green lies, black hearts

Summary: какая мать, такая и дочь

———————

Шейра

———————

В септе было тихо. Тихо и темно, и Шейра не чувствовала себя желанной гостьей в этом священном доме. Стены были выкрашены в различные оттенки синего и оранжевого. Камни казались холодными даже сквозь подошвы ее туфелек, и Шейра подумала, что если она протянет и прижмет руку к стене, то лед разъест ее плоть и она рассыплется, как снежный пух при прикосновении. Нависающие статуи оценивали каждое ее движение, даже когда она моргала и дышала. Она чувствовала на себе невидимые взгляды, прожигающие ее насквозь с семи разных сторон, и от этого по ее коже побежали мурашки. Словно жучки забрались под ее плоть и пожирали ее мышцы по одному сухожилию и связке за раз. Словно она была одной из них, отчаянно нуждающейся в том, чтобы вырваться из этой смертной тюрьмы, которую она называла телом. И лишь теплая рука, направляющая ее, удерживала девушку от того, чтобы впиться окровавленными ногтями в грудину и разорвать себя на части. — Почему именно септа? — прошептал Эймонд, не забывая о тех, кто молился в это необычное время суток. Очень немногие находились внутри септы, но слова легко разносились по похожему на пещеру зданию Красного Храма. Особенно когда единственными другими звуками были мерцающее пламя и странное покашливание то тут, то там или шарканье коленей по камню. Шейра прикусила щеку. — Я просто… ты сказал, что… — она не была религиозной. Она не верила в этих семерых богов, которые осуждали ее сейчас. Она не верила. Но она скучала по нему, — ты сказал мне, что, — она впервые взглянула на Эймонда, и слезы снова навернулись на ее глаза, — что я могла бы… помолиться… кхм... ему? Пара остановилась в тени одного из вечно неподвижных Семерых, и, хотя Шейре хотелось извиваться, словно червяку, попавшему в ловушку под ботинком, она заставила себя не отрывать взгляда от Эймонда. Если бы она могла смотреть на него и только на него, независимо от того, как сильно сжималось ее сердце при виде его шрама, скрытого за кожаной повязкой, то она могла бы притвориться, что статуи за его спиной не было. Она могла бы притвориться, что пол не выглядел готовым расколоться надвое, с протянутыми навстречу ей руками, готовыми утащить ее прямо в Седьмое пекло. Она боялась, что совершила какую-нибудь глупость, что Эймонд укажет на это с жестокостью, так на него похожей, и она почувствует себя просто дурочкой. А прямо сейчас она не была уверена, что ее гордость и сердце смогут вынести это. Она уже извинилась перед матерью и сводными сестрами, едва сдерживая слезы, и убежала, словно капризный ребенок. Ей казалось, что она снова находилась в тронном зале, где Отто Хайтауэр допрашивал ее на глазах у всех. Она чувствовала себя… меньше, чем была даже сейчас, по сравнению с возвышающимися статуями. Но губы Эймонда лишь дрогнули, а челюсть сжалась. Трижды. — Тогда Неведомый, — сказал он, кивнув в сторону фигуры в плаще, увековеченной в этом ужасающем сером камне. Все еще держа ее руку на сгибе своего локтя, Эймонд подвел ее к статуе и отстранился лишь на мгновение, чтобы достать две свечи и слегка обгоревшую палочку из коробки, стоящей сбоку. Шейра взглянула на каменное кольцо вокруг основания Неведомого, наблюдая, как свечи плавятся на плоской поверхности. Она вспомнила, как одна из них впилась ей в поясницу. Как смеялись те мужчины. Жар свечей, грозивший опалить ее волосы и плащ. Деревянный шип в виде драконьей лапы, вонзившийся в ее ладонь. Низкое валирийское обещание, когда сапоги едва не задевали ее юбки. — Возьми это. В этот момент голос Эймонда был подобен солнцу, подсказывая Шейре, в какую сторону плыть в темных водах памяти, в которых она запуталась, где был верх, а где низ, и перед тем, как она утонула, он окликнул ее, маня на поверхность. Она была встречена одной свечой, протянутой к ней. — Что мне… — ее пальцы соприкоснулись с пальцами Эймонда, и она обнаружила, что, должно быть, тепло горящих свечей рядом с ними вызывало приятную дрожь, струящуюся по ее руке, — делать с этим? Эймонд хмыкнул и опустился на колени у каменного кольца, жестом приглашая ее последовать за ним. — Разве это не больно? — неуверенно спросила она, медленно опускаясь на колени рядом с ним. — Ты к этому привыкнешь. — Не думаю, что у меня вошло бы в привычку стоять на коленях на каменном полу. (Если бы не пронзительные взгляды его богов, Эймонд мог бы поклясться, что его разум предал бы его испытаниям и вызвал в воображениях столь неприглядный образ, что он был бы поражен огнем). — Боль является частым требованием Семерых, — сказал ей Эймонд, — как смертным, было бы неправильно считать себя выше таких ощущений, поэтому мы должны позволить нашим телам привыкнуть к этому. Шейра не согласилась с таким мнением, постукивая пальцами по восковой длине свечи. — Что за боги причиняют боль своим детям? — Те, которым не все равно, — Эймонд поднес деревянную палочку к угасающему пламени и подождал, пока она загорится. Он поставил свечу на кольцо и зажег фитиль, ожидая, пока огонь разгорится. — Если бы им было не все равно, — Шейра приняла от Эймонда горящую палочку, сосредоточенно пытаясь зажечь свою свечу, — они бы защищали и лелеяли своих детей всеми силами, а не подвергали невинных боли и ужасам, выходящим за рамки разумного. — И что заставляет тебя так говорить? — Я видела людей в Королевской Гавани, — сказала она, ставя свечу, — возможно… возможно, там есть не слишком приятные личности, но как… — иногда она все еще могла видеть образы изможденных лиц детей, выглядывающих из-за потрескавшихся и прогнивших дверных косяков. Она все еще могла чувствовать запах дерьма на улицах. Она все еще могла чувствовать привкус гнили в воздухе, — учитывая, как живут эти люди, я не могу представить, чтобы у кого-нибудь сохранилось честное и справедливое сердце даже после года, проведенного на этих улицах. — Жизнь едва ли справедлива, Шейра. — Справедлива или нет, — хмыкнула она, встретившись взглядом с единственным глазом Эймонда, — но жестокой она быть не должна. Твои боги могли бы исправить это, и все же… — она подняла глаза на безликую статую, не уверенная в том, как она все еще может чувствовать на себе ее пристальный взгляд, — и все же они чувствуют необходимость осуждать невинных, и с какой целью? Чтобы пытать? Чтобы преподать урок? Чтобы напомнить слабым, что они всегда будут таковыми? Слабыми, а их жизни – бесполезными? — Осторожнее, Шейра, — предупредил Эймонд, — их взгляды здесь пристальные, а уши самые острые. Возможно, тебя еще не приговорили к пламени, но для грешника никогда не поздно стать проклятым. У нее вырвался невеселый смешок, и девушка повернулась лицом к свече. Она сложила руки на покрытом воском камне и положила на них подбородок, наблюдая за горением свечи. — Я уже проклята, — пробормотала она, и ее глаза защипало. То ли от возобновившихся слез, то ли от дыма, она не была уверена. Однако каким бы ни было проклятие, она наверняка была захвачена им? Родившись с темными волосами и темными глазами? Не имея серебристых волос, как у мужчины рядом с ней? Родившись девочкой, первенцем, который не был сыном, и, что еще хуже, девочкой, которая, несмотря на то, что говорил ее дедушка, была явно бастардом. Все знали. Они все знали это. И да, она была узаконенной. Да, ее братья тоже были узаконенными – все они были признаны Лейнором Веларионом перед его смертью и королем Семи Королевств. Никто не смел усомниться в их статусе, и все же они все это делали. И если бы только Шейра родилась мальчиком хотя бы с серебряными волосами, возможно, боли и жестокости удалось бы избежать еще на какое-то время. — Я выхожу замуж, — прошептала она свече. Однако на это откликнулся именно Эймонд. — За кого? (Шейра не заметила, как напряглись руки Эймонда. Он находится в позе молитвы, но выглядел так, словно был готов к насилию). (Чего он не мог объяснить). Она подняла руку и поднесла ее к пламени, не слишком близко, чтобы не обжечься, но и не слишком далеко, чтобы не чувствовать, как горячий дым обволакивает ее ладонь. — Моя матушка отказывается мне говорить, — сказала она. Горечь, появившаяся на ее языке, исходила из ее сердца и скрутившегося желудка, — она хочет позволить мне выбрать без давления, и все же, — язвительная улыбка, которую она переняла у Деймона, тронула ее губы, — я чувствую лишь одно: давление. Все глаза направлены на меня, чтобы посмотреть, кого я выберу. Чтобы увидеть, кого я посчитаю подходящим человеком для моей семьи, потому что это самое главное, не так ли? Решить, кто подойдет моей семье, а не… а не мне, не тот, кого я, возможно, на самом деле хотела бы… хотела бы добиться… и… Слова никак не хотели складываться на ее губах. Слезы текли по ее ресницам. — Я знаю, что большинство девушек теряют этот выбор, — фыркнула она, сжимая руку в кулак, чтобы остановить слезы, которые грозили хлынуть по ее щекам, — я знаю. Я знаю. Я знаю. Но я… я буду одинока. Совсем… совсем одна, в то время как Джейс, Люк, Бейла и Рейна останутся рядом друг с другом, всего в одном дне пути полета на драконе, а меня запрут в каком-то… каком-то… каком-то замке, где я не буду знать ни души и где у меня не будет дракона. Где я буду совершенно одна… Тогда Шейра поняла это. Она была обречена на одиночество. А дракон, одинокий в этом мире – это страшная вещь. Разве не это говорила ей мать? О чем предупреждал ее Деймон? И все же, они были бы рады отослать ее к какому-нибудь далекому лорду, что было более милосердно, поскольку, по крайней мере, она выберет свою собственную темницу? У нее нет дракона. Она не умеет защищаться. Кто мог сказать, что мужчина, который может понравиться ей на свадьбе брата, будет тем же самым мужчиной, компанией которого она будет наслаждаться через год? Станет ли он улыбаться ей сейчас, чтобы потом со злобой смотреть ей в глаза во время завтраков? Нашел бы он ей компаньонов и дам, с которыми можно бы было почитать, только для того, чтобы оставлять ее в одиночестве и гниении, потому что никто не ценит ее общество? Такой же драконий бастард, как она? Стал бы он нежно держать ее за руку и целомудренно целовать костяшки ее пальцев, только для того, чтобы в последствии посылать свои в сторону ее лица? Пообещал бы он ей любовь, семью и детей, только для того, чтобы бросить ее на родильном ложе, предоставив ей самой справляться с трудностями, когда ее сердце уж точно не выдержит этого? Поклялся бы он относиться к ней так, словно она была послана к нему богами, только для того, чтобы зарезать ее, если ему надоест… — Шейра. Рука, мозолистая и теплая, накрыла ее ладонь, медленно отводя ее от губ девушки. Медный привкус появился на ее языке, танцуя со страхом и горечью на розовой мышце, и Шейре пришлось напомнить себе, что, несмотря на тесноту в груди и горле, и ощущение того, что ребра сдавливают ее легкие, она не умирает. Ей пришлось напомнить себе, что несколько капель крови из-под ободранных пальцев не убьют ее. — Тебе нужно дышать, — прошептал Эймонд на валирийском. Ее губы задрожали, и когда чей-то большой палец коснулся ее щеки, она поняла, что на глаза навернулись слезы, — дыши, глупая девчонка, — он придал ее ладоням форму, которую практиковал каждый день, переплетая ее пальцы так, словно она не могла ими управлять. Гневно-красная корочка покрыла ее пальцы, пульсируя вместе с ее бешено бьющимся сердцем. Унижение Шейры было слишком велико, и она не могла вынести взгляда Эймонда. (Такое решение вполне устраивало Эймонда Таргариена). (Он знал, что подобное выражение лица, как у него, – это не то, что его племяннице следует видеть в этот момент. Лицо, которое, несомненно, выражало именно то, что он думал о ее новом затруднительном положении. Его челюсть заболела от того, как сильно он ее сжимал, и он готов был поклясться, что, если он продолжит смотреть на израненную кожу ее рук, его единственный глаз может выпасть из черепа, сделав его полностью слепым. Но, возможно, слепота была лучше, чем необходимость видеть абсолютный страх, написанный на лице Шейры). (По тому, как она говорила о рассказах, о том самом рассказе, который она написала, он понял, что она была очарована идеей любви. Он знал, что она придерживалась мнения, что жизнь, полная любви, – это то, на что следует надеяться, и, несомненно, то, о чем следует мечтать. И все же, она была здесь, стояла на коленях у ног Неведомого и зажгла свечу для молитвы, которой не знала, плача над незнакомым мужчиной, за которого она обречена была выйти замуж). (Но не любить). (Эймонду хотелось упасть на колени к ногам Матери и умолять ее передумать. Умолять, чтобы она не позволила принудить Шейру Веларион выйти замуж, как это случилось с его сестрой. С его матерью. Эймонд видел, что это делает с женщинами. Он знал, к чему это может привести. Будучи добрым человеком Веры и тем, кто верил в милосердие, случающееся в нужное время, он не мог вынести мысли о том, чтобы это случилось с его Шейрой). (Нет. Нет. Его племянницей. Его родственницей). (Шейра не принадлежала ему ни в коем случае, за исключением призрака мучений. Если бы он мог найти способ изгнать ее из своей жизни, он заплатил бы любую необходимую цену, лишь бы она была изгнана и оказалась как можно дальше от него. Но брак, которого она не хотела?) (Нет, это было жестоко. Даже более жестоко, чем мог бы быть сам Эймонд. Он не мог… не стал бы… Эймонд прижал руку к груди, чтобы прогнать охватившую его тесноту. Огонь, лижущий его вены. Отвращение, которое он испытывал, гноящееся в его сердце и разуме. Из-за поступка. Из-за то, что так же заставлял Шейру выйти замуж, когда она так явно этого не хотела. Неужели ее мать не видела этого? Неужели его единокровная сестра действительно думала, что так хорошо знает Шейру, когда очевидно это было не так? Что она оказалась именно в септе и именно с ним? Знала ли Рейнира, что ее решение заставило Шейру встать на колени перед богом, в которого не верила?) (Знала ли Рейнира, как сильно страдала ее дочь? Эймонд думал, что нет, и какая-то жестокость внутри него клокотала при мысли о том, чтобы спрятать Шейру подальше. Подальше, как драконий клад. Хотя бы для того, чтобы повергнуть Рейниру в панику, в припадок. Это было бы правильно, с усмешкой подумал Эймонд. Правильнее украсть то, что предположительно было так дорого ей, потому что она считала правильным отослать нечто столь прекрасное ради шанса на верность какого-то лорда, который этого не заслуживал. Какого-то лорда, который спрячет Шейру от света. Кто бы не знал, какие книги ей нравятся. Кто не позволил бы ей собирать календулу и перемалывать ее в припарки. Кто не позволил бы ей наслаждаться морем, которому она принадлежала и которое лелеяла. Она бы увяла, как роза зимой, и Эймонд знал, что в его груди только что расцвело что-то зеленое, пустившее корни в его сердце и пронзившее его до мозга костей). (Несомненно, это дело рук Матери. Он слышал ее голос в королевском септе, говоривший ему, что он не может допустить, чтобы одна из ее дочерей, какой бы грешной она ни была, оказалась запертой лордом, который был бы с ней только жесток. Кто не знал бы, как обращаться с драконом, жаждущим моря). («Лишь немногие знают, — услышал он голос в своем ухе, — возможно, только ты»). Шейра сморгнула еще больше слез. — Верно, — нервно усмехнулась она. Дыши. Она могла это сделать. Она могла дышать. Эймонд отдернул руку, и Шейра увидела, как кончики его пальцев скользнули по ее коже, оставляя за собой след мурашек, отражающих его прикосновение. Медленно но верно она все меньше думала о его руке на своем горле и все больше о тех моментах, когда он нежно прикасался к ее ладоням. Когда он был рядом и прикасался к ней так, словно она была лепестком цветка для изучения. Когда он протягивал ей что-то, и их пальцы касались друг друга, вызывая резкую, но не совсем неприятную дрожь, которая пробегала по ее руке и оседала в основании позвоночника. — Итак, — сменила она тему разговора, выдавливая из себя улыбку, насколько смогла – какой бы слабой она ни была – и жестом указала на свечи, — как… следует молиться Неведомому? Эймонд прочистил горло и сцепил пальцы вместе, опустив голову. — Ты можешь либо прочесть молитву Неведомому, либо просто помолиться тому, кого Неведомый провел бы за завесу прошлой жизни. — Я могу говорить… все, что захочу? — спросила она. — Хм, — уголок губ Эймонда дернулся, — говори все, что приходит в твое сердце, а не в разум. — Вслух? — Предпочтительно нет. — Верно. Шейра прикусила губу и крепче сжала руки. Что сказать, что сказать, что сказать… она понятия не имела, что вообще было бы правильным. Могла ли она задавать вопросы? Разве это было запрещено? Могла ли она просто попросить о покое для Харвина Стронга и Лейнора Велариона? Если незаконнорожденность и прелюбодеяние, по мнению Эймонда, были грехами, то разве можно им было получить покой после смерти? Особенно после столь ужасной и мучительной смерти? Оба – не более чем обугленные останки, погребенные один в земле, а другой в море? Прислушался бы бог к ее мольбе о милосердии к их душам спустя девять лет? — За кого ты молишься? — спросила Шейра своего дядю спустя мгновение. — За всех, кто в этом нуждается. Невинные. Слабые. Хорошие, — перечислил Эймонд, — Семеро слушают, и до тех пор, пока молитва совершается от чистого сердца, твои слова не останутся без внимания. Шейра хмыкнула и медленно закрыла глаза, опустив голову вниз, как, по ее наблюдениям, делал Эймонд. Прерывисто дыша, она попыталась сделать все, что было в ее силах: «Дорогой Неведомый, — начала она, — я знаю, что я не происхожу из Вашей Веры, и знаю, что это может показаться глупым. Прямо сейчас я чувствую себя глупо. Стоя на коленях перед алтарем бога, в которого не верю. Возможно, это глупо – говорить ни с кем, кроме своего собственного разума, но, я полагаю, что мне просто нужно… — Шейра тихо охнула, — мне просто нужно знать, все ли в порядке с моими отцами? Нашли ли они покой? Счастлив ли сир Харвин? Он и мой дедушка, лорд Лионель Стронг, были хорошими людьми, но они умерли в боли и страхе. Я молю, чтобы они больше не испытывали страданий, если это возможно. Я также молю Вас воссоединить их. Я знаю, что они умерли порознь, и я надеюсь, что Вы будете достаточно милосердны, чтобы даровать им покой, как того заслуживают отец и сын». «А что касается моего отца, сира Лейнора Велариона, — спросила она, — можете ли Вы пообещать мне, что он бороздит моря той жизни, которая приходит после нашей? Что он нашел другую любовь – ту, которая не предаст и не отправит его в пламя? Я знаю, люди считают, что моя мать приказала убить его, но я в это не верю. Разве что мой отчим, но даже тогда я не могу представить, что они могли бы совершить подобное. Неужели это наивно, о Неведомый?» Шейра знала, что слезы снова подступали к ее глазам, пытаясь просочиться сквозь веки и скатиться по щекам. «Я скучаю по ним. Я так сильно скучаю по ним обоим, о Неведомый. Пожалуйста, пожалуйста, скажите мне, что они счастливы? Что они обрели покой? Они были хорошими, прекрасными людьми и не заслуживали погибнуть таким образом. Прошу, пообещайте мне, что они обретут мирской покой в жизни, после этой, и что их не осудят за какие бы то ни было грехи, которые они, возможно, совершили, — Шейра подавила всхлип, опустив голову так, что ее губы прижались к сцепленным пальцам, —пожалуйста, дайте им знать, что я выросла. Что теперь я молодая женщина и скоро, возможно, стану женой лорда. Что у меня все еще нет дракона, но я очень люблю море, и что я… делаю все возможное, чтобы они гордились мной. Я не хочу показаться эгоисткой, но…» Плечи Шейры затряслись, а сердце… оно разрывалось на части. Она знала. Она скучала по своим отцам, она скучала по ним больше всего на свете, и хотя Деймон любил ее, как родную, он не мог заполнить ту дыру в ее груди, которую оставила смерть Харвина и Лейнора. «Пожалуйста, скажите им, — попросила она Неведомого, — что я смогу присоединиться к ним только через много-много лет. Если бы они могли подождать меня некоторое время, я была бы им очень признательна. Позвольте мне прожить ту жизнь, которая не досталась им, и когда придет мое время, позвольте мне вернуться к моим отцам, моей бабушке и тем, кто уйдет до меня», — Шейра сглотнула слезы и открыла свои влажные глаза, глядя на безликую статую. — Прошу, Неведомый, — прошептала она. (Молитвы Эймонда были забыты. Он не смог бы вспомнить прошений, которым научила его мать, даже если бы попытался. Он мог только смотреть, как Шейра плакала рядом с ним, ее дрожащие губы шептали слова сквозь переплетенные пальцы, а ее глаза были закрыты так плотно, что Эймонд подумал, что перед ее глазами могут заплясать пятна, как только она снова откроет эти расплавленные карие глубины). (У него перехватило дыхание, когда он наблюдал за ней. Когда он чувствовал, что его тело движется само по себе, приближаясь к ней. Ближе к ее слезам. К ее теплу. Ее поклонению). (Эймонд ненавидел ее слезы, и, хотя он правильно угадал источник ее боли, ему хотелось, чтобы Семеро даровали ему силу избавить ее от мук в сердце. Оказали ей милость, стерев с нее память о страдании. Однако все, что он знал, что мог сделать, заключалось в том, чтобы оставаться рядом с ней, пока она не закончит, пока она не утрет слезы неловким смехом и не скажет, что чувствует себя глупой. Глупой? Подумал он. Нет, нет, она не была глупой. Она не могла быть глупой, когда стояла на коленях перед его богами. Когда стояла в позе, в которой стоял сам он больше раз, чем мог бы сосчитать. Когда солнечный свет проникал из-за спины Неведомого и целовал ее щеки, освещая румянец, окружавший ее темные глаза и окрашивая заплаканные щеки). (Эймонд подумал, что единственной глупостью во всем этом было то, что молилась именно она, а не поклонялись ей). — Это… это все? — спросила она, усиленно протирая глаза. Ее дядя встал, прочищая горло. Протянув руку, он предложил помочь ей подняться, и она была ему очень признательна. Ей было приятно ощущать его мозолистые руки на своих ладонях. Это было знакомо, в отличие от помещения и обычаев, с которыми она только что познакомилась. Это казалось неправильным. Молиться. Просить о том, что было у нее на сердце. Она не думала, что этот Неведомый выслушает ее, но какая-то часть ее души надеялась, что все же выслушает. Часть ее надеялась, что ее отцы обрели покой и знали, что она скучает по ним. И какая-то ее часть почувствовала себя лучше. Почувствовала, что давление на ее плечи и грудь немного ослабло, что позволило ей стоять ровнее и дышать легче. Эймонд поднял ее на ноги и переплел их руки. «Всегда благородный рыцарь», — подумала Шейра с тихим смешком. Его боги, вероятно, ожидали от него этого. Или его всегда такая сосредоточенная на приличиях мать. (Для Эймонда септа стала холодной, в то время как Шейра была теплой. Он сказал себе, что это вежливость, чему его научила мать. Однако на самом деле, это был простой вопрос благоухания под лучезарным теплом, которое исходило от Шейры Веларион). — Если только ты не хочешь помолиться кому-нибудь другому, — тихо сказал ей Эймонд, кивнув в сторону остальных шести статуй, — тогда да. На этом все. Шейра усмехнулась. — Наверное, было бы кощунством – продолжать молиться богам, в которых я не верю. Я не смею больше искушать свою судьбу. — По крайней мере, ты не вспыхнула, как только вошла внутрь. — Семеро милосердны даже к тем детям, которые так далеко отклонились от пути. — Если бы я вошла в септу, Эймонд, я действительно думаю, что вспыхнула бы праведным пламенем. — Если бы ты была ведома моей собственной рукой, они бы не стали карать тебя так сильно. Шейра взглянула на Эймонда, встретившись с его фиолетовым взглядом, и улыбнулась. — Полагаю, мне стоит поблагодарить тебя за это? Эймонд хмыкнул, оглядывая септу. — Простого «спасибо» будет достаточно, — сказал он с дразнящей ноткой в своем ровном голосе, — без моей помощи тебя, возможно, покарали бы сразу же, как только ты вошла, дорогая племянница. — Ах, верно, и что бы я делала без такого набожного последователя, как ты? — Несомненно, сгинула бы по воле Семерых. — Трагическая судьба, как сказали бы некоторые. — Хм… да, — сказал он, наклоняясь, чтобы прошептать на валирийском, — но многие сказали бы, что ты этого заслуживаешь. Ты все еще грешница, Шейра Веларион. — А я-то думала, что исправилась? — Вовсе нет. Шейра, несмотря на свою боль и печаль, хихикала рядом с Эймондом, наслаждаясь его подшучиванием. Наслаждаясь тем, что, несмотря на жестокость Эймонда, он все еще мог время от времени одаривать ее добротой. Несмотря на его черное сердце – в существовании которого она больше не была уверена, поскольку Эймонд Таргариен не был Мейгором, – он видел ее слезы и не задавал вопросов. Он делал то, о чем она просила, и делал это без всякой язвительности. Без злобы. И когда ей потребовалось забыть о гнили, скопившейся внутри нее, он помог ей в трудную минуту. Она знала, что это произошло по воле его богов, потому что он, несомненно, все еще жаждал заслужить ее прощение, однако, тем не менее, она ценила это. — Спасибо, Эймонд, — честно сказала она, крепче сжимая его предплечье, когда они выходили из септы, — искренне. (Эймонд накрыл ее руку своей, не понимая, почему он остановил их в высоком дверном проеме. Неуверенный в том, почему он произнес свои следующие слова). — Если тебе будет угодно… ты можешь… присоединяться ко мне в молитве, — сказал он. Шейра заметила, как сжалась его челюсть. Один раз. Дважды. Мгновение. Трижды, — тебе не обязательно молиться всем Семерым, но, если твоему сердцу станет легче, если ты зажжешь свечу за своего… отца, — слово застыло на его тонких губах, — ты можешь присоединяться ко мне в утренние часы, не опасаясь, что нам помешают. Если, конечно, ты этого желаешь. Шейра мягко улыбнулась ему. — Это не запрещено? — спросила она. Карие глаза встретились с фиолетовым, и два сердца в этот миг забились в унисон. — Ты сказал, что я грешница, и к тому же я не верю в твоих богов. Я сомневаюсь, что… — Все в порядке, — прервал он ее, — что я говорил тебе о молитве? — Совершать ее от чистого сердца? — И ты это делала? — Да? — Тогда не беспокойся о вере, — сказал он, снова направляя ее вперед, а рука принца все еще накрывала ее собственную на сгибе его локтя, — боги всегда выслушают. — И они не сразят меня? — Нет, они этого не сделают, — сказал он, и Шейре показалось, что на его губах мелькнула ухмылка – несомненно представляя ее смерть в септе из-за того, что она молилась богам, в которых не верила. Она подумала, что он, возможно, счел бы это забавным, если бы она действительно оказалась сраженной. Он посмотрел на нее сверху вниз, — я буду рядом с тобой, маленькая племянница, и они не посмеют встать на пути набожных людей, пытающихся исправить заблудших. — А может ли о-очень набожный последователь Веры отвести заблудшую деву к морю? — с надеждой спросила она. — Или хотя бы показать ей верный путь? (Эймонд прикусил щеку и посмотрел в коридор. Он не должен был этого делать. Он знал, что не должен. У него была тренировка с Кристоном, а затем ужин с матерью, сестрой и Эйгоном, если этот кретин удосужится появиться. У него были дела, и больше всего на свете ему не следовало проводить больше времени с Шейрой, когда он желал, чтобы ее мучения по отношению к нему прекратились). (Однако ее покрасневшие глаза были широко раскрыты и умоляли. Ее губы, полные, в ранках, были надуты, и Эймонд выругался, потому что знал, что статуя Матери все еще видела его. Все еще слышала мольбы своего грешного дитя. И Эймонд вспомнил выражение лица Шейры, когда она была в море. Когда солнечный свет, подобно бриллиантам, отражался от волн и падал на нее, усеивая ее кожу, словно веснушки на щеках. Когда вода брызнула на нее, вызывая звонкий смех, который он никогда не хотел забывать). (Как он мог отказать ей?) — Ладно, — вздохнул он, — но только на час, не больше. — Значит, ты составишь мне компанию? — В противном случае тебе запрещено покидать пределы Красного замка, не так ли? Напоминание было быстрым и язвительным, и Шейра пробормотала проклятие на валирийском. — Не нужно говорить так, словно я ребенок. — Я этого не делаю. — Делаешь. — Это не так, Шейра. — Все именно так, Эймонд. (Он наслаждался своим именем на ее губах). Пара еще некоторое время обменивалась колкостями, с легкостью перемещаясь по Красному замку, как будто он принадлежал им, а не умирающему королю и его зеленой жене. Некоторые слуги, конечно, заметили это, и одной из них была рыжеволосая женщина с лисиным личиком: Талия. И хотя она знала, что должна предупредить королеву, служила она не супруге Хайтауэр, а бледной пиявке, которой наверняка показалось бы интересным, что одноглазый принц держал за руку бескрылую драконицу, словно она была его леди-женой. А когда они пересекли туннель Мейгора к скалистым берегам под Высоким Холмом Эйгона, Шейра на мгновение оступилась, потеряв равновесие, поскольку утром прилив залил пещеру. Если бы не рука Эймонда, метнувшаяся к ее талии, она бы упала и разбила себе череп о выступающую скалу. Она поблагодарила его и не заметила, как бешено забилось его сердце при осознании того, что она могла погибнуть. Она не заметила, как колотилось ее собственное сердце от тепла, проникавшего сквозь корсет на косточках. Они оба упустили из виду, что Эймонд не убрал руку с изгиба ее талии, а лишь крепче сжал пальцы, словно боясь отпустить ее. Шейра не стала заходить в воду. Они оба сидели у самого края, прямо там, где стихали волны. Она позволила своим ногам коснуться холодной воды, но Эймонд остался в ботинках, подтянув колени к груди и положив одну руку поверх них, пока вторая покоилась на земле за спиной Шейры, – чтобы не потерять равновесие, рассуждал он. О чем бы они ни говорили, это заглушалось звуками Черноводного залива. А на следующее утро, если септон Юстас и удивился, увидев Эймонда Таргариена, сопровождающего Шейру Веларион в королевскую септу, то никак этого не показал. Он не поверил септонам, когда они рассказали ему о вчерашнем дне, но теперь он знал, что они говорили правду. — Ни слова моей матери, — прошептал Эймонд набожному мужчине, прежде чем отвести Шейру к Неведомому. Юстас наблюдал, как Эймонд совершил еще шесть молитв, после чего вернулся к статуе Неведомого и молча опустился на колени рядом со своей незаконнорожденной племянницей. Септону показалось странным, что Шейра молилась только Неведомому, однако он не стал задавать вопросов. Он не стал бы подвергать сомнению то, насколько нежно Эймонд обращался с Шейрой. Он не стал бы подвергать сомнению то, насколько близко они стояли друг к другу. Он не стал бы подвергать сомнению руку девушки на груди Эймонда или то, как она шептала слова благодарности с загадочной улыбкой. Он не стал бы подвергать сомнению то, как Эймонд притянул ее к себе и вывел наружу как раз в тот момент, когда остальные обитатели Красного замка начали свою утреннюю рутину. Юстас улыбнулся им вслед, пообещав набожному принцу, что королева не услышит от него ни слова. Тогда он понял, что девушка, которой Эймонд «причинил вред», – была той, что находилась рядом с ним. Та, которую он когда-то так осуждал. Та, которую он так явно лелеял. Теперь Юстас понял, что это, несомненно, та самая девушка, которая повергала мальчика в приступы духовной паники. Юстас всегда считал юношескую любовь довольно сладкой. Поэтому, когда королева оказалась в замешательстве относительно того, где мог быть ее верный сын во время утренней молитвы, Юстас заявил, что мальчик пришел раньше из-за какого-то озарения, которое он испытал ночью – что являлось не совсем ложью, и, следовательно, не было грехом. Успокоенная набожностью сына, Алисента вняла словам септона и испытала гордость за своего сына, как и те, кто обычно сопровождал ее. Она, конечно, сочла это странным после появления новой тенденции «ранней молитвы», но Алисента не осмелилась бы задавать вопросы септону Юстасу, ибо он был человеком Семерых и вскоре должен был стать Верховным септоном. Она никогда не стала бы расспрашивать его. И она не стала бы подвергать сомнению набожность своего сына. (Хотя ей следовало бы… не из-за его богов, а в том, где лежала его верность).

———————

Эймонд

———————

Эймонд должен был знать. Он должен был знать, что его проблемы начинались и заканчивались, когда Шейра Веларион произносила простое: — Эймонд, пожалуйста. — Нет, — сказал он ей, не отрываясь от своей книги. — О, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста? — умоляла она, как избалованная девчонка. И для Эймонда она такой и являлась. Он вздохнул и отложил книгу лишь на мгновение. Ровно настолько, чтобы привести ее в чувство своим невозмутимым выражением лица. — Разве у тебя нет отчима, чтобы просить его? — Он сказал мне «нет», — произнесла она, нахмурившись, пока наклонялась над столом, широко расставив пальцы по дереву. Ее темные волосы были заплетены в одну косу из трех прядей, и Эймонд обнаружил, что ему больше нравилось, когда ее волосы свободно ниспадали по спине, — он сказал, что оно того не стоит. Эймонд фыркнул. — И он был прав. — Трусливые! — она вскинула руки вверх. — Вы оба! Дрожь раздражения пробежала по его спине. — Не трусливо объяснить глупой девушке, что абсурдно рисковать дальнейшим вредом или наказанием только ради нескольких лоскутов шелка и цветов. — Лоскутов шелка и цветов, которые мне нужны, Эймонд, — прошипела она. — Ты серьезно? — Конечно, да! — она скрестила руки на груди и свирепо посмотрела на него. В ее расплавленных глазах не было настоящего жара, а лишь раздражение и, возможно, нотка возмущения. — Мне нужен шелк, чтобы помочь сшить платье для Бейлы… — Разве моя единокровная сестра не наняла для этого портниху? — …и мне нужен особый вид цветов, чтобы закончить венки для Бейлы, Рейны и меня для праздника, который, заметь, будет очень скоро… — Разве не для этого существуют сады? — …и я надеялась отнести свою новую мазь приюту на улице Сестер, недалеко от Блошиного Конца… — Ни в коем случае. Он не позволил бы Шейре и близко подойти к этой развратной яме чистого греха. Если на нее удалось напасть в великой септе города, она, несомненно, оказалась бы мертва, если бы отправилась поближе к Блошиному Концу. Эймонд знал, на что было похоже это место. Он знал, что Шейра, будучи самим порождением греха, была святой по сравнению с обитателями Блошиного Конца, места, которое часто посещал его брат. Оно проглотило бы ее целиком и выплюнуло обратно по кусочкам, не поддающимися восстановлению. — Если бы мой дядя узнал, куда я тебя отвел, смерть Веймонда показалась бы милосердием, а я предпочитаю сохранить свою голову, спасибо, — сказал он ей. — Деймон не узнает, — возразила она, обходя стол и становясь рядом с его креслом. Она наклонилась над ним и подняла мизинец, — я клянусь! Эймонд в замешательстве уставился на нее. — Что ты делаешь? — Клянусь на мизинчике! — усмехнулась она. — Мы с Джоффри постоянно так делаем. И сейчас я могу поклясться и тебе. — В чем смысл? Она закатила глаза и взяла его за руку, заставив их мизинцы соединиться. — Смысл в том, что я обещаю тебе, что мой отец ничего не узнает, — она сжала их пальцы, и Эймонд мог только наблюдать, слегка ошеломленный тем, как сильно она этого хотела, — видишь? Теперь мы дали обещание на мизинчиках, и я не могу его нарушить, а значит, Деймон ничего не узнает, и ты сохранишь свою голову, дядя. — Я не соглашался на… — Спасибо, Эймонд! — прощебетала она, отпуская его руку и ускакивая прочь. — Встретимся у входа в туннель, ведущий на пляж, на заходе солнца! Эймонд встал со своего стула и посмотрел Шейре в спину. — И как, по-твоему, я освобожусь от своих обязанностей? — Я уверена, — она ухмыльнулась через плечо, словно озорная нимфа, ведущая его к проклятию, — ты что-нибудь придумаешь, Эймонд. И вот так Эймонд обнаружил, что ведет Шейру по лестнице прямо за пределы Красного замка, пока небо окрашивалось в оранжевые и красные тона, готовя мир к ночи. Он уверил себя, что она нашла бы способ спуститься в Блошиный Конец с ним или без него, поэтому предпочел, чтобы она, по крайней мере, была с ним. Это было бы не просто, поскольку ей все еще не разрешалось покидать замок по приказу его деда, но он знал, что Шейра была избалованной девчонкой, которая получала все, что хотела. Она бы непременно очаровала какого-нибудь стражника или другого Королевского гвардейца, в надежде, что он сопроводит ее. — Пригни голову, — прошипел он ей, помогая спуститься с последней ступеньки. Шейра лучезарно ему улыбнулась из-под своего – его – капюшона, на мгновение, едва не поколебав его решимость. — Думаю, из нас двоих ты более узнаваем. Держи волосы прикрытыми, и все будет в порядке. Он предположил, что она не ошибалась. — Как тебе удалось ускользнуть от своей семьи? — тихо спросил он, держа нависшую руку как раз над тем местом, где ее поясница скрывалась под ее – его – плащом. Он наблюдал за каждым движением вокруг них. Он свирепо взглянул на мужчин, чьи глаза задерживались на мгновение дольше, чем им следовало. Он молча бросал вызов любому, кто попытался бы подойти к ней, положив одну руку на эфес своего меча. — Все заняты подготовкой к пиру и прибытию гостей, — засмеялась она, — поэтому я просто сказала, что иду в сад, а потом в свои покои, и попросила, чтобы меня не беспокоили, так как я готовлю «сюрприз». — И они тебе поверили? Шейра пожала плечами. — А почему бы и нет? — Потому что это дерьмовая отговорка. — А ты грубиян, — проворчала она, с относительной легкостью обходя пьяницу стороной. Эймонд с отвращением усмехнулся, глядя на мужчину, который слишком сильно напоминал ему Эйгона. И хотя извращения ночи еще не выползли из теней Блошиного Конца, все еще находились те, кто не возражал угасающему свету дня. Эймонд искоса бросил взгляд на пару, которая уединилась в переулке, прилюдно и очень громко совокупляясь. Девушка встретила его взгляд и улыбнулась, поманив пальцами через плечо любовника, когда он грубо ее трахал, прижимая к стене. Несмотря на то, что Эймонд видел это уже десятки раз, когда его посылали за старшим братом, он все еще содрогался от отвращения и дискомфорта. Воспоминания о том дне, когда ему было всего тринадцать лет, все еще преследовали его. Когда Эйгон заставил принца «смочить его» с женщиной втрое старше него. Когда липкие руки жаждали коснуться каждого участка его юной кожи. Когда горячее дыхание и мерзкие обещания обдавали его уши, прокладывая себе путь в его сознание, пока ему не показалось, что в его черепе завелись насекомые. Несмотря на все те мысли о Шейре, посылаемые ему богами – мысли, которые доставляли ему унижение, стыд и отвращение так же быстро, как и разрядку, – однако они были предпочтительнее, чем наблюдение за действием, которое напомнило ему сцену, разыгравшуюся вокруг него в борделе в тот роковой день. (Шейра заметила, что походка Эймонда замедлилась, голова наклонилась вниз, а рука сжалась на мече настолько сильно, что костяшки его пальцев побелели, а кисть задрожала. Она нахмурилась и потянулась к его руке, медленно разжимая его окоченевшие пальцы, пытаясь заглянуть под капюшон его плаща). — Эймонд, дыши. Ты должен дышать, ладно? Валирийский слетел с розовых губ Шейры, и Эймонд понял, что она пригибается, только чтобы поймать его взгляд. Теперь его рука покоилась в ее ладони. Теплая против липкой. Мягкая против мозолистой. Нежная против жестокой. Твердая и уверенная против неустойчивой и дрожащей. Шейра сжала его руку. Колющая боль пронзила его лицо, когда кожаная повязка сместилась на шраме, разливаясь жаром по поврежденной плоти. Эймонд выругался, едва не схватившись за лицо, чтобы заглушить боль. Он всегда был осторожен. Всегда тщательно следил за тем, чтобы повязка прилегала достаточно плотно, не смещаясь, но и достаточно свободно, не давя на его шрам. В некоторые дни он не мог вынести боли, которую причиняло вставление сапфира. В некоторые дни он наслаждался этим – обычно это были те дни, когда он просыпался с теплом в животе и затвердевшим членом, который умолял о разрядке при мысли об определенной девушке, – и он охотно вставлял сапфир в глазницу до тех пор, пока не чувствовал, что половина его лица становилась охвачена пламенем. Должно быть, он задел ремешок, когда надевал камзол и плащ ранее. — Ты в порядке? — спросила она, в ее голосе слышалось беспокойство. Когда в последний раз кто-то его спрашивал об этом, кроме его сестры? Он прочистил горло и поднял голову, высвобождая свою руку и кладя ее обратно на свой меч, отклонившись назад достаточно далеко, чтобы она не могла видеть, как его лицо исказилось от боли. — Я в порядке, — отмахнулся он, — давай продолжим. Нам не следует оставаться здесь дольше, чем необходимо. (Шейра, возможно, кивнула и продолжила свой путь к лавкам, о которых ей рассказала служанка, но она совсем не поверила Эймонду). — Итак, — спросила она, когда они шли по улице, — какое оправдание было у тебя? — Я сказал матери, что хочу полетать на Вхагар. — Разве для этого не требуется, чтобы Вхагар приблизилась к замку, а затем улетела с кем-то на спине? — Обычно увидеть Вхагар уже достаточно, чтобы люди поверили. — И как тебе это удалось? Эймонд не знал, как объяснить это более просто: — Мы с ней обмениваемся чувствами благодаря нашей связи. Если я захочу, чтобы она пролетела рядом с замком, то она так и сделает. Мы понимаем друг друга. Хмыкнув, Шейра кивнула. — Это относится к каждому дракону и всаднику? Я знаю, что моя матушка и Сиракс такие же. Деймон и Караксес тоже. — Возможно, — предположил Эймонд, — Солнечный Огонь – это единственное, к чему Эйгон проявляет хоть какой-то интерес помимо выпивки и сношений. И хотя Хелейна не часто летает после рождения Мейлора, Пламенная Мечта к ней очень привязана, — он посмотрел вниз на Шейру, — ты действительно не жалеешь, что осталась без дракона? — Я скучаю по полетам на Сиракс с матушкой, — ответила она. Однако это был не тот вопрос, который задал Эймонд, — высота меня пугает, — рассмеялась она, но ее смех был натянутым, и он понял это, вспоминая ее настоящий смех. Он помнил, как сам становился причиной подобного звука. Он знал, что это было ложью, — не думаю, что какой-нибудь дракон захотел бы иметь такую нервную наездницу, как я, и он мне не нужен. Мне совершенно комфортно как на корабле, так и на земле. — Это не был мой вопрос, Шейра. — Ах! Лавка с тканями! — воскликнула она, указывая на вывеску, которая опасно болталась над покосившейся дверью. — Я на минутку. Она действительно жалела. Теперь он это знал. Он задавался вопросом, произошло ли это потому, что ее окружали драконьи всадники. Да, то же самое было и на Драконьем Камне, но теперь к ним добавились еще три всадника (четыре, если считать Дейрона, однако он и Тессарион были в Староместе), и ей некуда было деться от данного факта, что они, несомненно, делали с Рейной. Любопытный маленький дракончик, подумал он, следуя за ней в магазин. Он задавался вопросом, не говорила ли она себе, что счастлива и без дракона, потому что это было бы проще, чем терзаться жалостью к себе. Эймонд знал об этом многое. Он задавался вопросом, были бы у него по-прежнему оба глаза, если бы он так же смирился с тем окаменевшим яйцом. Эймонд вел себя как послушный защитник и стражник, безропотно следуя за Шейрой по Блошиному Концу. Он подумал, что ей очень повезло, ведь они не попали ни в какие неприятностями, даже когда солнце село и звезды усеяли черное небо. Она нашла нужную ей ткань – черный шелк с вышитыми по нему тонкими золотыми листьями, – и Эймонд следовал за ней все ближе и ближе, пока они продвигались вглубь города к ветхому зданию с горшками и деревянными кашпо с цветами и травами. Эймонд спросил ее, откуда она знает верную дорогу, и она объяснила, что на прошлой неделе слуга принес ей нужные цветы, и она спросила мальчика, где он их приобрел, когда поняла, что ей понадобится больше. Он охотно ей помог и даже подсказал, где в Блошином Конце находится хорошая лавка с тканями. — Если ты откроешь свой глаз, дорогой дядя, — сказала она, — то увидишь, что, несмотря на гниль, поразившую этот город из-за неудач Малого совета и твоего дедушки, здесь все еще есть добро. Он пропустил мимо ушей оскорбление своей семьи, но не мог – не хотел – забыть тонко завуалированный сарказм, которым были пропитаны ее слова. Пока она разговаривала со старухой, продававшей цветы, Эймонд на мгновение отвлекся. На другой стороне улицы старик, которому, вероятно, перевалило за восьмой десяток, демонстрировал ожерелье. Оно было довольно простым, без крупных драгоценностей, какие были у членов королевской семьи или даже знатных лордов и леди, однако Эймонд счел, что работа была выполнена довольно хорошо. Это была простая серебряная цепочка с серебряным цветком жимолости – или, по крайней мере, так он предположил, прочитав одну из тех книг по ботанике, которые нравились Шейре. (Пока он смотрел на другую сторону улицы, Шейра наклонилась к пожилой женщине и спросила, нет ли у нее зверобоя и пчелиного воска. Это для мази, объяснила она). Их последней остановкой был приют на пересечении улиц Сестер и Блошиного Конца, и когда их впустили внутрь, Шейра сняла плащ. — Что ты делаешь? — прошипел Эймонд, уставившись на нее как на сумасшедшую. Она перекинула плащ через руку и мило улыбнулась. — Не волнуйся, дядя. Я простушка, помнишь? Никто из них ничего не заподозрит. Простушка? Эймонд наблюдал, как Шейра поздоровалась с молодой женщиной и вручила ей сверток банок, завернутых в ткань, а также мешочек с монетами. Дети, перепачканные и одетые в лохмотья, столпились вокруг Шейры, и она присела на корточки. С корзиной, полной цветов, она подарила каждому ребенку по собственному цветку вместе с золотым драконом или серебряным оленем. Она не стеснялась ни их грязи, ни цепких рук, смеясь и улыбаясь вместе со всеми, и обнимала каждого, когда тот просил об этом, протягивая к ней руки. Она отличалась от других. Потягивание за плащ привлекло внимание Эймонда, и он взглянул вниз на маленького мальчика. — Эта леди замужем? — спросил он. Он посчитал, что было бы невежливо игнорировать ребенка. — Почему ты спрашиваешь? — Эймонд вздохнул. — Потому что я хочу жениться на ней, — мальчик ухмыльнулся, выпятив грудь, — я собираюсь стать рыцарем и добиться ее руки на турнире! Глаз Эймонда дернулся. — Не говори глупостей, мальчишка. — Я не глуп! — Так и есть. — Нет! — Да. — Я… подождите! — мальчик наклонился к Эймонду, и его карие глаза расширились при виде меча. — Вы рыцарь! — Возможно. — Значит, Вы могли бы добиться ее руки на турнире? — Если бы меня интересовали турниры, тогда да, я полагаю. — Это нечестно! — Такова жизнь, мальчик. Мальчишка надулся и взглянул на Шейру, когда она, смеясь, заложила цветок за ухо маленькой девочке. — Я хочу быть ее мужем. — Ты слишком молод. — Откуда Вам знать? Эймонд фыркнул. Он предпочитал близнецов и Мейлора. Никто из них пока не умел с ним спорить. — У тебя нет меча, — сказал он мальчику, — и твой голос еще не опустился. Ты все еще мальчишка, — он прикусил щеку, наблюдая, как лицо мальчика опустились из-за разочарования. Эймонд никогда не умел ладить с расстроенными детьми, особенно с детьми Хелейны, — как тебя зовут? — Малин. Это ужасная идея. — Ты раньше был оруженосцем, Малин? — Нет, сир. Ужасная, ужасная идея. — А ты бы хотел? Глаза Малина расширились, и он уставился на Эймонда так, словно тот был самим солнцем. — Правда? Эймонд пожал плечами. — Если ты хочешь добиться руки своей леди, тебе нужно с чего-то начать, не так ли? — Да! — Малин бросился к Эймонду и обнял принца за ноги, едва не сбив его с ног. — Спасибо Вам, сир, спасибо! Я добьюсь руки моей леди-жены! Клянусь! Да. Действительно, ужасное решение. — Прекрасно, — выдавил он, отрывая мальчика от себя. (Шейра с минуту наблюдала за этой сценой, отвлекшись от толпы детей на образ грозного Эймонда Таргариена, пытающегося отцепить мальчишку от своих ног. Она прикрыла рот рукой, чтобы не расхохотаться слишком громко. Но это никак не могло заглушить волнение ее сердца и тепло, которое приятно разливалось по ее груди при виде столь милого зрелища). (Ребенок, цепляющийся за Эймонда, конечно. Не сам принц). Пообещав вернуться с деньгами и припасом мазей до отъезда Шейры на Драконий Камень, пара ушла. Но перед этим, Малин натянул свою лучшую улыбку и поклонился так низко, как только смог. — Моя прекрасная леди, — сказал ей мальчик. Эймонд закатил глаз, услышав хихиканье Шейры. Она наклонилась и поцеловала Малина в щеку, прежде чем заправить маргаритку ему за ухо. Малин усмехнулся, а Эймонду оставалось лишь смотреть на мальчика, который теперь смотрел на него с самодовольной ухмылкой. Маленький засранец, подумал он. — Не хотели бы и Вы цветочек, мой принц? — поддразнила Шейра, надевая плащ, когда они покидали приют. (При этом обращении в груди Эймонда что-то неловко шевельнулось. Его высокий воротник внезапно стал немного тесноват, а по венам разливалось тепло). — Нет. — Ох, да ладно тебе! — Шейра рассмеялась, схватив его за руку и наклонившись к нему. Ее прохладное дыхание обдало его, когда он повернулся к ней лицом, и он сглотнул от того, как близко она оказалась. Эймонд осознал, что Шейра никогда не становилась на его незрячую сторону. Она всегда находилась на правильной стороне, несмотря ни на что. Какая-то часть его души хотела верить, что это было потому, что ее чувство вины и отвращения не позволяли девушке взглянуть на его шрам. Однако он не спешил с выводами. Шейра усмехнулась, обнажив искривленные зубы, и потянулась вверх, заправляя маргаритку ему за ухо. Ее пальцы скользнули по его щеке, оставляя в своей тени жар. Но этот жар не был таким изнуряющим, как его шрам. Этот жар вызывал у него другую боль. Тугую, словно затянутый воротник. Такую, которая охватывала его грудь и живот. Такую, из-за которой у него перехватывало дыхание. Такую, из-за которой он смотрел на Шейру, словно она была единственным созданием в мире, и прямо сейчас, в темноте и хаосе Блошиного Конца, она такой и была. (Шейра вспыхнула под его пристальным взглядом). — Когда-нибудь ты должен позволить мне заплести тебе волосы, — сказала она странно воздушным голосом. — Неужели? — Я думаю, ты будешь выглядеть… чудесно. Чудесно? Он и раньше слышал «красиво», но никогда «чудесно». Что-то подпрыгнуло у него в желудке, отправляя его в непонятную для него самого внутреннюю судорогу. — Возможно, я позволю, — вздохнул он, его рука так и зудела заправить прядь волос ей за ухо. Она выбилась из косы, и он просто хотел поправить ее. Вот и все. — Мне бы этого хотелось. — Хорошо. — Правда? Эймонд ненавидел то, как загорелись ее глаза. (Она все еще не убрала руку от его лица). — Если это доставит тебе удовольствие, Шейра. На ее лице расплылась широкая ухмылка, и без предупреждения Шейра подскочила и поцеловала его в щеку, к которой прикасалась. — Спасибо, Эймонд! — радостно воскликнула она и так же быстро отстранилась. — Я буду отрабатывать на тебе разные косички и укладки, чтобы потом сделать Джейсу подходящую прическу к свадьбе! Спасибо! Шейра схватила его за руку и потащила за собой, а он мог лишь смотреть на нее, будучи марионеткой ее прихотей, пока она тащила его обратно в Красный замок. К счастью, их не постигли никакие неприятности. Эймонд оказался бы бесполезен, ослабев от прикосновения девичьих губ к его щеке. И когда они наконец вернулись, пробравшись в замок несмотря на поздний час, Шейра еще тысячу раз поблагодарила его, прежде чем скрыться в своих покоях. Эймонд мог только кивнуть, безучастно глядя, как она закрывает дверь, оставляя его одного в коридоре. Он не помнил, как добрался до своих покоев. Он не помнил, говорил ли с ним кто-нибудь на обратном пути. Он помнил лишь то, что снял повязку, вытащил сапфир, избавился от верхней одежды и лег в постель. Он уставился в потолок и схватился за щеку. Он задавался вопросом, видели ли боги, как грех поцеловал его. Он задавался вопросом, не был ли жар на его щеке последствием Седьмого пекла. Он задавался вопросом, была ли боль в его сердце его мучением. Он задавался вопросом, были ли жар в его крови и сны о девушке с темными волосами, прижатой к стене, его наказанием. Он задавался вопросом, было ли задыхающееся «Эймонд, пожалуйста» во снах, лишь началом. Началом его погибели. (На другом конце замка Шейра уставилась в свое зеркало, поджав губы, словно они были ненастоящими. Гадая, какое безумие овладело ею и заставило поцеловать дядю в щеку. Убеждая себя, что это было только потому, что она хотела подразнить его. Убеждая себя, что это была всего лишь благодарность. Убеждая себя, что дрожь в ее нутре была сущим пустяком). (Она сказала себе, что «Доставляет ли тебе это удовольствие, Шейра?» в ее сне, пока она была прижата к стене и так безудержно развратничала с мужчиной с серебристыми волосами, было тем же безумием, которое поглотило ее ранее ночью). (Она сказала себе, что та улыбка на ее губах, с которой она проснулась утром, не имела ничего общего с Эймондом Таргариеном).

***

***

Бледная Пиявка покрутила свой кубок с вином, прежде чем осушить его. Она смотрела на Красный замок с самодовольной улыбкой. Талия потерла руки, все еще скрытые плащом. — Какая мать, такая и дочь, — хмыкнула Мисария, наклоняя свой кубок в сторону замка, — лорд Блошиного Конца. Как же приятно мне будет наблюдать, как это разъедает тебя изнутри. А вдалеке, всего в половине дня пути от столицы, принц Дорна разглядел Красный замок, презрительно сморщив нос. Он мог бы так и прожить всю жизнь, никогда не возвращаясь в Королевскую Гавань. Алиандра, однако, погнала своего черного жеребца вперед, радуясь возможности впервые увидеть город. Кворен вздохнул. — Давай покончим с этим.