green lies, black hearts

Summary: деревянный дракон

———————

Эймонд

———————

Целую неделю Эймонд терзался собственной ненавистью. Он решил во что бы то ни стало отдать Шейре «Веларион» этого проклятого дракона. Чтобы избавить свой разум и напряженную грудь от этой девушки-неприятности. Но почему он никак не мог застать ее одну хотя бы на несколько мгновений?

***

Сначала он настиг ее, когда она прогуливалась по коридорам. Он собирался схватить ее, затащить в альков и сунуть ей в руки проклятого дракона, прежде чем быстро уйти. Он бы убежал сразу же только потому, что пообещал матери недолго побыть вместе. Она чахла в одиночестве, вынужденная ухаживать за умирающим мужем, и Эймонд был единственным, кто, казалось, не давал ей разлагаться так же, как тот самый человек, который больше не мог передвигаться самостоятельно. Поэтому, конечно, он скроется от Шейры при первой же возможности. Ему было безразлично ее мнение о драконе, ему просто было необходимо, чтобы она взяла его и покончила с этим. Шейра с цветами, украшавшими ее волосы, свернула за угол, и Эймонд выпрямился, крепко сжав рукой деревянную статуэтку – почти слишком сильно. «Возьми эту чертову штуку, — сказал бы он, — возьми ее и покинь мой разум. Возьми ее и больше не преследуй меня, ведьма». Но тут она рассмеялась. Смеялась над чем-то… что сказала Рейна Таргариен. Сводная сестра бастарда завернула за угол вместе с ней. Обе несли корзины с цветами. Улыбка Шейры была такой широкой, что Эймонд подумал, что это, должно быть, причиняет ей боль. Она протянула руку к сводной сестре и вставила бутон календулы в ее серебристые локоны, споткнувшись в приступе смеха. Эймонд сделал шаг вперед. Рейна удержала Шейру от падения на землю. Эймонд осознал, что поднял руку, готовый обхватить бицепс Шейры, чтобы не дать ей снова упасть на колени, как в тот давний день в замке. Он рывком убрал руку на место. Девушки еще долго стояли, схватившись за животы и сгибаясь от смеха, который доносился до ушей Эймонда. Он сжал челюсть, надеясь, что Шейра почувствует его пристальный взгляд. Надеясь, что она действительно споткнулась, упав и ободрав свои чертовы колени. Надеясь, что каждый цветок, вплетенный в ее почти черные волосы, выпал. Надеясь, что она, черт побери, перестанет смеяться, потому что от этого смеха у него сводило живот и сдавливало грудь. Конечно, это было так отвратительно, что его тело отталкивало это. Эймонд поспешил найти свою мать, не в силах больше выносить это зрелище. К счастью, если Алисента и заметила его дурное настроение, то никак это не прокомментировала.

***

Во второй раз он был в ярости. В какой-то момент он решил просто постоянно носить дракона с собой, чтобы в случае, если он найдет ее – а он ее не искал – он мог бы отдать его и покончить с этим. И следующий шанс представился ему в библиотеке. Эймонд отправился на поиски книги по истории – в частности, о завоевании Дорна, или, скорее, о его неудаче, – а она сидела за столом, подперев голову одной рукой, и что-то записывала на стопке бумаг. С пером в руке и хмурым выражением лица, она являлась воплощением измученного покоя. Глядя на нее через проход между стеллажами, Эймонд понимал, что ему пора действовать. Он знал, что ему следует швырнуть дракона на стол и уйти. Однако потом ее лицо начало расслабляться, веки затрепетали, и она продолжала изо всех сил стараться не заснуть, но сон оказался злобным врагом, и он быстро одолел ее. Она не шелохнулась, когда Эймонд подошел, и, казалось, не возражала, когда он помог ей положить голову на руку, вместо того чтобы позволить ей удариться о деревянную поверхность. Он сделал это только потому, что Матерь и Дева прокляли бы его за то, что он позволил женщине – даже такой грешнице, как она – пострадать. Наблюдая, как она крепко спит, он испытывал искушение просто оставить дракона рядом с ее головой. Тогда ему не пришлось бы терпеть мучительную необходимость вручать его ей лицом к лицу. Но гордость подсказывала ему не быть таким трусливым, поэтому он сунул дракона обратно в карман. Эймонд сказал себе, что не задерживался перед ней надолго, наблюдая, как она глубоко дышит. Наблюдая, как прядь волос падает ей на лицо. Чтобы быстро поправить ее, пока пальцы задержались на мгновение дольше, когда он впервые коснулся ее волос – пусть и едва заметно, лучше сказать «призрачно». Это напомнило ему одно из зеленых платьев его матери – мягкое, но в то же время грубоватое, словно вокруг каждой пряди вишнево-черного оттенка были намотаны золотые нити, как на корсете из зеленого бархата. (Когда Шейра проснулась в библиотеке два часа спустя, она с удивлением обнаружила, что на ее плечи накинут простой шерстяной плащ голубовато-зеленого цвета. От него пахло золой, соленой водой и старой бумагой. Она предположила, что один из ее братьев нашел ее после полета на драконе и просто хотел согреть ее в продуваемой сквозняками библиотеке). (Шейра нашла этот запах успокаивающим. Она поплотнее закуталась в плащ, продолжая писать рассказ для своего дедушки).

***

В третий раз он был в ярости, словно загнанный зверь. Ранее он летал на Вхагар, нуждаясь в чувстве высоты и соленом воздухе, чтобы одновременно задохнуться и освежиться. Это было тем, что поддерживало бы ток его крови и в то же время помогало ему продолжать двигаться вперед. Он направлял Вхагар все выше и выше в небо, высоко над облаками, пока головокружение не овладевало его разумом, после чего он направлял ее обратно вниз, до тех пор, пока приятный гул не отзывался эхом в его черепе. Вхагар, казалось, тоже наслаждалась этим, расправляя свои старые крылья и бросая вызов самой себе. Ему было интересно, способна ли она вспомнить дни завоевания и были ли у нее моменты ее «юности», которые он помогал ей вспомнить. Если трепетание его сердца могло быть каким-то знаком, то он был уверен, что да. Когда они приземлились, он отослал ее валирийским приказом, зная, что, где бы она ни гнездилась – она была слишком велика для Драконьей Ямы, – она всегда возвращалась, когда была ему нужна. Связь между драконом и всадником была крепкой. Они знали эмоции друг друга лучше, чем что-либо другое. Эймонд глубоко вдохнул соленый воздух, дующий с Черноводной, и только через мгновение понял, кто находится примерно в пятидесяти футах под ним, прямо у подножия холма. Шейра, как наводящий ужас призрак, одетая сегодня в кроваво-красное и почти ланнистеровское золотое, опиралась на руки, откинув голову к небу, пока ветер обдувал ее. Глаза были закрыты, а на губах играла улыбка. «Я мог бы толкнуть ее, — мимолетно подумал он, — я мог бы толкнуть ее и избавиться от нее прямо сейчас. Ни одна душа не узнала бы, что это был я». Но Боги узнали бы, напомнило ему сердце. И он сам тоже. Поэтому он не стал медлить и, убрав руки, приблизился, заметив что ее платье отличается от предыдущих. Оно было более восточного стиля, возможно, лисенского, как это было принято в последнее время среди женщин в Королевской Гавани. Ее плечи и руки были обнажены, выставлены на всеобщее обозрение, и только тонкие бретельки из ткани поддерживали глубокий вырез платья, имитируя петлю. Облегающее ее торс одеяние оставляло мало места для воображения Эймонда – и еще меньше для мужчин развратной натуры, – но даже издалека он мог видеть ложбинку ее грудей, обрамляющую вырез платья. Ткань, конечно, была непрозрачной, но на ветру и солнечном свете Эймонд готов был поклясться, что мог видеть силуэт ее тела под ней. И он ненавидел себя за это. Над головой раздавались звонкие трели и крики, и Эймонд наблюдал, как его племянники-бастарды летали вокруг на своих жалких драконах. Бейла Таргариен была с ними, летая на своем невеликом, бледно-зеленом драконе, запрокидывая голову назад и смеясь, когда они с Джекейрисом танцевали в воздухе. Эймонд усмехнулся. Однако, когда он снова посмотрел на Шейру, мимолетное выражение исчезло с его лица. Она смотрела на небо с улыбкой на губах. Как будто она была довольна. Как будто она была счастлива на земле, пока ее братья и сестры танцевали со своими драконами. Но Эймонд знал. Он знал, как мучительна тоска по небу. И он увидел это на ее лице. В легком изгибе ее губ. В нахмуренных бровях, которые позже она могла бы выдать за попытку разглядеть яркое солнце. В том, как она зарылась пальцами в траву на вершине утеса. Он считал ее жалкой. Жалкой из-за того, что она решила не связывать себя с драконом. Жалкой из-за того, что она сказала, что все в порядке. Неужели она не стала бы бороться за свое предполагаемое право по рождению? Неужели она не стала бы бороться за свое место рядом с младшими братьями? Она уступила трон Джекейрису, неужели она откажется и от дракона? Неужели она была так слаба? Неужели она настолько жалкое существо, что готова взять все, что ей было дано, и выбросить это на ветер? И ради чего? Ради доброты? Ради сладкой лжи и шепота? Ради любой гребаной маски, которую она сочтет необходимой в данный день, чтобы получить желаемое? Шейра вызывала у Эймонда отвращение, и ему нужно было уйти – будь проклят деревянный дракон, – прежде чем он схватит ее за голые плечи и попытается встряхнуть. Еще один первенец, не заслуживший того, что ему было дано, просто совсем по-другому. (Если ему в ту ночь и приснилось, что он тащит Шейру с собой на Вхагар, то это быстро забылось утром, как только он проснулся. Но ее призрак – он отказывался верить, что это была она, а просто утреннее пробуждение, хорошо знакомое большинству мужчин – теплой спиной прижатой к его груди, преследовал его, и он проснулся с жаром, разливающимся по венам и умоляющим его прошептать молитву, прежде чем излиться в свою собственную руку. Его волосы были в беспорядке, и он сидел на краю кровати, чувствуя тошноту в животе, обхватив голову руками и пытаясь вспомнить, что же ему снилось. Что побудило его к такому разврату. Что это было, что заставило его трепетать, как жалобно мяукающее животное, выгибая спину на кровати, когда его рука ласкала и доводила его до пика, до освобождения и облегчения. Уже давно он не испытывал такой потребности. Такого отчаяния от желания трахнуть что-то горячее и влажное). (Он отправился в королевскую септу и преклонил колени перед каждым из Семи, прося прощения за свои грехи, а затем отправился к септону Юстасу и спросил, как он может покаяться).

***

Целую неделю он был жертвой ее наваждения. Неделю, пока он, наконец, не освободился от ее власти над его сердцем – источника его вины.

***

Эймонд был тем, кто глубоко заботился о своей семье. Больше, чем кто-либо мог бы даже понять. Он был рядом со своей матерью не просто как сын, но как друг и доверенное лицо с того самого дня, как потерял глаз. Она приходила к нему жаловаться. Высказаться. Разбрасываться вещами и падать в рыданиях. Она была той, кто рассказывал ему о Семерых, той, кто читал ему Семиконечную Звезду, пока он все еще привыкал к потере половины зрения. Она обнимала его и втирала мази в его заживающую рану. Была единственной, кто защищал его. Единственной, кто обращался с ним так нежно, будто он был драгоценен, и Эймонд долго думал, что так оно и есть. И поэтому он пообещал всегда делать то же самое для своей матери. Для единственного человека, который, как он знал, любил его, несмотря ни на что. Для человека, который всегда берег его, как самый лучший драгоценный камень. Даже полет на Вхагар был несравним с чувством того, что Алисента Хайтауэр являлась его матерью. Возможно, она не была самой лучшей из всех – Эймонд определенно чувствовал, что он был не столько сыном, сколько отдушиной для ее гнева и страданий, – но она любила своих детей, и Эймонд полагал, что это все, о чем он мог просить, зная, какую жизнь ей приходилось вести. И дорогая Хелейна. Милая Хелейна. Эймонд любил свою старшую сестру – он бы женился на ней, если бы мог, если бы должен был, – иногда больше самой жизни. Она была хорошей. Доброй. Невинной. Милой. Хелейна воплощала в себе все, чем, по мнению Шейры, являлась она. Да, его сестра была странной. Со своими жучками, бреднями и пустым взглядом, но Эймонду было все равно. Его волновало лишь то, что его сестра счастлива. У нее были свои границы, а ощущение прикосновений были для нее большим «нет», хотя Эймонд признавал, что его матери еще предстоит это понять. Гнев вскипал в Эймонде всякий раз, когда он думал о том, как Эйгон обращался с Хелейной, и это обращение, вероятно, чаще всего было пьяным. Когда он узнал, что у его сестра ждет потомство – близнецов, что было ужасающе, – Эймонд едва не задушил Эйгона. Все знали, что он не был трезвым всю неделю их свадьбы, и мейстеры считали, что именно тогда были зачаты близнецы. Эймонду и Алисенте оставалось лишь надеяться, что Хелейна не испытывала боли в ту ночь. И поскольку Хелейна не всегда… присутствовала в действительности, а Эйгон был даже хуже их отца, когда дело касалось детей, Эймонд заменил брата. Он лучше других знал, что значит, когда дети растут без отца и с эмоционально отстраненной матерью. Вестеросу не нужен был еще один Эйгон. И Эймонд позаботится о том, чтобы его племянники и племянница – истинно рожденные – росли хотя бы с какой-то надеждой обрести родительскую фигуру. Он взял лучшее от своей матери, и то, что помнил об отношении отца к Рейнире, как и редкие мгновения направляющей руки Кристона, в попытках изобразить что-то похожее на отца. Сегодня он собирался провести время с сестрой и ее детьми. Она, вероятно, будет вышивать всяких жуков – обычно пауков, ткачей, которых она всегда поправляла, что бы это ни значило, – пока он сидел с детьми и развлекал их, как мог. Но когда он медленно открыл двери покоев Хелейны, он замер. Высокий валирийский язык гармонично витал в воздухе. Пели хорошо, мягко, но это не было выступлением великого певца. Это была просто девушка. Девушка с темными волосами, темными глазами и веснушчатыми щеками. Девушка держала на руках младенца с белыми волосами и большими фиолетовыми глазами, который смотрел на нее, словно она была самим солнцем. Шейра продолжала тихо петь, ее голос то и дело ломался, но ни она, ни Мейлор, казалось, не обращали на это внимания. Она просто пела малышу, который обычно был таким суетливым и непослушным. Он примостился у нее на бедре, и его цепкие ручки запутались в ее локонах, иногда дергая, чтобы попытаться засунуть их себе в рот. Хихиканье вырвалось у нее, прервав песню, и она мягко отчитала ребенка, не придав своим словам истинного значения, прежде чем возобновить песню. Хелейна сидела на диване, занимаясь рукоделием и изредка поглядывая вверх, слегка нахмурившись – ее обычное выражение, но менее страдальческое, чем обычно. Джейхейра и Джейхейрис сидели со слугой, играли в свои игрушки и пытались украсть их друг у друга, но иногда они прерывались и просто слушали. И Эймонд делал то же самое. Он даже не был в комнате. Он все еще находился снаружи, безвольно сжимая ручку двери в покои сестры, приоткрытой ровно настолько, чтобы видеть представшую перед ним сцену. Это было так… буднично. Просто. Даже не впечатляюще или величественно. Она не была ни великим музыкантом, ни певицей. И все же, с каждым словом, спетым на валирийском, грудь Эймонда сжималась все сильнее и сильнее, словно Шейра проникла внутрь, сквозь плоть, кровь и кости, и схватила его за сердце, вонзая ногти глубоко в бьющуюся мышцу, прежде чем вырвать его и поглотить целиком. Он не мог дышать. Он даже не был уверен, как он сейчас стоит на ногах. Разве он не должен быть мертв? На земле? В луже собственной крови и внутренностей? Пока она стоит над ним и злобно ухмыляется? Однако он все еще стоял, а она все еще пела. Она пела юному Мейлору, словно он был ее собственным, и ласково ворковала с ним, пока песня не начала заканчиваться, переходя в негромкое гудение, когда глаза младенца, наконец, начали закрываться, убаюканные древними гармониями, не звучавшими в Красном замке со времен Бейлона и Алиссы Таргариенов. Хелейна хлопнула в ладоши, ее хмурый взгляд превратился в улыбку, которая, по мнению Эймонда, редко украшала ее красивое лицо, и Шейра передала Мейлора служанке, пока на ее собственных веснушчатых щеках расцветал румянец. — У тебя такой красивый голос, — мечтательно хмыкнула Хелейна, — споешь еще? — Я бы не… я бы не сказала, что он красивый! — Шейра быстро отмахнулась, опустив руки к юбкам, где она ковыряла ногти. — Деймон научил меня кое-чему и… он часто пел нам, когда… мои братья и я… ну, когда мы не могли заснуть и… опять же, я могу, если хочешь, но я не уверена, что еще… Было больно наблюдать за тем, как она мнется. Деревянный дракон в кармане уколол его в бедро, и Эймонд вздрогнул, возвращаясь к реальности. Воздух вернулся в легкие, сердце гулко забилось в груди, и только тогда он заявил о своем присутствии, открыв двери с высоко поднятой головой и пристальными взглядом, устремленным исключительно на девушку из его кошмаров. Хелейна, казалось, была рада его появлению – как и всегда, будучи близкими друг другу людьми, вернее близкими настолько, насколько позволяла Хелейна, – но Шейра ярко покраснела и низко опустила голову, теперь яростно ковыряя пальцы. Она была уверена, что у нее пойдет кровь, если она продолжит. — Полагаю, мне пора уйти, — пробормотала она, кланяясь Хелейне, — присоединишься ко мне завтра в Богороще? Хелейна с энтузиазмом кивнула. Уверенее, чем Эймонд когда-либо видел. Шейра попрощалась с детьми и попыталась проскользнуть мимо Эймонда. — Дядя, — прошептала она на валирийском. Но он не отпустил бы ее так быстро. Не тогда, когда она наконец оказалась в его руках. Эймонд схватил ее за запястье, прежде чем она смогла скрыться. — Минутку? — спросил он, скользя пальцами по внутренней стороне ее запястья. В этот момент он хотел казаться более твердым, чтобы не оставить места для споров, однако когда она подняла на него глаза, он обнаружил, что его голос дрогнул, прежде чем он смог произнести хоть слово. Шейра поджала губы. — Хорошо. Он послал Хелейне молчаливое обещание, что скоро вернется, и вывел Шейру в коридор. (Пара не заметила, как Хелейна нахмурилась, когда Эймонд положил руку на запястье Шейры – прикосновение, которое не должно было быть таким нежным, каким оно было. Красные перчатки, пальцы на пульсе; белая прядь – предательство большинства). Эймонд закрыл за собой дверь и потянулся в карман, доставая дракона. — Твоя рука? — спросила она. Он посмотрел вниз на свои костяшки. Они заживали быстрее, чем обычно. К сожалению, он должен был согласиться, что припарка подействовала в соответствии с ее указаниями. Она издала уклончивый звук, несомненно довольная тем, что оказалась права и теперь могла одержать над ним верх в своем стремлении к превосходству. — Значит, — фыркнула она, — ты способен слушать. — Я отозвал тебя в сторону не для того, чтобы ты злорадствовала. — О? — она все еще ковыряла свои ногти. — Тогда что же ты хотел… — Прекрати, — не думая, он протянул руку, чтобы удержать Шейру от ковыряния. Это было его второй натурой. Он постоянно делал это для своей матери, вот и все, — ты поранишь свои руки. Шейра посмотрела вниз. Напряженно. Молчаливо. — Ой. Она стряхнула его хватку, и он наблюдал, как она пыталась занять руки, стараясь не впиваться ногтями в неприкрытую кожей плоть на кончиках пальцев. — Что тебе нужно, дядя? Было бы так ужасно, если бы она назвала его по имени? Да. Да, было бы, быстро напомнил ему разум. Эймонд прочистил горло и не стал размышлять, почему его сердце подскочило к горлу. Время пришло. Наконец-то, наконец-то, спустя девять лет, он будет свободен. Он освободится от ее власти, от своей вины, от ее призрака. Он вложит дракона в ее руки и выдержит любую бурю, которая может разразиться. Ему было бы все равно, даже если бы она швырнула статуэтку ему в лицо – ложь. Он просто хотел, чтобы она исчезла. С глаз долой. Из сердца вон. Он хотел, чтобы чувство вины отступило, а ненависть вернулась и затаилась. Он просто вытащил дракона, схватил одну из ее рук и вложил его ей в ладонь. Шейра склонила голову набок, и когда его пальцы разжались – почему было так трудно ее отпустить? Ведь это должно быть легко? – он пристально наблюдал за ее лицом. Не потому, что ему было не все равно. Ему просто было любопытно, какую маску она наденет. Ему пришлось оторвать последний палец от резного дерева, и тогда он наконец отпустил ее. Освободился. Он был свободен. — Мое… — извинение? Прощение? Что это было? Теперь Эймонд мог смотреть только на дракона. Он не мог заставить себя встретиться с ней взглядом. Больше не мог. Боги держали его голову опущенной в смирении, — за ту ночь, — решил он, — я сломал его. Было бы правильно для меня переделать его. Шейра была молчалива, как Неведомый. От этого у Эймонда покалывало шею. «И? — хотел спросить он. — Ты собираешься кричать на меня? Бросишь его на землю? Разобьешь вдребезги? Скажешь, что это глупо и уродливо? Поиздеваешься надо мной за то, что я стал рабом этой гребаной штуковины? Над моим чувством вины? Разве ты не порадуешься моей неудаче? Моему единственному греху за последнее десятилетие? — но она не делала ничего из этого. Она просто смотрела на него. Он даже не мог видеть ее глаз. — Кричи! Смейся! Сделайте что-нибудь, черт возьми! — он чувствовал, как в его крови закипает тревога. — Где твой гнев, племянница? Где гордость за свою победу? В осознании того, что ты выиграла эту битву? Что с той ночи твой гребаный дракон был таким же важным…» — Ты сделал его? Почему у него было такое чувство, будто его только что ударили ножом в грудь? А ее дрожащий голос – кинжал в его сердце? Кинжал, который извивается до тех пор, пока не убедится, что из его груди бьет фонтан. Конечно, ее рука держала клинок? Но где он был? — Да. — А. А? А? Это… это было оно? Просто гребаное «а»? Шейра опустила голову и сделала слабый реверанс. — Спасибо, дядя, — пробормотала она, но в ее голосе не было ни капли чертовой благодарности Эймонду, — если ты меня извинишь. Если он ее извинит? Нет, нет, Эймонд не собирался позволить ей сбежать после того, как он провел столько времени, столько долбанных бессонных ночей, ломая голову над тем, как закончить это гребаную безделушку правильно! Только для того, чтобы она сказала такое жалкое «спасибо», поджала хвост и убежала? Нет. Нет, он бы ей не позволил. Он, черт побери, не простил бы ее. — Шейра… Почему его голос звучал так? Когда она успела повернуться? Когда она успела уйти достаточно далеко, чтобы он не смог ее схватить? Когда она успела свернуть за угол и исчезнуть? Когда она оставила его одного? Когда она оставила его в коридоре, с кинжалом и сердцем, вырванным из его растерзанной и кровоточащей груди? Почему это было так больно?

———————

Шейра

———————

Видел ли он ее? Видел ли он, как она плачет? Радовался ли он ее унижению? Наслаждался ли он этим? Конечно, это было его целью, не так ли? Заставить ее почувствовать себя маленькой? Глупой? Чтобы еще сильнее ткнуть ее незаконнорожденностью ей в лицо? Напомнить ей, что человек, подаривший ей деревянного дракона, мертв? И был мертв на протяжении десяти лет? Несомненно, именно это и было целью Эймонда. Должно было быть! Она заперлась в своих покоях, слезы жгли ее щеки, и как только ее спина ударилась о дверь, она сползла по ней, икая и задыхаясь от рыданий. Но она не могла отпустить эту проклятую вещицу. Она не могла. Она была так похожа на ту, которую сделал он… ее отец. Как? Как Эймонд мог помнить эту статуэтку? Этот подарок? Единственное воспоминание, которое у нее когда-то было о сире Харвине Стронге? После девяти гребаных лет? Откуда он мог знать каждую деталь? Как он мог вырезать каждую чешуйку на дереве? Два зубца на макушке головы маленького дракона? Изогнутую морду? Длинный хвост с плавниками на конце, как у Караксеса? Дракон, который немного напоминал каждого ящера Таргариенов того времени? Откуда Эймонд мог знать каждую деталь чего-то, затерянного во времени на полу большого зала Высокого Прилива? «Ты сделал его?» «Да». Шейра пыталась подавить рыдания дрожащей рукой, прижатой к губам. Она поднесла статуэтку к солнечным лучам, проникающим через окно. «Тебе могут не нравиться мечи, маленькая принцесса, так пусть оружием станут твой разум и твое сердце. Тогда никто и никогда не сможет победить тебя». Это были последние слова, которые отец когда-либо говорил ей. И она по-настоящему не знала, что он был ее отцом, пока он не ушел, так и не оглянувшись ей вслед. Так и не взъерошив ей волосы в последний раз. Не похлопав ее по плечу и не заверив, что с ее братьями будет все в порядке, когда они пойдут на тренировочный двор с дядями. Так и не улыбнувшись ей сверху вниз, пока она рассказывает ему сказку, когда он присматривает за детьми – своими детьми. Все что у нее было – это его глаза, его волосы и когда-то давно маленький дракончик, пока у нее больше не осталось и последнего. До сих пор. Он был не идентичным. Она знала это. Там, где должен был быть резной зуб, торчащий из верхней челюсти, был скол. Это была работа Эймонда. Жестокого, безжалостного Эймонда «Одноглазого» Таргариена. Конечно, он был жесток. Разве не так? Не так ли? Она умоляла свое ноющее сердце согласиться. Но Шейра смогла лишь разрыдаться еще сильнее. Слезы обжигали ее глаза. Они высекли реки на ее щеках. Они капали с ее подбородка на платье, пачкая его. А она прижимала эту статуэтку – статуэтку Эймонда – к груди, отчаянно пытаясь прижать ее вплотную к коже. Чтобы вонзить ее в грудную клетку и соединить с сердцем. Чтобы заполнить зияющую дыру, которую поспешно оставили сир Харвин, а затем Лейнор Веларион. Чтобы почувствовать подобие покоя. Подобие целостности, которой ей не хватало девять лет и которую не смог восполнить даже Деймон, несмотря на его признание и любовь к ней и ее братьям. Она хотела вернуть своего отца. Ее милого и доброго отца, который погиб в огне – кричащий, испуганный, и испытывающий такую боль. Почему она не могла вернуть его? Хотя бы на мгновение? Если боги были так добры, как утверждали люди, то почему они должны были отнять у нее обоих отцов? Если бы им было не все равно, зачем им избавлять мир от двух хороших мужчин, которые любили своих детей? Почему это должны были быть именно ее отцы? Почему всякий раз, когда она смотрелась в зеркало, ей всегда напоминали о человеке, которого она едва помнила? И почему это должен был быть человек, который напомнил ей о своей смерти так жестоко, возвращая ей частичку себя? (В тот вечер за ужином Джекейрис заметил необычное молчание своей старшей сестры. Ее покрасневшие глаза. Ему показалось это странным, и у него возникло подозрение, что причиной тому был некий принц – тот, кто утащил ее с тренировочного двора с холодной яростью, написанной на его неприятном лице. Он видел, как тот смотрел на Шейру на утесе, пока остальные летали на драконах. Джейс не доверял одноглазому зеленому дракону. Совсем не доверял. И даже когда Шейра отмахнулась от его беспокойства и заявила, что просто скучает по Драконьему Камню, он ей не поверил. Это вызвало только больше злобы на Эймонда, и он поклялся себе, что заставит этого ублюдка пожалеть о той боли, которую он причинил Шейре Веларион. Джекейрис был верен своей семье и любил свою сестру больше жизни. Она была хорошей и доброй, и Джейс – хотя и никогда не любил смерть и насилие в таком понимании – готов был убить ради Шейры). (На следующее утро Эймонд обнаружил у своей двери книгу. Он плохо спал, всю ночь ворочаясь с боку на бок – хотя и клялся, что это только потому, что в его покоях было тепло от летнего зноя, – и с затуманенным взором поднял старую книгу. «Рассказы о красоте по всему Вестеросу» – так гласило название на кожаной обложке. Он не помнил, чтобы просил ее у слуги. Однако когда он сел за свой стол и открыл книгу, из нее выпал маленький квадратик бумаги). (На нем было простое послание: «Рассказы, которые могут заинтересовать принца Таргариенов»).

***

Шейра дважды проверила свою корзину, полную мазей и припарков – добрый мейстер Сэмвелл, проходящий обучение, помог ей убедиться, что она приготовила их правильно – и улыбнулась сиру Стеффону Дарклину, доверенному Королевскому гвардейцу ее матери в течение последних нескольких лет. Он всегда был добр к Шейре и относился к ней как к племяннице. Однажды он рассказал ей о своем племяннике Гунторе, не преминув упомянуть, что мальчик все еще не женился. Что он станет лордом Сумеречного Дола, значимого города неподалеку от Королевской Гавани и Драконьего Камня. «Прекрасная партия, если таковая когда-либо имела место быть, осмелюсь заметить, принцесса», — шутил он. Шейре понравился рыцарь. — Еще раз спасибо, сир Стеффон, — сказала она, накрывая чаши тканью, чтобы уберечь их, — это значит больше, чем Вы можете себе представить. Стеффон покорно поклонился. — Все, что прикажет моя принцесса. Шейра поправила свой плащ – тот самый, в котором она проснулась, и поскольку никто из ее братьев не пришел за ним, зачем ей его отдавать? – и подняла тяжелую корзину. — Тогда, идемте? Вниз по Крюку, потом по Грязной дороге до улицы Сестер, а вернемся через Блошиный Конец? Стеффон нахмурился. — Вы уверены, что хотите идти так далеко, принцесса? — спросил он с беспокойством в голосе. — Конечно! — она была рада помочь, чем могла! Шейра заправила волосы, полностью убранные с лица в длинную косу, спускавшуюся по спине, в горловину плаща. — Думаю, мой дедушка хотел помогать менее удачливым больше, чем иногда мог. Поскольку он все еще… болен, я буду помогать вместо него, чем смогу. И вот тут-то, — она подняла корзину, хотя и с большим трудом, — это пригодится! У каждого в Королевской Гавани должны быть хорошие лекарства, несмотря ни на что. Королевский гвардеец вздохнул, на его губах появилась небольшая улыбка, и, покачав головой, он подчинился ее капризу. — Хорошо, принцесса. Если это угодно Вам и Вашему доброму сердцу. — Так и есть! Он усмехнулся, и Шейра просияла, глядя на него. — Вам повезло, что Вы попросили не сира Лорента, принцесса. Его не так-то легко переубедить, как бы Вы и Ваши братья ни старались. — Именно поэтому, сир Стеффон, — хихикнула она, когда они шли к воротам Красного замка, — я попросила Вас сопровождать меня, а не его. — И Вы уверены, что Ваша мать не против? Шейра склонила голову набок, слегка поморщившись при этой мысли. Ее мать не говорила, что она не может. К тому же сегодня она все равно была занята какими-то делами короля, так что, конечно, она узнает об этом только после возвращения Шейры, верно? В этом не было ничего плохого. В любом случае, с ней был рыцарь Королевской гвардии. — Все будет хорошо, сир Стеффон, — жеманно отмахнулась она, — мои родители будут хвалить Вас за то, что Вы покорно служите принцессе Семи Королевств, а меня саму назовут заботливой и доброй! По возвращении нас обоих будут приветствовать! Стеффон фыркнул: — Как скажете, принцесса. — Я точно знаю!

***

По дороге Шейра останавливалась у домов и сиротских приютов, и ее сердце невольно сжималось, когда она видела бедность, в которой жили люди. Здесь было не так плохо, как могло бы быть, и уж точно не так плохо, как в Блошином Конце, однако Шейра все равно морщила нос, осознавая, в каком состоянии живут люди. Не от жалости или отвращения, а скорее от разочарования. Конечно, ее семья заботилась лучше о своем мелком люде, чем здесь, верно? Нет, не ее семья. Не совсем. Хайтауэры. Как сир Отто Хайтауэр и его дочь могли допустить, чтобы город пришел в такое состояние? — И здесь всегда так, сир Стеффон? — спросила она, сидя на корточках и обучая мать, как прикладывать луковую припарку к шраму от ожога на теле ребенка. От этого зрелища Шейра едва не упала в обморок, но она держалась изо всех сил, иногда ей приходилось опираться на рыцаря. Стеффон огляделся. — Не всегда. Но с тех пор, как здоровье короля ухудшилось, все больше людей ложатся спать голодными. Больше, чем обычно. — Больше? — спросила она, вытирая руки. — Не настолько, чтобы это имело значение для Короны, принцесса. Шейра нахмурилась. (Такого омрачения черт лица хорошенькой принцессы было достаточно, чтобы заставить нахмуриться и Королевского гвардейца. Он был старше, почти на пятом десятке лет, давно посвятил себя Королевской гвардии и своей клятве, но часто ловил себя на том, что наслаждается ее обществом. Он был ужасным и грешным человеком. Эгоистичным и жадным до девушки достаточно юной, чтобы годиться ему в дочери. Если бы не клятва, он бы одним из первых попросил ее руки. Она была слишком хороша, чтобы не быть чьей-то заветной женой). Шейра продолжала спускаться по крутой тропе Крюка, стараясь не раздавать слишком много лекарств, но все равно чувствовала себя неполноценно. Она сделала пометку поговорить со своей матерью об условиях жизни в городе. Нужно было что-то делать. Люди не должны голодать, чтобы Красный замок обратил на них внимание. Они пошли вниз по Грязной дороге. У Шейры был припрятан кошелек с монетами, и когда она видела ребенка, то часто давала ему несколько серебряных оленей или золотого дракона, надеясь, что этого хватит хотя бы на горячую еду. Этого было достаточно, чтобы продержаться, пока что-то не изменится. Она знала, что это ничего не поменяет, но если бы она могла помочь хотя бы нескольким, то ей было бы немного легче отдыхать. Это могло показаться эгоистичным, но ей было все равно. Если уж она не могла вынести зрелище всего этого, то кто смог бы вынести Красной замок? Кто мог бы спокойно смотреть на город в таком убожестве и запустении? Кто мог бы спокойно смотреть на это, а затем смотреться в зеркало и быть довольным тем, что они сделали, чтобы исправить ситуацию? По крайней мере, Шейра могла спокойно смотреть на свое отражение, зная, что сделала все, что могла. На пересечении главных улиц Королевской Гавани находилась огромная площадь и септа. (Великая септа Бейлора не будет построена еще много-много лет. Бейлор Благословенный станет потомком не Шейры, а Рейниры и Деймона. Но септа Королевской Гавани все еще была величественной, просто не такой впечатляющей, как ее преемник). При виде Стеффона Дарклина и Шейры некоторые кланялись, а некоторые перешептывались. Присутствие рыцаря Королевской гвардии не всегда было хорошей новостью, но с Шейрой, по крайней мере, некоторые могли быть спокойны, что они пришли с миром, а не уподобились золотым плащам, регулярно вводимым для сдерживания людей. Шейра не раз услышала, как ее назвали бастардом, однако она не позволяла этому слишком сильно ее беспокоить. — Принцесса! Шейра повернулась, наблюдая, как два септона спускаются по лестнице септы. Они подошли настолько близко, насколько это было возможно, прежде чем сир Стеффон предупреждающе положил руку на меч. Оба мужчины поклонились, и Шейра сделала нервный реверанс. Прошли годы с тех пор, как она общалась с последователями веры Семерых – если не считать Эймонда, самого набожного из его семьи, кроме, пожалуй, матери. — К-как вас… — замялась она. — Пожалуйста, принцесса, — усмехнулся один из них, — Вам не нужно обращаться к нам по титулу. Мы слуги наших богов, а не лорды. Она прочистила горло, обменявшись нервным взглядом со Стеффоном. Она гораздо больше предпочитала идти по Грязной дороге, чем по этой. — Правильно, конечно, — сказала она. Ее жесткий тон заставил ее вздрогнуть, — что я могу сделать… для вас? — У Вас есть лекарства? — Да. — Вы не могли бы подняться в септу, принцесса? — спросил младший. — У нас много больных, и хотя молитва может сделать многое, мы боимся, что отчаянно нуждаемся в более… земных решениях. — Много больных? — ее сердце сжалось. Они оба кивнули. — Лихорадка распространилась по улице Стальной гавани всего две недели назад. Многие до сих пор выздоравливают. — Принцесса не может рисковать, подвергая себя такому… Шейра улыбнулась в защиту сира Стеффона, но не дала ему продолжить. Она повернулась к септонам. — У меня хватит, наверное, на дюжину человек, — сказала она, — я планировала сегодня посетить Блошиный Конец и хочу, чтобы там было достаточно еды для некоторых местных жителей. Вы не против? — Да, да, конечно, принцесса! — Пойдемте, пойдемте с нами! Шейра вздохнула с облегчением и последовала за септонами, желая помочь тем, кто находился внутри септы. — О, добрый сир! Шейра подняла бровь, когда септоны остановили сира Стеффона. — Мы просим не приносить оружие в такое святое место. Это оскорбляет Семерых. Стеффон усмехнулся. — Разве один из ваших богов – не Воин? Старший септон устало вздохнул, почесав свой нос. — Пожалуйста, добрый сир, мы не хотели Вас оскорбить, это лишь правила нашей великой септы. Шейра оглянулась через плечо на Стеффона и кивнула. — Все будет хорошо, сир Стеффон. Я быстро выйду, лишь расскажу им о припарках, которые у меня есть от лихорадки. Септоны благодарно кивнули ей, и, хотя улыбка одного из них – младшего – казалась фальшивой. Это заставило ее передернуться, и она знала, что это было только из-за ее неопытности в общении с людьми веры. Стеффон нахмурился, но кивнул. — Как пожелаете, принцесса, — он посмотрел на обоих мужчин, — зовите, если мои услуги… понадобятся. — Конечно, сир Стеффон. Всегда, — она кивнула септонам, чтобы те проводили ее в септу, — мои добрые попутчики, покажите дорогу. Они поднялись по лестнице, и чем дальше Шейра была от сира Стеффона, тем больше она нервничала. То, что он был рядом с ней, было бессознательным утешением. Никогда прежде она не была в септе. Никогда прежде она не была так глубоко в городе. Бывала ли она вообще в нем? Когда ехала в карете со своей семьей? Конечно, это были просто нервы, верно? Именно ее неопытность и беспокойство заставили ее подпрыгнуть, когда двери в огромный молитвенный зал захлопнулись. Лишь семь пар огромных каменных глаз, устремленных на нее, заставили ее волосы встать дыбом. Это была просто темнота септы и тени, нависшие в углах богато украшенного здания. Это были усталые и оплавленные свечи на каменных кольцах, опоясывающих каждую статую Семерых. И только холод каменного пола, просачивающийся сквозь подошвы ее сапог, заставил ее вздрогнуть. — Не волнуйтесь, принцесса, — усмехнулся младший, — боги благосклонно взирают на Вас в этом святом доме, — он был близко. Так близко, что Шейра чувствовала запах его дыхания. Оно было горячим и прогорклым. Она заставила себя улыбнуться. — Признаться, я не знакома с септами. — Семеро приветствуют всех, Ваше Высочество, — пропел старший септон. Она заметила, что он тоже стоял близко. Она сглотнула комок в горле. Одной рукой она прижимала корзину к груди, а другой запустила руку во внутренний карман плаща, крепко сжимая деревянного дракона. Просто чтобы не дрожать. С дрожью, уверяла она себя. Ей было просто холодно. — Где же больные? — спросила она, оглядывая огромную комнату. Всегда ли здесь было так… пусто? Чья-то рука опустилась ей на плечо, и Шейра подпрыгнула, резко обернувшись. — Это то, что мы говорили? — усмехнулся младший, его усмешка превратилась в нечто жестокое. Развратное. — Разве мы сказали, что здесь больные люди, Милтон? Горячее дыхание коснулось ее шеи, и Шейра вздрогнула. Ее сердце бешено колотилось, подпрыгивая к горлу, и она чувствовала, как холодный пот выступает на ее коже. Черные пятна начали плясать перед ее глазами. — Думаю, сказали, Уилл. Шейра быстро попятилась от двух мужчин. У нее кружилась голова, и она так крепко вцепилась в дракона, что была уверена, что один из резных шипов порезал ей руку. — Я… я не уверена, что… что за септоны… будут… пытаться обмануть принцессу, но я… ну, я… я… я могу обещать, что… — почему ее язык отказывался работать? Почему он был таким тяжелым во рту? Что за жужжание овладело ее разумом? Почему она так дрожала? Неужели здесь действительно было так холодно? Милтон – это ведь был Милтон? – со смехом откинул голову назад, ударив младшего кулаком в плечо. — Они говорили, что она простушка, ты посмотри на нее! И в голове у нее пусто! — Может быть, это потому, что она бастард? — Во всяком случае, это должно было сделать ее умнее. Меньше этих странных таргариеновских обычаев. Ты же знаешь, что они трахаются друг с другом? — Я не глуп, Милтон. — Да, ты не она, это точно! Шейра впилась зубами в губу. — Пожалуйста… пожалуйста, не говорите таких… таких вещей… — Ладно, принцесса, кого из них ты трахаешь? Хм? Своего брата? — Кого именно? — спросил Уилл. — Старшего из трех бастардов или младшего? — Хех, — хмыкнул Милтон, — или, может, всех троих? — Шлюха и бастард? — Прямо как ее мать! Мужчины зашлись в приступе смеха, однако звучали они как будто издалека. Очень далеко. Шейра чувствовала, как воск и камень впиваются ей в поясницу, но они вызывали лишь онемение, от которого саднило кожу. Единственным, что запечатлелось в ее сознании, был маленький дракончик. Сир Харвин сказал ей сохранять сердце и разум острыми и добрыми, что это защитит ее, но что хорошего она делала прямо сейчас? Что хорошего в том, что ее сердце больше не ощущалось в груди? Что хорошего в том, что ее разум был затуманен? Буйный и неуправляемый, как небо над Штормовым Пределом? — Пожалуйста… пожалуйста, остановитесь, — прошептала она, глядя себе под ноги, — пожалуйста, пожалуйста, я не хотела обидеть, если я чем-то обидела. Я просто… больные… если вы укажете мне на больных… я могу… у меня есть лекарства для всех вас… я… я просто хотела… просто хотела помочь и… Черные кожаные сапоги ступили перед ней, и каблуки стремительно оказались на одной линии с ее пальцами. — Держи глаза закрытыми, — прозвучал низкий и тихий валирийский приказ.

———————

Эймонд

———————

Эймонд шел рядом с септоном Юстасом, оба мужчины намеревались посетить Верховного септона в городской септе. Юстас помогал руководить строительством этого храма, создавая его по образцу королевской септы в гораздо большем масштабе в последние годы после того, как поднялся до звания Благочестивейшего. Эймонд хорошо знал септона, и, учитывая немощный возраст Верховного септона, принц задавался вопросом, не станет ли Юстас следующим, кто возглавит веру. — Это Королевский гвардеец, мой принц? — спросил Юстас, кивнув в сторону человека в серебряных доспехах с белым плащом. Эймонд прищурил глаз. — Похоже на то… — но что делал в городе один из рыцарей, присягнувших Рейнире Таргариен? Просто стоял перед септой? Рыцарь, казалось, заметил их приближение и быстро поклонился. — Принц Эймонд. Септон. — Что привело Вас сегодня в городскую септу, добрый сир? — любезно поздоровался Юстас. Рыцарь выпрямился, и, при ближайшем рассмотрении, Эймонд понял, что это был сир Стеффон Дарклин. — Я сопровождаю принцессу Шейру Веларион по городу по ее просьбе. Она хочет помочь простым людям. — Очень мило с ее стороны, — ответил Юстас. Однако Эймонд нахмурил брови. Шейре позволили выйти? Только с одним Королевским гвардейцем? Кто, черт побери, в здравом уме одобрил бы такое? Ее мать? Королевская Гавань была неподходящим местом для такой девушки, как она. Нисколько. Она была слишком слаба разумом и сердцем. И если гвардеец был здесь, то где… — Где моя племянница? — внезапно спросил Эймонд, прервав разговор, который пытался начать Юстас. Стеффон взглянул на септу. — Двое септонов остановили нас и попросили ее помочь тем, у кого лихорадка. У нее были припарки и мази, сделанные ею собственноручно, и они умоляли ее о помощи. — Септоны? — уточнил Юстас. На языке Эймонда появилось что-то горькое и мерзкое. — Сегодня день почин, — сказал Юстас, — все септоны и септы должны быть в городе, выслушивая жалобы самых набожных жителей нашего города. Только Верховный септон должен быть здесь. Чтобы двух братьев не было – это неслыханно. Побледневшее лицо Стеффона – это все, что было нужно Эймонду. — Гребаный никчемный дурак, — прошипел принц на валирийском, игнорируя обоих мужчин, и побежал к лестнице септы. Если бы только Шейра, черт возьми, слушалась его. Если бы она молилась так, как он ей говорил, она бы знала, что сегодня в септе никого нет. Эта чертова девчонка. Невыносимая, неблагодарная, глупая девчонка! Последние несколько дней он был зол на нее, не мог вынести ее вида, избегал ее любой ценой – он не был уверен, было ли это из-за его гордости или из-за того, что его сердце болело больше из-за ее внезапного побега – и проводил свое время, тренируясь, летая на Вхагар и читая. (Иногда он читал ту книгу, которую она ему прислала). И что с ней происходило? Ввязалась в неприятности… или еще хуже… От этой мысли кровь Эймонда забурлила, и он взлетел по лестнице, перепрыгивая по три ступеньки за раз, и держался рукой за меч, чтобы выхватить его и перерезать горло, если понадобиться. Он распахнул двери септы и, как человек, брошенный в пустыню, начал рыскать по септе, пока не нашел ее. Нет, не ее, а двух мужчин, выдававших себя за септонов – признаться, видеть их в настоящих одеждах было неприятно и слишком реалистично, чтобы не поддаться на их уловку. Оба подскочили от неожиданности, подняв руки вверх. Солнечный свет сверкнул на ноже в руке одного из них. — Ха-ха, — кашлянул тот, что постарше, — мы ее не тронули! Видишь! — он дико жестикулировал в сторону Шейры. Она стояла под пристальным взглядом статуи Матери, прижавшись спиной к кольцу свечей, и наклонив голову, с корзиной у ног и прижимая что-то к груди. Она даже не отреагировала на появление Эймонда. На их голоса. Она продолжала смотреть вниз, на свои ноги в… В его плаще. Ну, плаще, который Эймонд… оставил в библиотеке на прошлой неделе. Младший мужчина нервно ухмыльнулся. — Мы ничего такого не делали! Просто хотели напугать ее! Немного поглумиться, но… но! Ничего… ничего плохого! Эймонд никогда прежде не чувствовал себя таким спокойным. Это нахлынуло на него, как волны, набегающие на скалистый берег под сенью Красного замка. Он без церемоний обнажил меч, когда Королевский гвардеец и септон Юстас наконец вошли внутрь. Он не обращал на них внимания. Он сосредоточился лишь на тех, кто лишится рук, если не жизней. Возможно, их языки сослужили бы хорошую службу. — Эй, эй, — пискнул тот, что постарше, глядя на меч Эймонда, — давайте не будем торопиться! Она просто бастард! Незаконнорожденная… ненастоящая… Капюшон Эймонда, должно быть, сполз с его головы, потому что мужчина начал что-то бормотать. — М-мой принц… мой… — он упал на колени и прижал ладони к полу, склонив голову. Его младший спутник последовал его примеру, — мы… мы не… мы не хотели… У него возникло искушение отрубить им головы. Как идеально они были расположены, чтобы сделать это. Болезненно. И он был готов сделать это. Его рука чесалась от желания поднять меч и обрушить его на их шеи, даже если это не был бы чистый срез, как его дядя Деймон сделал с Веймондом. На самом деле, он предпочел, чтобы это было грязно и болезненно. Эти гребеные паразиты не заслуживали чистой и легкой смерти. Однако, несомненно, Отец направил бы его руку в нужное положение. В этом месте поклонения боги вынесли бы свой приговор, который ему предстояло исполнить. Матерь до сих пор защищала Шейру, и теперь Эймонд осуществит правосудие Отца. «От вида крови у меня болят голова и желудок». Он сделал паузу. Его рука замерла. Неужели он уже поднял ее? Эймонд опустил ее ровно настолько, что смог подойти к Шейре и бросить на нее беглый взгляд. Она все еще склонила голову, бормоча что-то бессвязное, и Эймонд отодвинул ее корзину в сторону, чтобы встать перед ней. Его свободную руку покалывало. Он хотел приподнять ее подбородок и посмотреть, нет ли на ее лице порезов. На ноже не было крови, но он должен был проверить. Он должен был убедиться. Однако она продолжала что-то бормотать, и он слышал икоту в ее дыхании. Она плакала. В ее руках он увидел маленькую деревянную голову дракона. Кровь испачкала один из шипов, которые он без устали вырезал однажды ночью всего несколько месяцев назад. Он работал всю ночь над этими шипами. А теперь на них была кровь. Ее. Они заставили ее пораниться. И будь она дурой или бастардом, но Эймонд был предан семье до конца, и формально Шейра Веларион была его племянницей. Дом Дракона не терпел оскорблений в адрес своих членов, какими бы сомнительными они ни были. И Эймонд знал, что мать возненавидела бы его за то, что он не защитил девушку, даже если эта девушка была той, кого она презирала. Ноздри Эймонда раздувались, и он медленно повернулся обратно к жалким мужчинам. — Держи глаза закрытыми, — приказал он Шейре на валирийском. — Вы назвали ее «бастардом», верно? — он уточнил у мужчин. — Ну, видите ли, мой принц… — Да или нет. — Д-да, мой… — Тогда ваши языки я отрежу первыми, — просто сказал он, вытаскивая кинжал вместо меча, — мой отец, король Семи Королевств, ясно дал понять, что любой, кто усомнится в рождении моей племянницы и племянников, лишится языка. Итак, — он перевёл взгляд с одного на другого, — кто из вас будет первым? Хм? — Мой принц! Эймонд поднял бровь. — Я жду. — Мой принц, пожалуйста! Это была не их мольба. Это был септон Юстас. — Септон, — вздохнул Эймонд, косясь сверху вниз на набожного человека, которого он уважал, — я всего лишь вершу правосудие короля и Отца. — Только не в этом святом доме! — взмолился Юстас. — Кровь не должна проливаться здесь, мой принц! Пожалуйста, вынесите это правосудие на улицу! На улицу? Нет. Нет, Эймонд требовал, чтобы эти мерзкие существа сейчас же предстали перед его мечом. В глазах Семерых. Чтобы боги стали свидетелями. Он не допустил бы, чтобы правосудие вырвали из его рук во второй раз. Но, похоже, так оно и будет. В септу вбежали золотые плащи, и по приказу Стеффона Дарклина четверо схватили преступников и рывком подняли их на ноги. — Они ответят за свои преступления, мой принц, — процедил сир Стеффон сквозь зубы, — я обещаю Вам это. Эймонд посмотрел на двух мужчин, ответственных за кражу его правосудия, и усмехнулся. И разве ты не обещал защищать принцессу? Разве ты не обещал сопровождать ее? Он хотел плюнуть в рыцаря. Однако он придержал язык, и то лишь потому, что услышал тихое бормотание позади себя. Стиснув зубы, Эймонд повернулся и кивнул в сторону корзины. — Септон, если Вы можете, раздайте остальное, — приказал он, — отдайте большую часть тем, кто в Блошином Конце. Особенно… борделям с детьми на Шелковой улице. Верните корзину завтра, когда я прибуду на молитву. — Конечно, мой принц. Эймонд хмыкнул и оценил состояние Шейры. Она была ни на что не годна. Слабая. Жалкая. Эймонд резко вдохнул и начал действовать так же, как он действовал с Хелейной, когда она слишком глубоко погружалась в свои мысли. Сначала ему нужно было вырвать дракона из ее рук. Это был процесс тихих слов, которые не совсем удачно слетали с его языка, и медленных движений, убирающих ее дрожащие пальцы. Он мог сосредоточиться только на том, чтобы не испугать ее. Когда Хелейна была младше, она вздрагивала и слепо отбивалась, закатывая истерику. Ему не нужно было так рисковать с Шейрой. Не сейчас. Выхватив статуэтку из ее рук, он увидел кровь, размазанную по ее ладони. Эймонд быстро сунул дракона в карман и, оторвав кусок своего плаща, поспешил обмотать ей руку, пока она не увидела слишком много красных пятен на своих руках. Он завязал повязку и засунул ее руки под свой плащ. — Шейра? — Мне жаль, мне жаль, мне жаль… Эймонд фыркнул. Она была заперта глубоко в своем разуме, несомненно, отступив туда, как в ту ночь, когда он потерял глаз. Продолжая всхлипывающее бормотание, которое ей не нужно было говорить. Он предположил, что это был предел того, с чем могло справиться ее слабое сердце. Часть его испытывала искушение оставить ее, но всевидящий взгляд Матери давил на него, смотря сверху вниз. — Хорошо, — вздохнул он, сдаваясь, — хорошо. Иди сюда. Эймонд присел на корточки и, обхватив одной рукой ее спину, а другой обхватив колени, легко поднял ее, крепко прижимая к своей груди. Тепло. Она была теплой. Медовые соты. Черника. Сирень. Календула. Эймонд повернулся лицом к Стеффону и Юстасу, насмехаясь в основном над рыцарем Королевской гвардии, который по праву выглядел как собака с поджатыми ушами и хвостом. — Я заберу принцессу обратно, — прошипел он, — посадите этих… людей, — даже того, что он назвал их так было достаточно, чтобы желчь подступила к его горлу, — в камеры и молитесь Матери о пощаде моей единокровной сестры. — Да, мой принц, — Стеффон поклонился и, бросив последний взгляд на Шейру в объятиях Эймонда, удалился вместе с людьми из городской стражи. Ярость Эймонда остывала, но ему все еще требовались силы, чтобы не бросить Шейру на каменный пол септы и не остановить золотые плащи, чтобы он мог снести головы этим людям. Он крепче сжал Шейру и стиснул челюсть, стараясь направить напряжение на свои зубы, а не на плащ и ее мягкую плоть. Он не причинил бы ей вреда, как того желали те мужчины, независимо от того, как сильно он ее ненавидел. Он не был таким мужчиной. Он не был развратником. Он не был его братом. Он резко вдохнул, и его капюшон был поправлен с помощью септона Юстаса, после чего Эймонд поклонился святому человеку и вышел из дверей септы. Он знал дорогу к Красному замку как свои пять пальцев, но, чтобы избежать толпы и посторонних глаз, он шел окольными путями. И чтобы добраться до красных ворот его дома, ему потребуется больше времени. Шейра, казалось, пришла в себя, когда они были в переулке. Ее замотанная рука прижалась к его груди, и она ухватилась за края его плаща, заставив его на мгновение замереть. Ее рука была в красных пятнах, и он прикусил щеку, осознав, что она может видеть свою кровь. Ему только не хватало, чтобы она упала в обморок в довершение всего этого беспорядка. Однако ее рука была такой теплой. Теплее, чем должна быть. Он держал ее раньше, но все же это было по-другому. Близко к его груди. Близко к тому месту, куда она проникла и ранила его сердце своей гордостью и унижением всего несколько дней назад. «Это была ее кровь», — сказал он себе. Ее кровь была горячей. (Она была высохшей. Его хватка усилилась, когда ее голова уткнулась в его плечо, а волны волос рассыпались вокруг нее и окутали ее темно-каштановыми объятиями. В лучах солнечного света, пробивавшихся между зданиями, вишнево-дубовые тона отливались на ней. Она была сухой. Ее кровь. Холодная там, где ее теплое тело прижималось к Эймонду «Одноглазому» Таргариену. Он крепче прижал ее к себе). — Спасибо, — хрипло прошептала она, — Эймонд. (Его имени на ее языке было достаточно, чтобы заставить его запинаться при следующих шагах. Он сказал себе, что это было удивление). (Это было не так). Эймонд отводил от нее взгляд, тяжело сглатывая, пока нес ее по другой, пустынной улице. — Хмм… (Когда она еще глубже погрузилась в его объятия, грудь Эймонда расслабилась, и, несмотря на вездесущую вонь города, он почувствовал, что впервые глубоко вдохнул воздух с тех пор, как решил отдать ей этого маленького деревянного дракона). Он решил, что было действительно так ужасно слышать свое имя на ее устах.