стучи, мое сердце (сейчас чуть нежнее)

      — Он в порядке, Стив.       — Он не в порядке… — выплёвывает Стив, злобно, почти-чёрт-побери словно дикий зверь, со своего насеста у изголовья Баки, сжимая руку Баки в обеих своих: липкую от пота. Вялую.       Большой палец Стива задевает точку на запястье, где измеряют пульс, и он морщится; его собственное сердце начинает ускоряться, чтобы соответствовать, и от этого он начинает задыхаться, но Баки… Грудь Баки с усилием вздымается и опадает, неравномерно, едва заметно, и о боже, о боже…       — Он будет в порядке, — перефразирует Наташа, наклоняется ближе, изучает цвет лица Баки, но Стив, чёрт побери, чуть было не перепрыгивает через обмякшее тело Баки ей наперерез.       И Нат знает, когда она проиграла схватку с Героем-любовником и его наклонностью защищать, поэтому только закатывает глаза, похлопывает по отдающему нафталином пледу, старательно подоткнутому у ног Баки, и выходит.       Где-то глубоко внутри, под ужасом, под волнением, Стив испытывает сожаление, что прогнал её: теперь здесь слишком тихо. Теперь он слишком отчётливо слышит хрипы в лёгких Баки — слишком громко. Совсем как у него. Совсем как тогда. Совсем как смерть тогда в глазах Стива казалась тёплой и яркой на фоне окружающего холода.       О боже.       Стив прикусывает язык, чтобы не попросить ДЖАРВИСа ещё раз проверить жизненные показатели Баки — ИИ бесконечно вежлив, на самом деле, но после семьдесят девятого отчёта о повышенных, но «на самом деле, Капитан Роджерс, не вызывающих беспокойства соответственно всем статистическим нормам» показаниях Баки, Стиву показалось, что в его тон начала закрадываться нотка усталости — так что Стив делает глубокий вдох, пытается, безуспешно, успокоиться, но потом сдаётся, просто сдаётся и проскальзывает, очень медленно, в постель рядом с Баки, осторожно укладывается под него и поднимает горячее тело Баки, кладёт его себе на грудь, приподнимает повыше, совсем как когда-то Баки делал для него, и дышит ровно, глубоко, спокойно, чтобы не побеспокоить Баки, чтобы не дёргать его, не колыхать его слишком сильно.       Стив опускает голову Баки себе на грудь и обнимает его так, что его ладони оказываются с обеих сторон груди Баки, они приподнимаются и опускаются в такт движению его лёгких. Он легонько поглаживает по кругу то место, под которым стучит его сердце, совсем как Стив помнит, несмотря на густой туман самых тяжёлых дней, долгих ночей, которые Баки проводил с ним, вечно рядом, вечно настороже, пока с ним заигрывала смерть, а Стив пытался собраться с силами, чтобы закричать, что он обещан, он отдан, он принадлежит Баки, так что отвали.       Баки, который обнимал Стива и обводил линии его слабого пульса, словно мог ухватиться за него и подбодрить, дать ему что-то реальное, к чему можно прикоснуться, привязаться: закрепиться, чтобы никогда не уйти слишком далеко.       Стив дышит, сперва неровно, но заставляет себя дышать равномернее, когда замечает, как покачивается голова Баки с каждым выдохом: Стив дышит и рисует свою боль, свои мучительные желания на горячей коже, под которой сжимается сердце Баки, и Стив молится, что его одного будет достаточно, чтобы сотворить чудо.       Стив молится, что его будет достаточно, чтобы отразить смерть.       Он не знает, сколько минут тянется мимо, только что они тяжёлые, долгие, и он никогда больше не хочет снова их пережить, потому что сердце Баки тяжело бьётся под его ладонями, и иногда промежутки между его вдохами такие долгие, долгие, и Стив не знает, как Баки делал это так часто, столько раз, как ему удавалось пройти через это и сохранить улыбку, сохранить силу снова принять этот вызов, снова и снова; Стив не знает, но он не вынесет этого, не вынесет…       Стив не ожидает прикосновения руки к своей руке, слабого, но такого осознанного, такого реального: Стив не ожидает этого.       Но боже; боже, Стив чувствует, словно готов потерять сознание, когда грудь Баки содрогается под его рукой, под его рукой, которая теперь накрыта рукой Баки, и Стив чувствует, как дикий галоп его пульса становится всё увереннее, всё отчаяннее, благодаря весу, реальности руки Баки на его руке.       Рука Баки на его руке.       — Ты в порядке, балбес? — хрипло спрашивает Баки, и его рука скользкая от пота и не может как следует сжаться, но он цепляется большим пальцем за запястье Стива, и, боже, Стив готов заплакать от того, как его сердце от этого сходит с ума, как это позволяет ему стряхнуть, пусть не весь или даже не большую часть, но достаточно страха, чтобы снова пошевелиться, достаточно, чтобы его сердце под ухом Баки снова стучало с чувством, по-настоящему.       — Да, — шумно выдыхает Стив. — Господи, Бак, да, я, — и Стив тяжело вздыхает, наклоняется, целует горячий лоб Баки и обнимает его покрепче. — Меня больше интересует, как ты. Напугал меня до смерти, — он прижимается губами к виску Баки и шепчет прямо туда, игриво поддевая его носом, хоть и вполсилы, — Козёл.       Хоть Козёл и звучит больше похоже на нечто иное, нечто большее. Даже больше, чем это значило всегда, между ними.       — Боже, Стиви, — Баки со стоном сдвигается, ровно настолько, чтобы видеть лицо Стива, и Стив пытается остановить его, велеть ему не шевелиться, беречь силы, сказать, что абсолютно нечего там видеть или говорить, чёрт побери, когда ему нужен только отдых, но рука Баки лежит на руке Стива, и, несмотря на то, сколько сил тому приходится приложить, чтобы сдвинуться на несколько сантиметров, рука Баки остаётся на месте. Теперь Баки лежит к нему лицом, и Стив уже не может держать руку на его пульсе, но чувствует биение его сердца своей грудью, а ещё он словно видит это, в глазах, которые чересчур ярко блестят, но ясны.       — Я не при смерти, — клокочет Баки, и одного этого должно быть достаточно, чтобы обесценить возмущение, которое отчётливо различимо за собственно словами, но это не так.       Нет.       Потому что его губы, потрескавшиеся и приоткрытые тяжёлым дыханием: их уголки приподняты; потому что его глаза настолько ясные, чёрт побери.       Такие ясные.       Так почему же глаза Стива такие мокрые?       — Ты, — начинает Стив, и он даже не замечал ком в горле, пока не стало испытанием говорить, пока не стало тяжело сглатывать, и каждый раз, когда он пытается, он чувствует маршрут, по которому течёт его кровь. — Ты… — его голос прерывается. — Когда…       И Стив не знает, как это выразить, как дать понять, что Стив помнит, как выглядит смерть, как она ощущается, когда она так близко, и видеть, как Баки скользит по её поверхности, как вздымается его грудь и неровно скачет пульс, какой он горячий и как болезненно выглядит, и каким далёким он кажется, чёрт побери, под поверхностью этой кожи, внутри этого трепещущего сердца — Стив не знает, как подобрать слова, чтобы выразить этот страх, это болезненное ощущение в его груди: у Стива нет таких слов. Эти слова никогда не были написаны, потому что всё это не должно было случиться, так не должно было быть — эти роли не были созданы для того, чтобы ими меняться, потому что Стив никогда не был настолько силён, и никакая сыворотка во всей проклятой Вселенной не может сделать его душу достаточно сильной, чтобы вынести это…       Пальцы Баки слегка сжимаются, совсем чуть-чуть, на костяшках Стива, и Стив снова смотрит Баки в глаза, как раз когда влага, из-за которой расплывается картинка перед его собственными глазами, начинает переливаться через край, и что-то сжимается в груди Стива — сжимается так сильно, но чувства Баки проступают на его лице, такие отчётливые, так легко читаемые, как это было когда-то, такие знакомые: руки Баки ещё дрожат, они ещё слишком слабые, чтобы самостоятельно совершить это путешествие, но его глаза так о многом говорят, и Стив думает, что, возможно, каким-то образом, он знал этот язык даже прежде, чем научился говорить.       Стив поднимает их соединённые руки, нехотя, потому что это эгоистично — брать у Баки, когда он настолько надломлен, настолько ослаб — и всё же с таким облегчением, что он не может сдержать дрожи, когда пальцы Баки сдвигаются, подрагивая, с заметным усилием, но всё же достаточно, чтобы вытереть слёзы Стива.       Это разбивает сердце Стива.       Это единственная причина, почему у него вообще есть сердце, и оно знает, как биться.       — Малыш, — выдыхает Баки, и выражение его лица такое нежное — усталое, но любящее, а глаза сочувственно блестят, и Стиву хочется провалиться в них, затеряться внутри. — Ты ни разу не болел с тех пор, как получил сыворотку, да?       Стив подносит ладонь Баки к губам и целует линии на ней, кладет её себе на щёку, выдыхает, неровно, и медленно качает головой. — А был вообще рядом с кем-то, кто слегка простыл? — спрашивает Баки, и его губы снова изгибаются в улыбке, полной тепла, с некоторой примесью потакания слабостям, и такой заботы, которую должен проявлять Стив, потому что, чёрт, чёрт: как так получается, что Баки прикован к постели и всё равно заботится о Стиве, помогает Стиву остаться целым, когда он хочет только развалиться на кусочки?       — Я…       — Это не так, как было раньше, — бормочет Баки, сдвигая пальцы на щеке Стива в легчайшем подобии поглаживания, а Стив, чёрт возьми, почти скулит от того, настолько сильно он в этом нуждается.       — Это совершенно не так, как было, Стиви, — заверяет его Баки, медленно, легонько проводя подушечкой большого пальца вдоль края челюсти Стива. — Я буду как огурчик, совсем скоро. Обещаю.       Губы Баки изгибаются улыбкой, которая для Стива, словно солнечное сияние, которая означает, что в этом мире стоит жить, его стоит защищать, потому что в нём живёт Баки, и Баки заслуживает целую Вселенную, Баки заслуживает всей любви в этой жизни. И если у Стива и есть какая-то суперсила — всегда была — это способность любить Джеймса Бьюкенена Барнса сильнее, чем Вселенная способна обозначить.       Стив снова обнимает Баки, с бесконечной заботой перекладывает его на спину, чтобы Стив мог свернуться калачиком у него под боком, зарыться лицом в изгиб шеи Баки рядом с плечом и спрятаться там, в этом тепле, во всей этой жизни.       — Как ты вообще умудрился заболеть? — бормочет Стив, прижимаясь губами к коже Баки, произнося слова прямо в линию его горла.       — Да чёрт его знает, — выдыхает Баки — ещё неровно, но, теперь, уже как-то сильнее. Возможно. — В новостях столько болтали про супербактерии, наверное, не зря.       И Стиву необходимо, внезапно — не столько внезапно, сколько просто всегда; Стиву необходимо быть ближе к Баки, к его неестественному жару, его хрупкому, идеальному смертному телу, потому что, несмотря на то, кем они сейчас стали, они смертны, они из плоти, и чувств, и крови, и Баки — это всё, из чего состоит Стив, Баки — это плоть, и чувства, и кровь Стива, его кости, и его душа, и Стив тянется, тянется вверх.       Ему необходимо.       — Не слишком близко, — невнятно предупреждает Баки, прерывисто и негромко, хотя его глаза пронзают серьёзным взглядом. — Я не знаю, можешь ли…       — Заткнись, — произносит Стив в ямочку под губами Баки. — Просто, — и он слегка на грани истерики, немного на пределе, и его настолько, чёрт подери, переполняет то, как много это значит, что Баки всё ещё дышит, как дыхание Баки ощущается на его коже.       — Заткнись, Баки, — Стиву удаётся произнести это предложение, но оно забивает ему горло; оно очень тяжёлое. — Ты никогда не позволял подобному остановить тебя, даже тогда, когда у нас обоих не было всего вот этого на нашей стороне, — и Стив проводит пальцами по твёрдому прессу Баки, и Баки уже достаточно окреп, чтобы это вызвало у него дрожь — приятную дрожь — и Стив конечно сентиментален, но чёрт побери всё это, он готов разрыдаться.       — Так будь я проклят, — негромко продолжает Стив, чтобы дрожи в его голосе не было слышно, — хотя Баки всё равно её слышит, хотя Стив всё равно знает, что Баки слышит, — будь я проклят, если я позволю этому меня остановить…       А потом Стив наклоняется и целует уголок губ Баки. Потом другой.       Проводит языком по губам Баки и чувствует сладость, и несвежесть, и болезнь, и тепло.       И Баки.       Боже.       — Пытаться тебя переубедить — это как разговаривать с кирпичной стеной, — Баки приоткрывает рот, и если он стремился отбить у Стива охоту, это была его первая ошибка: он дал Стивену Гранту Роджерсу лазейку к тому, чего он хочет.       — Ммм, — мурлыкает Баки, тихо и устало, но искренне, пока Стив делает за него всю работу. Баки тает, превращаясь в воплощение податливости, тактильной уступчивости, а Стив боготворит всё, чем является Баки, всё, что значит Баки, соприкосновением их губ, языком Стива во рту Баки, обретая там истину: отбрасывая страх.       Отдавая всё.       — Чёрт, Стиви, — вздыхает Баки, когда Стив отрывается от его губ, чтобы дать Баки пространство отдышаться, успокоиться, насладиться, но ещё и чтобы не перетрудить его уставшие лёгкие, такие же драгоценные, как и он сам.       — Кроме того, — Стив наклоняется и снова прижимается губами к губам Баки, легонько целует его улыбку собственным улыбающимся ртом, когда грудь Баки перестает вздыматься так резко. Стив опускает лоб на лоб Баки, и то, как они дышат вместе, почти настолько же приятно, даже почти лучше, чем целоваться; почти идеально.       — Ты будешь ухаживать за мной, если я заражусь, — Стив смотрит на Баки из-под ресниц, произнося это — не вопрос, это не то, о чём нужно спрашивать; и, боже, эти глаза — это всё, они говорят обо всём, в них заключено всё.       Стиву требуется минутка, просто чтобы посмотреть, чтобы остаться в этом мгновении, в этом взгляде, в здесь и сейчас, прежде чем он может продолжить говорить.       — Только…       — Хмм? — Глаза Баки широко раскрыты, полны доверия. Стив ещё раз целует его. Не может удержаться.       — Никакого бульона, ладно? — тихо говорит Стив, с намёком, не совсем игриво, но с надеждой, что радость уже виднеется на горизонте: радость, не тронутая страхом. В глазах Баки зажигаются искорки, его губы изгибаются, и Стив думает, да.       — И никакой картошки, — добавляет Стив, сухо, нарочито ровным голосом, и губы Баки приоткрываются, и раздаётся звук, и Стиву не нужно бояться того, какой он резкий, как он внезапно вырывается наружу, потому что так было всегда, потому что так звучит Вселенная, и Стиву не нужно бояться музыки, которая звучит в самых его костях уже почти век: Стиву не нужно бояться.       Смех Баки — это всегда только прекрасное.       — И никакой печёнки, Роджерс, — хрипло произносит Баки, больше сотрясаясь от смеха, чем от напряжения в его лёгких, и Стиву хочется, чтобы две эти вещи не делили в нём место, но это лучше, чем ничего, думает Стив. — Я не шучу насчёт этой херни.       — Договорились, — широко улыбается Стив, и Баки улыбается в ответ, и это куда больше, чем просто «лучше».       Стив знает.       И Стив прижимается всем телом к Баки, вписывает каждый сантиметр своей поверхности в линии Баки, опускает голову на плечо Баки, легонько выдыхает над грудью Баки и наслаждается тем, как в теле Баки не остаётся ни намёка на напряжённость, как исчезают жёсткие линии дискомфорта и боли, сантиметр за сантиметром, как он расслабляется в объятиях Стива и просто дышит; дышит.       Теперь тише. Легче.       — Только посмотри, — шепчет Баки, и Стив не может сдержать улыбки, когда что-то в его груди восхитительно сжимается от того, как это дыхание шевелит его волосы. — Ты точно сын своей мамы, да, — и сердце Баки под ухом Стива бьётся нежно, размеренно, довольно. — Я уже чувствую себя лучше.       По правде говоря, Стив тоже чувствует себя лучше.