ангел среди мёртвых душ

— Блять, больно! — в маленькую тёмную комнату Игорич снова сбросил нового человека сверху. С огромной силой девушка грохнулась на пол, упав прямо на ногу и подвернув её. — Новая, ого, двадцать месяцев не было, я тут последняя. — Девушка с достаточно миловидной внешностью и татуировками, и с большими незажившими царапинами прямо на них, подходит ближе к новой девушке. —Тебя как звать - то? — наклоняется к ней и разглядывает её. Новая девушка очень красивая, блондинка с короткими волосами, и с карими глазами. Разглядывает её татуировки, кажется будто осуждает, хотя у самой они есть. — Мишель. — она выглядит так, будто совсем ничего не боится, единственное - подвернула ногу, когда падала и морщится от боли. Но на деле это совсем не так - девушка сделала о Мишель поспешный вывод. — Поняла, я - Иветта, будем знакомы. — и с грустным видом протягивает руку, для того, чтоб та встала. Мишель, не прекращая морщится от боли, встаёт, держась за руку Иветты и хромая, передвигается до стула. Иветта садится напротив, всё также продолжая разглядывать девушку, только что попавшую к ним. —Ты за что тут? — А я ебу, что ли? Ехала в лагерь практиковаться, я в педагогическом учусь на втором курсе, — Мишель часто вздыхает, перебирая пальцами своих рук- волнуется. — Приехала. Попался какой-то странный куратор, решивший вдруг, что если я дагестанка, то мне нельзя работать с детьми. —Стой! — Иветта прервала её, посмотрев на неё испуганными глазами. — Здесь нельзя упоминать свою национальность! — Да где я вообще нахожусь? Почему тут такое место странное, нихуя нельзя и вообще тут холодно пиздец! — Мишель вскрикнула и быстрым рывком приподнялась со стула, забыв о боли в ноге. Она не дала ей двигаться дальше и Мишель села на место, закрыв лицо руками. — Можно сказать, ты в лагере у этого куратора, — Иветта говорила шёпотом, наклонившись над ухом Мишель, — Его зовут Игорич, для нас, а так - Егор Ильич. — Зачем он меня сюда отправил? —Мишель подняла голову на Иветту, это получилось достаточно резко, от чего та испуганно отпрянула. — Ой, прости, я не хотела тебя напугать. Расскажи пожалуйста, что я здесь делаю, кто ты и что это за место? — Мы все здесь за что-то, и.. — А ты тут не одна, что ли? — Мишель прервала Иветту, продолжая с каждым словом сильнее прижиматься к стулу от непонимания. — Нас двадцать восемь было, сейчас тринадцать. Ты четырнадцатая. Так вот, мы все тут за что- то, в основном - за национальность или за внешность - я например казашка, да ещё и с татуировками, волосы у меня короткие, я нахожусь в части отпущения, к сожалению. — Что? Отпущения? Блять, а где остальные четырнадцать? — с каждым словом Иветты ей становилось страшнее и страшнее. — Да, отпущения, есть еще исправницы - это те, что за характер, их двое, и остальные - матки - девушки, которые способны выносить и родить ребенка. Остальные четырнадцать ушедших - матки. Они были очень слабы и просто не выдержали родов, а кто то даже и беременности. — А как выйти отсюда? — У Мишель уже накатывали слëзы. Она надеялась, что попала сюда случайно, и вообще сейчас её отпустят и это закончится. — Никак. И не плачь, здесь нельзя. — Как я могу не плакать, если мне страшно? Никто из родных не знает, где я нахожусь! — Мишель всхлипывала, закрывая лицо руками. — Не плачь, иначе тебя накажут. Пойдём, я тебя лучше с девочками познакомлю! — Иветта посмотрела на неё и кивнула головой в сторону небольшой двери. Она помогла Мишель подняться и подойти к двери. Перед самым входом Мишель спросила у Иветты : — А как накажут? — Нам нельзя об этом говорить, узнаешь. Мишель готова была просто провалиться под землю, лишь бы не узнать. И Иветта открыла дверь. Картина, что предстала перед глазами у Мишель была действительно пугающей- комната достаточно большая, семь двухэтажных кроватей, на каждой из которых сидело по одной девочке. — Пойдём знакомиться. Это вот будет наша с тобой кровать. Следующая - Ина и Рия, далее Ика и Сия, за ними - Вета и Иса, после них Лия и Ана - мы часть отпущения, после нас идут исправницы: Рия и Стина, а там дальше - матки : Лина и Дея. В зависимости от того, куда тебя определят, на ту кровать ты и переедешь. Мишель села на нижнюю часть их с Иветтой кровати. Хотелось разрыдаться, как ребёнок. Сейчас ей меньше всего хотелось запоминать все эти странные имена. Она просто хотела домой. — Сюда, суки, подошли, быстро! — мужской голос послышался откуда - то сверху, откуда мужик - куратор и скинул Мишель. Девочки сорвались с мест, Иветта дёрнула Мишель за руку и той пришлось идти, хромая. — Сегодня утром я видел, что Вета плакала в своей кровати. Через час я спускаюсь к вам, будет наказание. Соберитесь все в нужной комнате. —сверху что-то хлопнуло и наступила тишина. Мишель посмотрела на Иветту вопросительно, а затем на Вету, что была мрачнее некуда. — Мы должны присутствовать. Постарайся не показывать никаких эмоций, иначе будешь следующая. —Иветта с сожалением посмотрела той в глаза. В них читался страх и дикий ужас. Мишель до сих пор не могла понять, какого чёрта она здесь делает и за что ей это. Она уже несколько часов наблюдала за девочками. Они почти не разговаривали между собой, выглядели очень неухоженно и совсем не сопереживали друг другу. У них были очень непонятные имена, состоящие из малого количества букв. На стене, рядом с их кроватью висел календарь, на котором было отмечено единственное число красным цветом - 28 августа. Сегодня было двадцатое. Что это значит - Мишель пока не знала, да ей и не хотелось, она боялась здесь всего. Девочки здесь совсем не выглядели живыми - не проявляли никаких эмоций, кроме испуга, когда их вызывал Игорич - тогда передергивало всех. Как оказалось, они плакали только ночью, когда за ними никто не следил, и то - укрывшись одеялом и настолько тихо, чтобы никто не услышал. Единственным, ещë не до конца погасшим человеком Мишель показалась Иветта. От нее чувствовалось что - то живое, она по настоящему сопереживала девочкам, но показывала это лишь глазами. Мишель заметила это, когда Игорич сказал, что у Веты будет наказание. Её взгляд стал грустным, в нëм читалось до безумия много боли. Размышления Мишель прервала снова открытая дверь сверху. Иветта снова потянула Мишель за руку и той пришлось пойти за всеми. — Я боюсь. — Мишель сильнее сжала руку Иветты, та наклонилась и сказала настолько тихо, что никто, кроме них не мог этого услышать: — Я тоже. Девушки зашли в комнату, которая была гораздо меньше, чем спальня. В комнате стоял стол, скамейка и таз с водой. Они прошли за скамейку и встали там. В комнату зашёл Игорич, он выглядел очень страшно и совсем не таким, каким Мишель видела его впервые, когда только приехала в лагерь. — Вета, ко мне! — Игорич постучал по столу, улыбаясь и ставя на стол таз с водой. Вета послушно вышла и стала подниматься на стол, параллельно снимая с себя футболку и юбку, оставшись в майке и каких-то очень тонких и коротких шортах. Мишель старалась не смотреть на это, она рассматривала комнату, параллельно до боли сжимая руку Иветты, та сжимала в ответ, показывая, что она чувствует такой же страх. Другие девочки, привыкшие к этому стояли и смотрели чётко на происходящее, не отводя взгляда. Игорич заставил Вету лечь на живот, прям на стол и потянулся рукой к тазу. Он достал оттуда прутья, хорошо вымоченные и сказал : — Вета, начнем! Я закончу, когда ты будешь улыбаться, а не реветь. Вы, суки, реветь не должны. Он занёс прут вверх, и уже через несколько секунд он коснулся спины Веты. Та вздрогнула. И дело пошло быстрее. Розги приходились по её телу везде - по рукам, по ногам, по спине, по шее. Лицо Веты не выражало ни одной эмоции, но когда Игорич подошёл к её лицу, та посмотрела на неё таким испуганным взглядом, каких Мишель еще не видела в жизни. — Почему не улыбаешься? — и розгой приходится прямо по лицу Веты, рассекая ей одновременно бровь и щëку. Та натягивает улыбку и трясëтся, от страха и от боли. На лице кожа более чувствительная и тут же с поврежденных участков начинает течь кровь. — Вот, хорошая девочка! — Игорич смеётся и просит Вету перевернуться с живота на спину. Мишель смотрит на это, не отпуская руку Иветты. Её накрывает, но она моргает глазами настолько быстро, насколько может, чтобы только ни одной слезинки не проронить. Каждое движение даётся Вете с большим трудом - ей до невозможности больно, но она переворачивается, не переставая улыбаться. Игорич проходится прутьями по всему телу девушки, не оставляя на ней ни одного живого места. — Улыбаешься, молодец. Последний раз и я ухожу! — подходит к ней, поднимает её голову вверх за волосы, получая доступ к шее. Мишель замечает у неё на шее одну единственную татуировку "Индиго". Походу только из-за неё бедная девочка сюда попала и терпит все эти страдания. Она обещает самой себе, что когда выйдет на волю, то никогда не набьёт себе больше ни одной татуировки. Но выйдет ли она? Игорич ударяет по шее, а затем проводит пальцем по ране, наклоняется и целует прямо в то место, по которому только что пришлось розгой. Затем он толкает её со стола, та падает на пол. Он разворачивается и уходит, кидая только одну фразу : — Сегодня вы все ночуете здесь. — И выходит, закрывая дверь на ключ. — Здесь нет камер. —первое, что Иветта говорит Мишель, после окончания всего того ужаса, который только что происходил. И обнимает её. Мишель обнимает в ответ, ничего не говоря. Ей страшно, она трясëтся, как осиновый лист. Такого она никогда не видела. — С тобой такое было? — шепчет Иветте на ухо. — Нет. Я никогда не плачу. Вета лежит на полу, не в силах пошевелиться. Лицо по прежнему не выражает никаких эмоций, только она больше не улыбается. Мишель и Иветта подходят к ней, возле неё из всех остальных остаётся только девушка с длинными русыми волосами и очень пронзительными голубыми глазами, она без татуировок и, как говорила Иветта - одна из исправниц. Стина. — Я хочу поддержать её. — Мишель смотрит на Иветту, ожидая одобрение, но та отрицательно кивает головой. — Она не любит поддержку. Да и не надо этого им, они ничего не чувствуют. Стина в этот момент уходит, ничего не говоря. Мишель очень некомфортно от того, что из всех говорят только она и Иветта. Она так надеется, что когда нибудь узнает о них больше, ведь у каждой из них за плечами какая - то жизнь до этого лагеря, что - то у каждой ведь было? Никто не говорит ни слова. Девушки засыпают в абсолютной тишине. Мишель лежит рядом с Иветтой, тоже засыпая. Она вспоминает о своей жизни до сегодняшнего дня, о семье. Сейчас наверное её уже собираются объявить в розыск. А ведь всех этих девочек тоже ищут и ждут их родные. А девочки даже не надеются на то, что когда - нибудь выйдут отсюда. Мишель прокручивает в своей голове одну и ту же мысль - о том, что она всегда будет верить, что здесь есть выход. И почти засыпает, когда слышит всхлип. Тишина стоит идеальная, поэтому всё слышно очень хорошо. Мишель подскакивает, понимая, кто это. Она тихонько, на четвереньках переползает и садится возле Веты, что сидит, упершись спиной в скамью и закрывает рот рукой, чтобы не закричать. Она в истерике. Она хватает девушку за руку, вспоминая слова Иветты о том, что та поддержку не любит и скорее всего её оттолкнет. Но Мишель не может видеть человека в таком состоянии, её разрывает изнутри. Но Вета, вместо того, чтобы ту оттолкнуть сжимает руку Мишель. Сидит так минут пять, потихоньку успокаиваясь. — Как тебя зовут? — шепчет тихо. — Мишель. — шепчет ещё тише. — Спасибо, Мишель. — И опускает голову на плечо той. И она снова плачет. Плачет беззвучно, но очень сильно. Футболка Мишель намокает очень быстро, но она не смеет сдвинуться с места, чтобы не сделать больно Вете, для которой каждое движение - адская боль. Кажется только что она нашла ещё одну не погасшую душу. И она знает - сама никогда не погаснет, и другим помочь постарается, ведь если она уже здесь - значит это не просто так.