Рейс 154

— Я не вернусь, Сириус. Если я уйду сейчас, я не вернусь, — сказал он, и его голос выдал все слезы, которые сдерживали глаза.

Сириус постучал ногой по деревянному полу, сложив руки на груди.

— Тогда, уходи.

И он ушел. Ремус подхватил свои вещи и ушел, с грохотом захлопнув за собой дверь.

А Сириус не позволил себе ни плакать, ни горевать. Потому что, конечно же, Ремус вернется.

Вернется.

Разве нет?

***

Тишина. Черт, слишком тихо. Самолет взлетел. Примерно тридцать чертовых минут назад. И с тех пор никто из них не произнес ни слова. Даже звука. Даже хмыка. Сириус бросил взгляд на экран на спинке сиденья перед ним. Семь с половиной часов полета. Убейте его. Пожалуйста, просто убейте его. Где аварийный выход? Могут ли его засудить, если он просто откроет его и выпрыгнет? Я имею в виду, он был бы мертв, так что его точно нельзя было бы засудить. О, он может выпрыгнуть, и тогда они захотят подать на него в суд, но он будет мертв, и им придется искать его семью. Ооо, это было бы круто. Инструкции по открытию должны быть где-то в маленькой брошюрке в... — Итак. О, нет. — Вот так совпадение. Он пытается завязать светскую беседу. Ремус Джон Люпин. Светская беседа. Он всегда ненавидел ездить в лифте с соседями, ездить в такси с болтливым водителем или когда Сириус не мог найти свой бумажник, чтобы расплатиться с доставщиком пиццы, и Ремусу приходилось отвлекать его, пока Сириус рыскал по квартире. Втайне Сириусу это всегда нравилось. Ремус мог придумывать самые безумно случайные темы для разговора, а Сириус мог часами слушать его бредни о том, как он верит, что однажды мы сможем найти микрокосмическую внеземную жизнь в нашей Солнечной системе, и что инопланетяне, возможно, не так уж странно выглядят, как нас заставляет верить Голливуд. А теперь, внезапно осознал Сириус, он — сосед. Водитель такси. Разносчик пиццы. Незнакомец на соседнем сиденье в самолете. Он поднимает на него глаза и видит, как Ремусу, как и ему, не по себе. Его брови слегка насуплены, между ними образовалась складка; его губы слегка изогнуты, но не в той очаровательной, озорной манере, как раньше — Сириус понял разницу, когда им было лет по четырнадцать; его медовые глаза — Господи Иисусе, его глаза! Как он мог забыть о них? Они немного не в фокусе, и в них мелькают такие мысли, что Ремус не знает, куда смотреть. Он мог бы сказать так много. Он мог бы сказать: "Совпадение? Простое совпадение. Совпадение, что ты здесь, в Лондоне. Какого хрена ты делаешь в Лондоне? Почему ты в Лондоне? И зачем ты летишь в Нью-Йорк? И почему ты здесь? Здесь, рядом со мной. Почему? Лунатик, почему? Почему ты не вернулся?” — Да, — предпочитает ответить он. Ремус кивает, уставившись вперед, и начинает ковыряться в своих ногтях. Ему действительно не по себе. Им обоим. Когда бы шестнадцатилетний, совершенно, безумно влюбленный Сириус Блэк мог представить, что ему может быть некомфортно в присутствии Ремуса Люпина? Одна мысль об этом была бы комичной. Где мы очутились, Ремус? Что с нами случилось? Но он никогда бы не спросил, потому что знал ответ на эти вопросы. — Я... ты, — нарушает молчание Ремус. Его голос низкий, мягкий и тревожный, — Ты хорошо выглядишь. Здоровым, и... и все такое. Сириус бы рассмеялся. Подтолкнул бы его и сказал: "Здоровый? Прекрати это дерьмо, Луни". А потом Ремус закатил бы глаза и тоже засмеялся, а потом Сириус наклонился бы к нему, потому что, боже, этот смех, и они бы целовались, целовались, целовались... Ради всего святого, Сириус. Прошло всего тридцать минут, а ты уже ностальгируешь, жалкий сопляк. — Спасибо. Ты тоже хорошо выглядишь. Здоровым. Губы Ремуса при этом кривятся, Сириус видит. Это заставляет что-то такое давно забытое, такое редкое в наши дни, разгореться внутри него, как крылья бабочки, трепещущие в животе, готовые взлететь. Он чувствует себя снова подростком — даже младше. Боже, они были так молоды. — У тебя волосы длиннее, — замечает Ремус, глядя на длинные черные локоны, доходящие Сириусу до ключиц. — О, вроде того. Они уже раньше были такой длины, просто я пытаюсь снова их отрастить. — Да, я помню. Когда нам было, сколько, восемнадцать? — Да. А потом я обрезал их до ушей. Ремус тихонько хихикнул. — Так и было. Я помню твою панику. После этого ты начал использовать лошадиный шампунь. — И это сработало, — Сириус приподнял бровь. — Не сработало. — Да, сработало. — Ты знаешь, что не сработало, Бродяга, — на его губах появилась небольшая улыбка, но потом его глаза расширились, рот немного приоткрылся, и он сглотнул, потому что, черт, он только что сказал "Бродяга". Ремус Люпин только что назвал меня Бродягой. И если Ремус выглядит запаниковавшим, то Сириус даже не хочет знать, как выглядит он сам. Так, спокойно, Сириус. Веди себя непринужденно. Он выдыхает и слегка ухмыляется — той ухмылкой, которую, он знает, Ремус захочет стереть: — Это сработало. Кстати, я до сих пор им пользуюсь. Ремус моргает и снова моргает, явно пытаясь ухватиться за быстрое переключение, и как, черт возьми, Сириус не отреагировал на прозвище — если бы он только знал, как Сириус думает, может ли он открыть окно, если аварийный выход — не вариант. Но потом уголки его губ слегка поднимаются, и он кажется более расслабленным. — Я тебе не верю. — Ладно, не пользуюсь, но только потому, что это слишком дорого. Но от него мои волосы растут быстрее. Ты знаешь, что это так. — Я думаю, ты просто хотел верить, что он работает, потому что тебе каждый раз приходилось ходить за ним в зоомагазин. — Да ладно, поход в зоомагазин всегда был событием. — Например, я узнал, что у меня аллергия на кошек. — И на всех собак, которых ты никогда не разрешал мне брать домой. — Ты всегда хотел взять этих огромных собак, Сириус, — говорит Ремус. — У нас не было места для них. — Они могли просто спать на диване. Ремус поднимает бровь. — Ты бы хотел, чтобы они спали с нами на кровати. С нами. На кровати. На кровати с нами. Даже просто минуты общения с Ремусом — это как хождение по углям. Он просто хотел поговорить, он просто хотел услышать этот голос. Голос, который ругал его всякий раз, когда он оставлял мокрое полотенце на кровати; который объяснял ему сюжет книги, которая его ни капельки не интересовала, но о которой он все равно спрашивал, потому что ему нравился энтузиазм Ремуса; голос, который шептал его имя, снова и снова; который говорил ему ласковые слова, проводя пальцами руки по его волосам, когда он засыпал, и — соберись, Сириус. Какого хрена. Светская беседа. Он может это сделать. Да. Конечно, он мог. Ведь бог знает, когда он снова увидит Ремуса — и увидит ли вообще. Ладно, это немного больно. Но мы должны оставаться реалистами. Может, он мог бы спросить, чем он занимался, или как там Хоуп и Лайалл, почему он едет в Нью-Йорк... — Так почему ты едешь в Нью-Йорк? — спрашивает Ремус, и Сириус задается вопросом, можно ли когда-нибудь потерять способность читать мысли другого. Ремус, по крайней мере, похоже, не потерял. — О, просто навестить Альфарда, на самом деле. — О, так он наконец-то переехал в Нью-Йорк. Сириус кивает, позволяя небольшой улыбке расцвести на его губах. — Ага. Переехал три года назад. Наконец-то где-то обосновался, гробо-избегатель. Ремус смеется восхитительным, душераздирающим смехом, что Сириус чувствует, как искрятся его глаза. — Гробо-избегатель, Сириус, этому человеку уже за пятьдесят. Сириус пожимает плечами, его ухмылка стала еще шире: — О, ты его не видел. Старик разваливается на куски. Пора уже ходить босым по земле. И Ремус смеется, смеется, и кто-то из среднего ряда толкает его, и он вспыхивает красным, и Сириус не может удержаться, но просто смотрит на него с самой большой улыбкой, которой он не улыбался очень, очень давно, потому что, Господи Иисусе, как он это делает? Как он просто сидит рядом с ним во время полета, смотрит на Сириуса, смеется над самой несмешной шуткой, а Сириус вот такой? Боже, ему нужно написать Джеймсу. Или, нет, даже не Джеймсу, а Марлин. Если бы он написал Джеймсу прямо сейчас, то уже мог бы предсказать текст смс: омг омг омг омг омг омг омг омг омг омг омг омг омг омг омг омг не может быть Привет, Муни!!! Марлин же как психолог. Ну, типа того. Наверное, есть закон, который запрещает ей когда-либо получить степень по психологии. Но что бы она сказала прямо сейчас? Может быть, что-то вроде: "Сириус, ты его больше не увидишь. По крайней мере, долгое время. Просто наслаждайся этим" и "Ради всего святого, идиот, соберись с мыслями". Что-то в этом роде. Ремус наконец-то успокаивается и, практически задыхаясь, тяжело выдыхает, когда говорит: — Ну, я полагаю, у него все хорошо? Сириусу требуется секунда, чтобы понять, что они все еще говорят о дяде Альфарде. Он сглатывает и моргает: — Хорошо, да. У него все хорошо. Знаешь, он счастлив жить американской мечтой. Ремус фыркнул: — Да, я могу только представить. Но я рад слышать, что он в Нью-Йорке. Я помню, он всегда говорил, как сильно хочет туда переехать. — Он ловит кайф от своей жизни. Ходит по клубам и все такое. Ремус улыбается (ненужная деталь, но он так красиво улыбается). — О, правда? — Да. Он даже живет в Гринвич Виллидж. — О, значит, он стал классическим стереотипным геем. — А ты ожидал чего-то меньшего от Альфарда Блэка? Конечно, он живет в Виллидже. Ремус кивает: — Конечно, да. На мгновение они замирают в молчании. Два мгновения, которые превращаются в три. И… — Я скучаю по нему, — говорит Ремус, голос осторожный и спокойный, — он всегда давал лучшие советы. Скучаю, тоскую, мечтаю... ты, ты, ты, ты, все пять лет только ты. — Он тоже скучает по тебе, — говорит Сириус. — Он обожал тебя. Я думаю, он предпочитал тебя мне. Ремус улыбается: — Не то чтобы это было трудно. На этот раз Сириус действительно толкает его — правда, легонько. Ремус хихикает и подносит руку ко рту, прикрывая зевок. — О, прости. Я дам тебе поспать, — говорит Сириус. Ремус качает головой: — Нет, все в порядке, это... мама заставила меня принять немного мелатонина, чтобы я мог заснуть в самолете, и я принял четыре, когда она... — Ты принял четыре?! — Да. — Ты ведь знаешь, что это опасно, не так ли? — Это не опасно, просто тебе становится плохо, когда ты его пьешь. И ты знаешь, что эти вещи никогда не работают на меня, — он знает. — Хочешь? У меня есть бутылка с водой. Но прежде чем Сириус успел сказать: "Ничего страшного, я просто посмотрю фильм", Ремус уже наклонился, чтобы достать флягу из своего рюкзака. — Вот, — протягивает он ему две таблетки. — Просто прими две, это тебя не убьет. — Ты ужасно на меня влияешь. Ремус приподнимает бровь, в его глазах появляется лукавый блеск, и Сириусу приходится контролировать свою челюсть, чтобы она не выпала, потому что этот необычный взгляд должен быть запрещен по крайней мере в двадцати трех странах. — Ничего такого, чего бы ты еще не знал, не так ли? Сириус одаривает его улыбкой, которая должна была быть очаровательной, но, очевидно, вышла кривой, жеманной и тревожной. Он подносит две таблетки ко рту и сразу же глотает их. Хорошо, это должно было выглядеть круто. Ему даже не понадобилась вода. И он принял две таблетки сразу! О да, так круто. Рядом с ним Ремус зевает, разворачивает одеяло, которое им дали, когда они заняли свои места, и поправляет маленькую подушку у себя за головой. Не переживаю, не переживаю, совсем не переживаю. Все просто. Просто вставь наушники и смотри фильм. Есть целый каталог, Сириус. Просто выбери один и дай парню поспать. И Ремус поворачивается на другую сторону, лицом к проходу, а Сириус выбирает "Трою", готовый почувствовать ярость от абсолютного абсурда, который устроил Голливуд, когда сделал Патрокла и Ахилла кузенами. Они явно были любовниками, ради всего святого. Ахилл устроил огромную охоту на убийц, потому что Патрокл просто умер. Потому что умер его любимый. Они были влюблены, Голливуд. Пепел похоронен вместе и все такое. Надо быть идиотом, чтобы думать, что эти двое были...

***

— Я собираюсь сказать ему!

— Джеймс, остановись!

— Лунатик!

— Джеймс, я звоню Эванс, клянусь!

— Луни, иди сюда!

— Что, Джеймс? — голос Ремуса доносился снизу из общей комнаты.

Джеймс взглянул на Сириуса, его глаза сверкали озорством, и открыл ухмылку, растянувшуюся от уха до уха.

Нет, нет, нет...

Он слегка ударил Сириуса кулаком в живот, просто чтобы удержать его, и побежал вниз по лестнице. Сириус помчался за ним.

— Лунатик! — Джеймс стоял перед Ремусом, который устроился с книгой на углу дивана и выглядел так очаровательно, что Сириус просто хотел сесть рядом с ним и принести ему одеяло и немного горячего шоколада... — Сириус сказал мне, что ты выглядишь очень... ОУ!

И Джеймс падает на пол, а Сириус зажимает рот своему другу рукой и клянется использовать ту же руку, чтобы ударить его по лицу, потому что, о, ему конец.

— Я убью тебя, — шипел он на ухо Джеймсу, который неудержимо смеялся под рукой Сириуса.

Честное слово, повзрослей, подумал Сириус. Нам двенадцать. Будь взрослым.

Он осмелился поднять глаза и увидел, что Ремус смотрит на них двоих с забавным выражением лица. Сириус улыбнулся ему, а Ремус закатил глаза и вернулся к своей книге.

Однако Сириус не пропустил алый румянец на его щеках.

***

— Дамы и господа, через пятнадцать минут мы приземлимся в Нью-Йорке, в международном аэропорту Кеннеди. Местное время — три тридцать четыре пополудни. Мы желаем вам хорошего путешествия и благодарим за то, что вы выбрали нашу авиакомпанию. Сириус просыпается первым, и боже, как бы он хотел, чтобы это было не так. Потому что, конечно. Конечно, блядь, конечно. Это место преступления для закрытого подростка-гея в их гомофобной семье, потому что более гомосексуальной сцены и быть не может. Голова Ремуса лежит под подбородком, а щека Сириуса покоится на ней. И это не просто так, нет. Рука Ремуса перекинута через колени Сириуса, а рука самого Сириуса лежит на талии Ремуса. Да. Да, пожалуйста, убейте его. И, Господи, дыхание Ремуса в ключице, и он такой, такой настоящий, что Сириус мог бы остаться в таком положении навсегда. Он позволяет себе на мгновение притвориться, подумать, представить, что это просто еще одно утро, в которое он прошепчет: "Луни. Доброе утро, любимый". И поцелует уголок его рта. Это длится около трех секунд, прежде чем Римус просыпается. — О, я… — он начинает приходить в себя. — Прости, я, должно быть... пошевелился во сне. Сириус неловко смеется: — Да, я тоже. Губы Ремуса раздвигаются, как будто он собирается что-то сказать, но он закрывает их и смотрит в сторону. Вскоре после этого самолет приземляется, и все происходит в мгновение ока, когда все они отстегивают ремни, собирают свои вещи и покидают самолет. Ремус встает первым, вешает рюкзак на одно плечо и тянется к верхнему отсеку, чтобы достать свою ручную кладь. Он смотрит вниз на Сириуса, который все еще сидит, пытаясь собраться с мыслями, чтобы покинуть этот чертов самолет. — Итак, — говорит Ремус. — Еще увидимся. Сириус неопределенно кивает, и через секунду Ремус уходит. И он не собирается видеть его в ближайшее время. Он достает свой телефон, даже не заботясь о том, что у него еще нет американской сим-карты для телефона и что сейчас он будет платить целое состояние за интернет. Ему все равно.

***

Сириус: привет

Сириус: только что приземлился

Сириус: и ты не поверишь.

Марлин: сириус........