Божье наказание

Серая, холодная комната, напоминающая тюремную камеру, с каждой секундой наполняется криками и стонами, но и тем есть придел. Юноша, не жалея своих голосовых связок, давал Ангелу то, что радует его весьма извращенный слух. Новое орудие пыток проходится по тонкой гладкой коже брюнета, заставляя судорожно вздохнуть и непроизвольно покрыться мурашками. Черные пряди эстетично разбросаны по разным сторонам. Глазные яблоки наливаются совершенно иной краской, краской лопнутых капилляров. То ль от слез, то ль от поднявшегося давления, да на крайний случай аллергическая реакция на пребывающую здесь пыль. С лица не сходится ухмылка, она лишь изредко сменяется другой эмоцией. Федор восторжен видом своего спасителя, что вселился в весьма заманчивую форму жизни. Такую привлекательную и красивую, миловидную да воистину пленительную. Ноги будто по рефлексу захватывают абонента обожания, размещаясь на талии шатена и скрещиваясь будучи уже за спиной. Такой нахальности Осаму удивился, но после умилился, ведь крепкие, бесчувственные стены брюнета трескаются, и скоро его терпение да вечная сдержанность покинет душу. Его нормы, принципы, желания, идеалы, взгляды на весь этакий черствый мир в целом просто изменят траекторию, станут противоположностью нынешним. Но что действительно не изменится, так это не понимание к всему людскому роду. Иностранец будто с совершенной другой вселенной, он никогда не поймет всей личности человека. Дадзай Осаму - тот самый ангел, явившийся с небес дабы погубить порочность Достоевского, заставить его чувствовать живым. Спасти его от вечной мерзлоты и нескончаемых снегов, очистить душу от тяжких грехов, что безжалостно карают его душу. Весь процесс можно назвать "святым". Искупление истинного зла. Извинение перед крылатым и приношение в замен на прощение свое тело, свой разум. Всего себя: с физической точки, но так же и с духовной. Ни один поход в церковь так не очищал его, как дерзкие и язвительные удары по тончайшей фарфоровой кожи. Та рвется, лопается сосудистая система и сам покров в целом. - Я ничего не желаю, ничего не ищу, крому покоя, сна души. Я вкусил всю пустоту и убогость жизни, и я от всей души презираю ее. Федор молвил совсем тихо, ибо просто не мог издавать что-то по мимо хрипов и фраз с измученным скрипением и свистом. Он устал, уже устал. Его истощенное, совсем не подготовленное к подобным насилиям тело просит прекратить, стараясь окутать рассудок в оболочку сна. Отправить русского на другой конец мира, в царство морфей. Покрасневшие очи прикрываются длинными черными ресницами, так медленно, будто не хотя совсем. - Эй-эй! Феденька! - хватая юношу за волосы и дергая на себя, Осаму молвил весьма обеспокоенно. - не время отрубаться! Наша игра не окончена! - холодная ладонь проходит по бледной щеке, аккуратно, так чувственно ее поглаживая, будто молоденькую девицу, что тот желает заполучить и отдать свое израненное сердце. Крича: "Почини!" *** Детство Осаму уже с самого начало не задалось. Мать, мечтавшая долгое количество времени о дочурки, по итогу родила сына от нелюбимого мужчины. Вышло это попросту по неосторожности, но и узнав о беременности, та с огромной надеждой ждала любимую дочурку. На божий свет появился ангел, имевший счастливую улыбку, карие глаза, каштановые волосы, что ближе к шести стали виться. Матушка больше не улыбалась. Все ее заранее подготовленные платья куплены и сшиты зря? А как же на будущий выпускной? Пышное, обшитое стразами, создающее необычные узоры. До сего прекрасна людская вещица. Оно мило подчеркивало б фигурку не родившийся на свет принцессы. Она отчаялась. Мечты разбиты об самый острый речной порог, будто корабль. Он разлетается в щебки по разные стороны; будто хрустальная ваза. Уже в раннем возрасте мальчишка подвергался моральному насилию, уж после физическому. Матушка силой надевала заранее сшитые платья, не желая слышать истории о том, как над ее ребенком потешаются другие. Вся детвора со двора, с садика, а уж следом с начальной школы. Даже преподавателя, не желая разобрать в истинной проблеме и ситуации, предпочли начать издевку на совершенно невинным. *** Время движется к вечеру. За стол садится Осаму и его матушка. Мальчишка сидит в розовых шортиках и белой майке. Взгляд опущен на тарелку, где находились весьма мерзкие на вид овощи. Те, будто перетушены, почерневшие и вовсе пасет горелым, сейчас от туда выползет какой-то богом забытый и такой же голодный жук. Будет показательно ползать по каждому элементу, вызывая тошноту и сидящего и наблюдающего всю эту картину. Жили они на краю города, в какой-то съемной квартирке. Здесь очень даже не плохо. Уютно, тепло, а самое главное, что в холодильнике всегда находится пригодная для внутреннего употребления еда. Любимые крабовые палочки. Все было бы замечательно, будь матушка здорова и не повернута головой, со своей одержимостью и не угасающему желанию иметь дочь. Да увы, родить второй раз не вышло, как и в целом забеременеть. Постукивание маятника, тиканье часов. За столом гробовая тишина, что осмеляется прервать Дадзай. -Мам, - тихо молвит мальчишка, не поднимая взгляда на женщину напротив, что кладет в рот перетушенные на сковороде овощи. - меня сегодня вновь задирали и обзывали. Я не хочу носить эти глупые платья, юбки! - откидывая деревянные расписные палочки в сторону, поднимает интонацию шатен, недовольно сводя светлые брови к переносице. Хмурясь. - Это они стараются заполучить твою любовь, внимания требуют. Понравилась ты им, принцесса моя. Не обращай внимание. - Лукаво та улыбается, продолжая начатую трапезу. - Мама! Я не девочка и эти твои кукольные наряды меня жутко раздражают! - Шатен хватается пальчиками за белую майку и быстро ее снимает, следом же отбрасывает в сторону. - мальчик я! Мама! Мальчик! Посмотри на мое лицо! На мои колени и руки. Все ободрано из-за идиотский насмешек. Женщина сменяется в эмоциях быстро. С ласкового доброжелательного взгляда на холодный и озлобленный. Будто вся ее любовь, все ее тепло к ребенку рухнуло в очередной раз в пропасть. Ее интонация становится устрашающей, заставляет вздрогнуть и задрожать от испуга. - Я родила дочь! И ты будешь носить то, что положено всему девичьему роду! - та поднимается из-за стола и подходит к шатену, что в свою очередь испуганно опускает глаза в пол. Теплая ладонь матери проходится по макушке мальчишки, поглаживая кудрявые родные волосы. Он дергается и вовсе уходит от руки, с ужасам смотря на ту, что дала ему жизнь. -Не смей ко мне прикасаться! Не девочка я никакая! Не девочка. Память событий после исчезала. Что-то помнится размыто: крики матери, то как она силой его затаскивала в ванную и заставляла смотреть в зеркало. Разбитая щека, длинные кучерявые волосы. Матушка хватала ярко красную помаду и силой сжимая челюсть, заставляя вытянуть губки, красила те, продолжая доказывать совершенно глупые вещи. Дома, что в школе. Одно издевательство. Но вот в школе еще юбку задеру и обсмеют, обольют водой, так еще волосы подрежут на сантиметра три. *** Осаму хватается за длинные металлические ножницы и попросту срезает длинные пряди, любимые матерью. Одна за другой падает на ледяную плитку. Прическа выходит не очень аккуратная, но и с такой прелестно смотрится новое личико Дадзая. Больше нет тяжелого груза за спиной. -Я не девчонка. - угрюмо смотря в зеркало молвил японец, отбрасывая предмет в раковину. *** - Эй! Федя! - раздается звонкий шлепок от удара по бледной соленной от слез щеке, от чего измученный болезненно шипит и непроизвольно дергает связанными руками. - Знал бы ты как я тебя люблю, никогда ты такого не случилось. Но ты ж будто родился слепым и совершенно глупым! Ну же! Погляди на Ангела своего! Я уверен, ты тоже любишь меня! Только меня! Я принцесса твоя! - шатен срывается на очередные грубости, дергая угольные волосы на себя, заставляя запрокинуть голову назад, а уж после силой впиться в разбитые обкусанные и такие израненные усты.