Океан моей любви

Ирэн неохотно ковырчет еду в тарелке. Есть не хочется. Ком в горло не лезет. Почти весь четвёртый отряд сто четвёртого погиб там, на крыше домов. Эти ненасытные сволочи сожрали почти всех, кроме них с Армином, который, к слову, не выполнил ни слова после потери. Смерть друзей, с которыми он бок о бок прожил три года в училище, — слишком сильный удар, слишком тяжкий. Кольт тоже молчит с самого конца боя. У неё нет слов говорить. У неё нет сил плакать. И всё, что она делает — лишь молчит, изредка прикусывая внутреннюю сторону щеки, чтобы слёзы не полились ручьём по её бледной коже. Напротив сидит Саша, которая так и хочет ухватить ещё порцию ужина. Но ей неловко просить у Ирэн. — Хочешь? — не поднимая глаз, интересуется Кольт своим холодным, почти безжизненным голосом. У Саши загораются глаза. Она словно дитя, что радуется какой-то мелочи. Девушка тянет тарелку Ирэн к себе и принимается уплетать чужую порцию. А Кольт лишь уныло проводит глазами по столовой. Все едят в гробовой тишине. Никто не видит смысла говорить. Ирэн осторожно, почти не слышно, постукивает ноготками по поверхности стола, опустив глаза в пол. Думает о чём-то. Вот только о чём? Считает себя виноватой? Или наоборот, думает, что не могла спасти никого? Этими вопросами мучает себя Жан. Как будто, размышляя, он сможет понять, что творится у брюнетки в голове. Кирштейн также уныло перебирает приборами пищу в тарелке. Ему тоже не хочется есть. И потому он поднимает на Ирэн глаза. И она кажется ему безупречной, такой красивой, такой бесценной. Но только до одури холодной, до одури гневливой. Её зелёные глаза пару лет напоминали тёмно-зелёную крону деревьев. А сейчас как будто выцвели, потеряли тот яркий огонёк, которым горели, когда они ещё не представляли, что их ждёт в разведкорпусе. Но она решила туда идти. И она знала, через что ей придётся пройти. Знала, что каждый день может быть последним. Знала, что придётся терять друзей, с каждым разом опустошаясь внутри. С каждым разом теряя всё то, что ей так дорого: близких, частичку души. И она теряла. Но теряла взамен на нечто иное: паника сменялась рассулительностью, страх — хладнокровием. И тут она замечает на себе его взгляд. Такой…неясный, такой скрытый, но отчего-то притягивающий. Женских губ касается улыбка. Лёгкая, едва ощутимая. На щеках виднеются ямочки, и Жан смущается. Его впалые щёки слегка краснеют, когда она отворачивается. Ирэн снова становится угрюмой, делает глубокий вдох и встаёт из-за стола. Она желает Саше доброй ночи и уходит. Когда проходит мимо Жана, от Кольт пахнет бергамотом и душистой корицей. От запаха у Кирштейна по телу пробегают мурашки, но лицо его выражает спокойствие, в какой-то степени даже безразличие. Ирэн шагает по тёмным коридорам не спеша. Её лёгкие шаги эхом отдаются в помещении. Кольт любит тишину, любит спокойствие, любит умиротворение. Но порой страшно осознавать, что жизнь «дарит» лишь крики и ужас, когда душа требует лишь одного — спокойного существования и сна без опаски, что завтрашний день окажется последним. Брюнетка входит в свою комнату. Свою обитель. В помещении темно, лишь лунный свет позволяет рассмотреть некоторые предеметы: стол, расположенный ближе к окну, чтобы при чтении книг можно было отвлечься на красивое небо и звезды. На деревянной поверхности беспорядок: книги открыты, некоторые листы бумаги разбросаны по полу, где-то под тоннами материала завлялась ручка, которой Ирэн выводит незатейливые линии, когда не может привести мысли в порядок. Кольт делает несколько шагов в сторону своего рабочего места. Расплетает свои длинные волосы. Она не решилась отстричь их, уж слишком много воспоминаний собраны в её чёрных прядях. Ирэн помнит всё до мелочей. Все эти три года стали отдельным этапом её пусть и не идеальной жизни. Девушка проводит кончиками пальцев по волосам, как бы расчесывая их, а сама вспоминает всё то, что теперь будет хранится внутри до самой смерти: то, как они с девочками заплетали друг другу косы, вплетая цветы, как кто-то из мальчишек вечно дёргал её за косы во время ближнего боя. Пряди длинных пушистых волос щекочат лицо, пока Ирэн стягивает с себя в форму и надевает сорочку. А Жан до сих пор в столовой. Он всё ещё чувствует этот притягательный запах. Её запах. И Жан встаёт, ноги сами ведут его к женской комнате. Он застывает лишь у самой двери. А вдруг уже спит. Вдруг он не вовремя. Кирштейн делает два глубоких вдоха, стучит. Стучит, а в груди всё переворачивается, замирает. Ему кажется, что сердце остановилось. Но вот за дверью раздаются обнадеживающие шаги. Кольт открывает дверь, перед ней возникает образ Жана. Он немного выше неё, но девушке все же приходится слегка поднять голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Такие красивые, порой, они говорят о нем больше, чем сам Кирштейн. Жан осматривпет её с головы до ног. И сейчас она кажется ему такой же, как три года назад, при первой встрече: сейчас она выглядит так же нежно, так же не собрано. Не хватает лишь лёгкой растерянности и огонька в глазах. Не хватает улыбки, которую она дарила всем. Которую дарила ему. Её чёрные локоны располагаются вдоль плеч до поясницы, ресницы зеленых глаз слегка подрагивают от усталости, губы обкусаны в некоторых местах. — Жан? Всё нормально? — Голос совсем другой. Почти чужой. Но в нём все ещё слышны отголоски той нежности, которую он запомнил. Ирэн водит перед мужсаи лицом ладонью, отвелкая Жана от воспоминаний. И слова вырываются сами собой. — Ты изменилась, — говорит почти шёпотом, но ей всё же удаётся расслышать. Ирэн слегка удивлена, отводит глаза в сторону, явно понимая, к чему он. Облакачивается о дверной проем. А затем лёгкая улыбка виднеется на женском лице. — А ты вот ни капельки не изменился. Остался всё тем же Жаном, который хочет утереть нос Эрену. — Жану не нравится, что Ирэн приводит именно этот пример, но она права. Ведь Кирштейн всегда хочет казаться лучше, чем Эрен, и без разницы в чём. В любой другой ситуации он бы разозлился, но не сейчас. Сейчас он видит и замечает лишь то, что она улыбается. Пусть и не так широко, как раньше. Нависает неловко тишина, и тогда Ирэн первой прерывает её. — Перед тем как уйду спать, скажу тебе кое-что. Не пытайся утереть Эрену нос, — Кольт делает паузу, прикусывает губу, думая, стоит ли продолжать, — просто будь собой. Потому что чтобы понравиться девушке не обязательно быть кем-то иным, кроме себя. И самое ценное, что ты можешь ей дать — искренность. Спокойной ночи, Жан. Ирэн разворачивается в сторону спальни, собирается захлопнуть дверь. Она знает, что Жану нравится Микаса, что ему нравятся её красивые волосы, что нравится то, насколько она сильная. И сейчас, разбрасываясь советами, она врала самой себе. Но она ведь не сможет его заставить полюбить себя, если сердце Жана принадлежит Микасе. — Ирэн, постой, — Жан осторожно касается кончиков её ласковых пальцев, заставляет обернуться. Кольт не успевает спросить что-то, Кирштейн прикасается своими холодными губами к уголками её уст. Так трепетно и нежно, что по телу проходит дрожь. У Жана внутри всё вспыхивает. Он не знает, поступает ли он правильно. Но если Ирэн ценнит искренность, значит, он будет с ней откровенен, значит, больше не станет молчать. Да, страшно, да неловко, но он готов переступить через себя. Они пересекаются взглядами и этого более чем достаточно. Жан оставляет её в тишине, в одиночестве. А Ирэн лишь шепчет ему в след что-то, что не удаётся разобрать, но Кирштейн уверен: это что-то теплое, чего ему так не хватало.