновение было прекрасным. Им больше не нужно будет страдать.       Дыхание у Чимина предательски хрипит, разрывая грудь в щепки.       — Ты тоже красивый, Чимин, — улыбается, — у тебя прекрасное начало. Но ты не цветок.       — Да.       — Есть птица. Она подобна цветку, но у неё нет конца, — её повествовательный тон для Чимина звучит в вакууме, словно он далеко под водой внимает каждое слово. — Феникс страдает и возрождается. И снова страдает. Но он красив, поэтому легенда о нем прекрасна.       Парень не слышит своего голоса. Он старается ей ответить, давит на горло, но даже истошного хрипа не слышит. Ничего.       — Чимин, если бы ты только был птицей...       В бреду он отказывается видеть остальное, когда пятится назад, спотыкаясь стопами об камни возле берега и скатываясь в ледяной поток воды. Чимин медленно опускает взгляд, встречаясь с отражением второй микровселенной. С тем нерадивым Пак Чимином, чьи штаны испачканы в собственной блевотине, а уставшие глаза с мешками ниже пугают своим видом.       Ведь это не Чимин вовсе. Это другой, второстепенный незнакомец, кто погряз в своей протяжной неудаче. Ведь настоящий тот, кто сейчас отдыхает в безграничном поле, усеянном цветами и её солнечными веснушками. Теми самыми, на которые стоило Паку поднять глаза, он видит как из пор их точек выползает скопище гадких червей.       У этого страха нет конца.        Ему снова хочется вырвать от того, как неправильно всё происходит. Ибо не так должно было случиться, и не должна была она продолжать до боли ласково улыбаться, когда её пожирает изнутри, будто безвольный кусок трупа. Чимину хочется закричать, сорвать голос. Встать и побежать к ней, обхватив руками в свои тесные объятия. Помочь облегчить страдания хотя бы на чёртово мгновение, только бы дать ей осознать, что та не одна.       Но Чимин не может.       Вода словно клейкой эссенцией утягивает ноги вместе с расцарапанными ладонями, надевает ему оковы и приказывает смотреть. Смотреть на нечто изуродованное его сознанием. И Чимин смотрит. И закричать пытается, и по губам сказать, но женщина поблизости словно намеренно не хочет видеть.        Чимин не может совладать со жгучими порывами – снова блюет, опустив тело, опустошает лёгкие и аннулирует болезненные спазмы. Старается избавиться от мук, которые не может перебить весенний бриз, волшебство громоздкого поля и её венок, затягивающийся на шее Пака.        У феникса прекрасное начало, но нет конца. Он страдает и возрождается из пепла. Затем страдает, чтобы возродиться вновь. Но он красив, поэтому легенда о нем живёт и благоговеет.        Солнце всё же проясняется слишком ярко, как для того, кто потерял сознания в закрытом переулке. Чимин первым делом облизывает сухие губы, стараясь игнорировать послевкусие вчерашней(?) тошноты. Также он терпеливо игнорирует стоящую вонь, кажется, конкретно от него, но когда старается сделать оборот на другую сторону, ощущение мягкости под собой игнорировать уже не под силу. Не мог ведь он свалиться на несколько мешков отребья, когда бока так несносно ноют. Да и лучи солнца, цепляющиеся точно в глаза, отрезвляют быстро.       Чимин усердно старается сфокусироваться, но нежно белый интерьер повсюду сильнее оказывает давление. Весь этот смешанный напиток из супостатов, заведомо выступающих против его сна, безотказно предлагают прекратить юлить. Потому сознание постепенно начинает выставлять ряд основных вопросов, на которые Чимин пытается ответить прежде, чем начать паниковать.       Который час, где его рюкзак, какой сегодня день, какого черта здесь яркое солнце?       Где он?       Чимин приподнимается на локти, выглядывая из-за бортика дивана. Перед ним модернизированные стены, разбавленные редкими картинами, огромные вазы по углам с одинаковыми узорами, камин и кресло с журнальным столиком неподалёку. Гостиная уютная, по ней можно допустить суждение, что здесь живет педант либо просто богатый человек, чьё хобби ходить по подворотне и собирать всякий мусор.       Чимин щурится, потому что вопросов становится гораздо больше.        Он опускает свои ноги на белый пушистый ковёр, на фоне которого кажется чернильной кляксой. Мысль об этом он охотно игнорирует, неспешно начиная семенить вдоль вычищенной до блеска комнаты. Из дальней двери доносится едва уловимые звуки, обычно тихие шаги либо чирканье зажигалкой, поэтому выбора, куда заглянуть в первую очередь, у него не остаётся.       Седативность влечет слабость, нужду спать и некоторую прострацию, в котором шкварчит Чимин каждое утро. Оно напоминает ему порочный круг вроде бесконечного знака, по которому продолжает бежать свой марафон.       Его усталость отражается в следующем новом движении, а грозовые тучи примостились над головой едва ли не со второго дня рождения, если вы понимаете, о чем я. Они пропитаны знакомыми токсинами, смывают с кожи потуги и попросту не дают уснуть ночами. Невзначай напоминают во время тишины чьи руки держат его плечи.       После каждого ливня Чимин снова и снова приводит себя в порядок, подмечая в отражении каким безбожным есть его естество, предавшее Библейское слово.        Первым делом, вступая в коридор, ему хочется отчаянно верить, что за дверью сейчас окажется его мать или отец, которые совсем случайно оказались в Сеуле на съёмочной квартире. Таким же удивительным образом они забрали Чимина не при самой ласковой встрече. Он объяснится(в который раз), заверит их, что это было в последний раз и сделает им вкусный кофе. Ещё через секунду Пак полагается на заблаговременного Хосока, в удобный момент нашедшего сердечного на полпути к дому. Как бы он догадался об его положении – чёрт знает, однако сейчас по (почти) логическому исходу они оказались здесь, а неудачная смена позади.       Такое же могло бы случиться? Чисто гипотетически.        Подавленное состояние всех его эмоций отражается монохромным лицом, но параноидальные крупицы, забитые в углах его души, наркотикам не снести никаким ураганом. Чимин нервно чешет свою руку, сам не замечая, как краснеет кожа от настойчивого трения.       Он легко приоткрывает дверь, скорее просто едва толкая её от себя, и застревает в проёме, сомнительно выглядывая на незнакомый силуэт. Тот повернут спиной к небольшому окну, а из рук видна сигарета с её тонкой струёй дыма.        Мужчина не сразу замечает, однако от поступившего сквозняка оборачивается, разглядывая не самую модную версию Чимина.        — Тебе ведь в ванну надо? — улыбка кажется до боли натянутой и лживой.        — Ты, собственно, кто?        Чимин недоверчиво сводит брови у переносицы.       Мафия? Подбирает мусор? Коллектор? Прихвостень родителей? Кто?       Мужчина видом крепкий, местами даже знакомый, но недостаточно, чтобы облегчить свои догадки. У него белесые волосы с лицом читаемого лицемерия, за которое хотелось выкрутить зубы, будто шурупы, старой отвёрткой. От важности исходило ощущение аристократичности и статуса, словно за его бэкграундом расположилась вилла со своим собственным бассейном. У Чимина от него мороз по позвоночнику скользнул. То ли это был тщетный образ дешевого пафоса, который должен был поселить восхищение и субординацию в сердце Чимина, то ли растекающаяся по венам харизма не сходится с финансовым состоянием.       Его высокий тон голоса варьируется со стараниями звучать спокойнее и едва грубее, чем позволено ему природой, однако всё, что вызывало в нем небольшие опасения – это высокий рост с широкими плечами и стены его квартиры, в которых совсем не ориентировался Чимин.        — А, ты же не видел меня ещё, — не сразу доходит до блондина, когда сигарета тушится о пепельницу. — Я Ким Сокджин, можно просто Джин. Работаю на фирме Хосока, если тебе так будет проще. Он попросил меня забрать тебя.       О.        По просьбе Хосока. Не мафия и не коллектор. Чимин громче нужного вздыхает, заметно расслабляясь.       Продолжив ютиться в проёме, он долго и задумчиво мажет свой взгляд по чужому лицу.       Если Хосок попросил забрать, тогда где он? Где сообщение? Поступивший звонок? Где какая-то претензия и разбитый чиминов нос?       Снова сорвался по делам? Не вытерпел высокую радиацию после героина и отправил в чужую квартиру, оставив свою не осквернённой?       Чимин знает, что это не так. Но у этого нет оснований.       Он хочет набрать его, даже тянется за телефоном, начиная шариться по пустым карманам. Близко тридцати секунд Чимин растерянно осматривает себя, не находя даже ключей. Совсем ничего.       — А где мои...?       — Возле рюкзака. В прихожей, — хмыкает Сокджин, все это время внимательно наблюдая.       И снова тяжёлый облегчённый вздох.       Чимин всяко игнорирует взгляд блондина. Он приоткрывает рот, чтобы что-то спросить, но тут же закрывает, когда чувствует на себе эту меру брезгливости. Сокджин все это время кривил едва губы, морщась, или прятал взгляд от чиминовых глаз на его ногах. Там, где больше всего тёмных разводов и пятен.        — Прими сначала душ, а там поговорим, — скорее не предлагает, а ставит условия Ким.       Хотелось сохмуриться или эдакое выпалить на внезапном импульсе, но Чимин только поджимает губы и слабо кивает.        Он согласен, что ему необходим освежающий душ и ополосканный водой рот. Может, это он принюхался к своей вони, но посмотрев еще раз на Сокджина, не трудно вспомнить, что в спальне и на кухне перманентно открыты окна.        Чимин разворачивается на пятках, чтобы ускользнуть от давления, но ещё через секунду возвращается в прежнее положение, вытянув голову к проёму и потупленным взглядом интересуясь одной вещью:        «Куда идти?»        — Налево и до конца, — стушевался Сокджин, когда вспомнил свою небольшую оплошность.       Ванна у Сокджина престижная, словно ступаешь на порог уборной дорогого ресторана.       Массивное зеркало с золотой рамой едва ли не во весь периметр стены означает только пристрастие заниматься самолюбием по вечерам, а овальная раковина из керомагранитной текстуры сохраняет узловую эстетику утренних уходов за лицом. Под ногами очередной коврик, выполнен из акрилового волокна, а сбоку расположена душевая кабина из отполированного алюминия. Это подходит Сокджину, если посмотреть на его опрятный вид и степень чистоплотства, когда он смотрит на потасканные штаны Чимина.        Пак аккуратно опирается о столешницу, поднимая взгляд к собственному отражению. Он с иронией косится на себя, щурясь от того, насколько противоречиво выглядит его рутина в стенах этой ванны.       У него она тёмная и тесная, она создана для основной задачи – умыть морду и снять остатки стресса, вырывая все самолюбие под корень. Если бы каждая ванна была прямым олицетворением внутреннего мира человека, тогда Чимин бы постеснялся даже Хосока приводить к себе домой.       У отражения будто закоренелая задача подсказать, что пора найти нормальную работу и удалить контакты поставщиков.        Чимин на себя косится ещё около минуты. Трогает подушечками пальцев щеки со всех сторон, гуляет языком по полости рта и самую малость тревожится от боли в зубе.       Ему необходимо будет выпить обезбол первым делом, когда вернётся домой.        Капли холодной воды помалу смывают прилипшую грязь к телу, очищают все поры на лице, вместе с тем и седативность под языком.       Ему лучше, но напряг перманентно колит стопы и не даёт стоять ровно. Чимин сглатывает, опустив голову под поток воды и прикрыв глаза. Рукой цепляется за стену в самой жалостливой позе, будто просит омовения.       Ему есть, о чем подумать. Есть, о чем жалеть и что сказать не только Хосоку, но и на работе. У Чимина как никогда щемит в груди от мысли, что действительно накосячил. Вот прям хоть в угол ставь и ремнем пороть начни.       Черт.       Господи.       Ну почему?       Он набирает в рот воды, чтобы хоть немного перебить вонючий запах. Глаза тщательно умывает, а когда сплевывает – короткий звук внизу заставляет опустить взгляд.       Сначала Чимин не может отыскать выроненный предмет, боясь, что того быстро унесло под напопором душа, но когда слюна наполняется металлическим вкусом ему вдруг показалось, что он дёрнул краном слишком резко, чтобы прямо сейчас ошпариться.       Чимин шикает, выключая воду вовсе, и цепенеет на месте от обдающего холода.       У него развалился зуб. Чертов жевательный зуб. Чимин кривится в истерической улыбке, зализывая пробел, и почти смеётся.       — Какого черта, — шепчет самими губами.       Когда же ты, Чимин, удалишь эти гребанные контакты поставщиков и найдёшь нормальную работу?       Усталость от отчаяния накатывает новой волной. Или от смирения с тем, что ни одни последствия не обойдут его стороной, но доведут до сырой земли когда-то. У Чимина на мгновение будто щёлкнуло короткое осязание, которое щёлкает каждый раз, когда он огребает новое дерьмо, и забывается снова до следующего дерьма.        Через десять минут бессмысленного самокопания, Чимин выходит из душа, надевая своё белье и лёгкую одежду Сокджина, предоставленную им заранее, и которая заметно велика для узких плеч Чимина. Его вещи в это время он забрасывает в стиральную машинку, немного возится с ней прежде, чем вернуться на кухню.        Там по-прежнему пагубное молчание, среди которого Сокджин задумчиво стучит пальцами по экрану своего смартфона. Замечает Чимина он не сразу, но охотно откладывает свой телефон, складывая руки на столе.        — Голоден?        — Нет, — ощущение аппетита ожидаемо покинуло Чимина еще на порога ванны. — Спасибо за одежду.        — Пустяки, присаживайся, — снисходительно отвечает он. — Как я могу к тебе обращаться?       Чимин искусно ведёт бровью и смотрит на переменчивого Сокджина.       Он смягчился сразу, как тот вышел наконец подобием человека, пахнущим его шампунем. Насколько простая формула его настроения. Чимин почему-то кичится в своей голове, когда смотрит на Сокджина, и фыркает, как паровоз.       Воняет лицемерием.       Блондин подсуетился за время короткого отсутствия Чимина — поставил две чашки, подогрел чайник. На блюдце, которое стояло ещё с самого утра по середине обеденного стола, появилось чуть больше фруктов. Может, Сокджин и не рад всей этой встрече, о чем говорит каждое плюнутое слово, но гостеприимностью и банальным уважением совсем не обделен.        — Чимин. Пак Чимин, — он усаживается с другого конца.       Прелюдия из долгой тишины между ними Чимина едва в сознании держит. Ему, слушая единственный звук заваривания чая, некомфортно от каждой прилипающей ткани к коже. Ещё немного, и он услышит воображаемое тиканье часов.       Позже Джин начал говорить первым.        — Я и Хосок просто заехали в клуб, — начал объяснять, — он туда часто ездит, верно? Сказал, у вас отличная выпивка, — поставив чашки на стол, присаживается. — Внутри ему что-то не понравилось и он стал спрашивать администратора. Я так понял, о тебе говорили. Чуть позже подошёл ко мне и попросил сделать одолжение.       Чимин буравит Сокджина испытующим взглядом. Он проглатывает каждое сказанное им слово, молчит, сорванно вдыхает и выдыхает воздух.       Давайте поговорим об эгоизме.       — Он звонил тебе несколько раз, ты не отвечал.        Или о безмозглых поступках.        — Мне жаль, — прохрипел Чимин.        Сокджин хмыкает.        — Не волнуйся, ты не ушёл далеко. За кварталом потерял сознание и мы забрали тебя на машине. Буду честным, я ожидал, что отвезем тебя к Хосоку или, что ещё лучше, к тебе, но у Чона сейчас родственники дома, а тебя одним дома оставлять он побоялся.       Эгоизм – гадкая привычка, вроде ковыряния заусенцев или выгрызания внутренней щеки. Безмозглый поступок – следствие эгоизма, Чимин – безобразный ребёнок во взрослом теле. Он ныряет рукой в мокрые волосы, сжимая так сильно, что слышит воображаемый скрип.        Укол неприятный, даже, можно сказать, совсем досадный. Чимин не знает как правильно ему среагировать, чтобы не показаться придурком. Его пальцы едва подрагивают, свободная рука прячется под столом, боясь быть пойманной за подчинением слабости. Или тревожности? Или вины? Или сколько добавить ещё можно этих "или"?       Чимин молчит.       — Пусть вещи подсыхают, переоденешься обратно и я тебя отвезу домой, — вздыхает.       — Хорошо.       — Заедем по дороге в одно место, прежде чем я поеду к Хосоку.       — Ладно, — пожимает плечи. — Куда?       Сокджин какое-то время молчит, сербая чаем.       — В мотосервис нужно.       — М-м.        Чиминовы предложения доехать самому доходчиво игнорируют, потому тот ещё раз благодарит блондина.       Помощь Джина до последнего его ответа остаётся у Чимина под самым толстым вопросительным знаком.       Потому что Джин смотрит кривым взглядом, едва ощутимо морщится, не с самой искренне охотой отвечает. Джин оказывает помощь, но так, словно это окажется Чимину не по карману. Он предлагает позавтракать, заведомо зная, что его холодильник пустой, а в магазин никто не сорвётся. Джин пробует завести посредственный диалог, интересуясь мелочными вещами, но ничего из этого ему на самом деле неинтересно. Джин ему вроде улыбается, но Чимин каждой клеткой своего тела вздрагивает и хочет гавкнуть что-то некрасивое, но молчит.       Джин неприятен и сдержан ровно настолько, насколько сдержан Чимин в ответ.       — Я могу перекурить где-то? Балкон?       — В гостиной найдёшь.       — А зажигалка?       Блондин бросает ему прямо в руки. Чимин коротко благодарит и торопливо оставляет того в одиночестве. Он клянется, что, прикрывая за собой дверь, слышит облегчённый вздох.       Чиркая чужой зажигалкой, Чимин ещё раз напоминает себе купить новую.        Единственная машина стоит на парковке возле подъезда. Чимин предполагает, что она Сокджина. Та белоснежная, прям как вся его квартира. Видно невооружённым взглядом, что у блондина конкретный сдвиг на светлый оттенок. Такие нелепые привычки, несмотря на цинизм в характере, вызывает лёгкую усмешку.       Чимин делает затяжку, опираясь локтями о балкон и вертя пяткой.      И всё же.      Зачем им мотосервис, если на парковке стоит авто?