Zärtlichkeit

Ко всему привыкаешь со временем, даже к плохому, даже к самым ужасным и невообразимым вещам, стоит им стать более-менее постоянными. Так Ида Берг привыкла к тому, что Генрих фон Оберштейн может в любое время суток по своему желанию поймать ее где-то в доме и вытворить с ней все, что пожелает. То, что раньше казалось ей чем-то ужасным, порочным и абсолютно неправильным, стало привычным и обыденным. То, о чем грешницы каются на исповедях и простят простить им такой страшный грех, как прелюбодеяние, стало ее обычным вечером какого-нибудь вторника или пятницы. То, что обычно вытворяли с дешевыми уличными проститутками, которые готовы на все ради лишней копейки, стало для нее невольной рутиной. Она привыкла к его грубости и даже порой жестокости. Фон Оберштейну нравилось брать ее жестко, оставлять на ее теле отметины в виде синяков и ссадин — он был настоящим садистом. Привыкла к тому, что он всегда делал то, что доставляло удовольствие только ему. У нее были мужчины и до него, поэтому она на личном опыте убедилась, что все они одинаковы и в постели им не нужно ничего, кроме личного удовлетворения, а женщина для них — лишь средство его достижения. Привыкла она и к тому, что фон Оберштейн всегда был одет, когда занимался с ней сексом. Китель, идеально выглаженные брюки, жутко неудобные сапоги, застегнутая на все пуговицы рубашка — он снимал при ней одну лишь фуражку, в лучшем случае мог расстегнуть китель. А потому ей было любопытно, какова же причина, по которой Генрих не хочет показывать ей свое тело и как он выглядит подо всей этой броней? Что он скрывает от нее? Но привыкание к чему-то отнюдь не делает человека безразличным к прежнему, не заставляет его мечтать и желать чего-то другого. Ида свыклась с тем, что ее тело так позорно для нее самой реагирует на фон Оберштейна, и с тем, что она научилась получать удовольствие из этих извращенных пыток против своей воли каждый раз, когда он насилует ее. Она свыклась с тем, что он будет продолжать делать с ней то, что он захочет — ей некуда деться от него, и остаётся лишь смириться и давать ему то, что он хочет. Она сумела привыкнуть ко всему, кроме неудобного стола в его кабинете, жесткого ковра, грубой поверхности кухонной тумбы или холодной стены в коридоре второго этажа. Она устала от синяков на теле от углов его письменного стола или кухонных тумб, она устала от сломанных об стену ногтей, она устала от стертых об ковер колен. Она не понимала, почему он не мог делать этого с ней на кровати? Неужели ему было зазорно тащить еврейку в постель и спать с ней там, но при этом незазорно вовсю насиловать ее по всему дому? Или же он брезговал делить с ней постель, но не брезговал трахать ее буквально каждый день? Этим утром Ида только закончила уборку его спальни, которая как всегда была почти стерильно чиста и аккуратна, будто в ней никто и не жил, и уже собиралась перейти в следующую комнату, как неожиданно остановилась на месте, заметив в дверях Генриха. Он стоял, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к дверному косяку, и пристально наблюдал за ней. Обычно, она специально выжидала, когда его не будет дома, и только тогда заходила на его территорию. В этот раз она тоже пошла сюда лишь тогда, когда в окно увидела его выходящим из дома и направляющимся в сторону комендатуры. Но либо он вернулся за чем-то, либо и не собирался далеко уходить и просто обвел ее вокруг пальца… Берг прекрасно знала, зачем он пришел и что его уже никак не остановить. Единственное, что ее смущало, так это то, что он медлил — а такого с ним никогда не бывало. Если он хотел, то брал сразу же, а не играл с ней. И это его промедление дало ей ощущение силы. Почувствовав, что здесь, на его территории у нее есть власть над ним, Ида решила рискнуть. Он все равно ее накажет, так почему хотя бы не попробовать? Глядя прямо ему в глаза, Берг быстро разулась, просто вышагнув из туфель и отодвинув их ногой в сторону, расстегнула платье и сбросила его с себя вместе с комбинацией, элегантно проведя плечами. Затем подняла руки вверх, нащупала шпильки в волосах и вытащила их, позволив кудрям рассыпаться по плечам. Выпрямилась, гордо запрокинула подбородок и с вызовом посмотрела на Генриха, который продолжал невозмутимо наблюдать за ней — она-то прекрасно знала, что он не остался нетронут этим. Берг прекрасно знала, что выглядит она прекрасно: фигура вернулась в норму, бедра округлились и не торчали кости, грудь снова стала прежнего размера, кудри отросли, а цвет кожи хоть и оставался бледным, но теперь она хотя бы перестала быть похожа на покойницу. Она знала, что похожа на очень дорогую фарфоровую статуэтку работы какого-нибудь великого итальянского мастера, и что фон Оберштейну нравится рассматривать ее. Это было заметно по его глазам — и хоть он старался скрыть все эмоции, оставаясь внешне абсолютно безэмоциональным, но его выдавали глаза, на дне которых плакались настоящие, истинные чувства. Ей показалось, что ей удалось его впечатлить, а потому она продолжила намеченное к исполнению. В несколько маленьких шагов преодолела расстояние между ними и замерла, остановившись в паре сантиметров от него. Генрих с подозрением наблюдал за ней, но остановить не пытался. Во-первых, ее действия заинтересовали его и ему и вправду было любопытно, что же она задумала. Во-вторых, он ее не боялся — он мог убить ее в любую секунду, не прилагая особых усилий. Даже будучи безоружным, ему бы не составило труда просто задушить ее или с силой ударить головой обо что-нибудь. Той возможности, что Ида Берг убьет его в этот момент, он тоже совершенно не боялся. Под тонкой сорочкой валявшегося на полу платья не могло скрываться никакое оружие, кроме одного-единственного, которое всегда было при ней — ее красоты. А уж оно-то точно его не пугало, ведь он давно пал его жертвой. Тем временем она медленно и аккуратно расстегнула его рубашку, пуговичка за пуговичкой, а затем также медленно принялась снимать ее. Иде не хотелось показаться нетерпеливой, но руки ее как будто сами по себе принялись работать быстрее. Когда рубашка спала с его плеч, ее взгляду предстало то тело, которого она ни разу не видела. Крупные плечи, плоская грудь с редкими, едва ли заметными мелкими светлыми волосками у солнечного сплетения, подтянутый живот, от низа которого к паху уходила дорожка из чуть более темных и грубых волос. Облизнув губы, Ида настороженно поглядела на фон Оберштейна и робко провела ладонью по его груди к шее, почувствовав, как где-то внутри гулко бьется его сердце. Ида смотрела на него, оглядывала его тело, которое видела в первый раз и не могла избавиться от мысли, что он весьма красив и отлично сложен. Мерзавцам всегда везет. Она подалась к нему и поцеловала. Зажмурив глаза от страха, мысленно поражаясь своей невесть откуда взявшейся смелости, которая вытеснила прежде царствовавшее в ней презрение к немцу, Ида была осторожна и робка — тяжело было целовать плотно сомкнутые губы. Но даже он не выдержал этой пытки, и стоило его губам чуть приоткрыться, как Берг запустила руки ему в волосы и позволила себе отдаться чувствам. Притягивая его поближе к себе, она целовала его, страстно, но в то же время нежно, чувственно и в то же время осторожно. То, что произошло дальше, было слишком быстрым. Ида даже не успела заметить, как она в поцелуе невольно утягивала Генриха за собой в сторону кровати, как по пути он избавился от сапог, брюк и белья, оставив их на полу. Его движения были резкими и быстрыми, выдававшими его нетерпение, но он замер в послушном ожидании, когда уперся ногой в край кровати. Берг легким движением руки заставила его лечь боком на постель, и сама легла следом, уложив голову на его вытянутую руку. Их лица располагались напротив, и оба они смотрели в глаза друг другу, но не видели ничего, кроме желания и страха. Генрих осторожно приобнял ее той рукой, на которой она лежала, и привлек к себе, накрыв ее губы своими. Затем в поцелуе Ида опустила одну руку вниз, нашла чуть затвердевший член и пару раз провела по нему ладошкой вверх-вниз — Генрих тяжело вздохнул и судорожно выдохнул прямо ей в губы, глаза его распахнулись, и Ида заметила, как взгляд его заметно потемнел, стоило ей прикоснуться к нему. В любой другой ситуации это не сулило бы для нее ничего хорошего, но сейчас она знала, что делает все правильно. Это опасно, это рисково, и одно неверное движение может стоить ей жизни, но эти опасность и риск добавляли адреналина, повышая градус ее желания. Девушка продолжила начатое, рука ее скользила по его члену, пока фон Оберштейн рычал ей в губы, пытаясь спрятать свои стоны в поцелуе. Закинув ногу ему на бедро, Ида, придерживая его член рукой, аккуратно ввела его в себя, позволив скользнуть неглубоко, дав себе привыкнуть к нему. Обычно Генрих входил в нее почти полностью и начинал сразу же неистово вколачиваться, но сейчас она контролировала ситуацию, а потому медленно задвигала бедрами, понемногу насаживаясь на его член. Сам же Генрих зажмурил глаза и сдавленно выдохнул, откинув голову на подушку, стоило ей только коснуться себя его членом. Рука его соскользнула с ее плеча, и он пальцами вцепился в простыню, с силой сжимая тонкую ткань. Он тихо зарычал, когда она насаживалась на него, позволяя ему скользнуть чуть глубже. Положив освободившуюся руку ему на плечо, Берг чуть подтянулась вверх и нежно поцеловала немца, продолжая двигаться на нем. Впервые ей не было больно, впервые ей не хотелось кричать от его грубых и резких движений, впервые не было ощущения, что он вот-вот порвет ее. Впервые они оба испытывали от этого удовольствие. В этот момент он наконец пришел в себя. Рукой, которая лежала у нее под головой, он снова приобнял ее за плечи, придвинув к себе, а вторую положил ей на бедро и стал помогать двигаться. Он жадно целовал ее в ответ, иногда даже в шею или подбородок, гладил рукой ее по спине, по ягодицам, сжимая их пальцами, и сам двигал бедрами навстречу ей. В этом не было ничего жестокого, или животного, или яростного, как обычного бывало. Это было нежно и осторожно, это было красиво, это было приятно. Внезапно он замер, и Ида успела испугаться, но тут же почувствовала, как он обхватил ее за плечи и потянул на себя, вынуждая ее сесть на него, а сам пододвинулся под нее. Оказавшись сверху, она внимательно следила за каждым его движением, но фон Оберштейн просто жадно смотрел на ее тело и гладил руками то грудь, то живот, то бедра. Не щипал, не сжимал пальцами, а просто нежно касался, как мастер касается своей почти готовой скульптуры. Берг расценила это как капитуляцию. Полнейшую и безоговорочную капитуляцию с его стороны. Капитуляцию перед ее красотой, перед ее телом, перед ней самой. Капитуляцию перед нежностью. Когда руки его опустились вниз и огладили ее бедра еще раз, Берг накрыла его ладони своими и стала медленно двигаться, задав неспешный ритм. Потом откинулась чуть назад, упершись ладонями в постель между его ног, и сама невольно застонала от ощущения, что давал изменившийся угол проникновения — он задевал внутри нее что-то так, что было приятно. Приятно настолько, что низ живота чуть сводило, и пальцы на ногах слегка немели. Услышав ее стон — тихий, но очень красивый, — он вдруг понял, что не обязательно издеваться над ней, чтобы заставить ее издавать такие звуки. Не обязательно причинять ей боль, чтобы заставить ее расцепить зубы. Руки его непроизвольно скользили по ее телу, поглаживая мягкую кожу ног, бедер и живота. Глядя ей в глаза, подернутые дымкой наслаждения, в ее чуть пошло приоткрытые губы, фон Оберштейн опустил руку вниз по ее животу, и пальцы его замерли на островке мягких темно-рыжих волосков. Он успел лишь заметить на мгновение, как испуганно приоткрылись ее глаза, потому что спустя секунду она застонала намного громче, ощутив, как его пальцы гладят ее в самом сокровенном месте. Блаженно прикрыв глаза и закусив губу, она двигалась в такт движений его пальцев. Это уже была капитуляция с ее стороны. Вскрикнув, Ида дернулась на нем и уперлась руками немцу в грудь, пытаясь совладать с эмоциями. Генрих ощутил, как она сжала мышцы изнутри, и чуть не сошел с ума от захвативших его ощущений. У него по-настоящему захватило дыхание от неожиданной тесноты, сопровождавшейся легкой пульсацией внутри нее. Не теряя зря времени, фон Оберштейн решил воспользоваться моментом. Руки его коснулись ее лопаток и резко надавили, заставив чуть обмякшую Иду упасть вниз и прижаться к нему грудью. Затем Генрих обхватил ее за плечи, крепко прижал к себе, поцеловал, а через секунду мир для Иды совершил переворот. Вновь оказавшись под ним и вынужденно обхватив его торс ногами, она сдавленно вдохнула, чувствуя, как он продолжил двигать бедрами более часто, возвращая прежний темп. Нависая над ней на руках, локтями которых он упирался в постель по обе стороны ее головы, фон Оберштейн неистово целовал ее — ему нравилось ощущать ее сбившееся дыхание и легкие постанывания, что непроизвольно вырывались из неё. Ему нравилось, как она с силой сдавливает ноги, пытаясь прижать его ближе, как сама подаётся бёдрами ему навстречу. Ему нравились ее медные кудри, что разметались по простыне, чуть подрагивая вслед за их хозяйкой при каждом его толчке. Впервые ему не хотелось ударить ее, чтобы заставить кричать, не хотелось укусить, оставить на шее темнеющие засосы, намотать эти самые кудри на кулак. Впервые она не сопротивлялась ему, и это нравилось ему еще больше. Ида тихо застонала, прижав колени к торсу мужчины. Впервые за все время она испытала настоящее удовольствие — и душой, и телом. Если до этого ее измученный после побоев разум твердил ей, что она не может ничего испытывать к своему истязателю, что тело — лишь слабая оболочка, которую она не могла обуздать и которая так болезненно-приятно реагировала на него, — то сейчас и разум, и тело ее точно испытали удовольствие от всего, что они сделали друг с другом. А ведь всего лишь нужно было добавить немного нежности… Ида поняла, что все кончено, когда он внезапно замер в ней и с громким, чуть свистящим выдохом сквозь зубы вжался лицом в ее волосы. Неразборчиво прошептал что-то, мягко коснулся губами ее лба, продолжая все ещё находиться в ней. Она чувствовала, как он слегка подрагивает внутри неё. Когда он отстранился, Ида приподняла голову и посмотрела ему в глаза. Внутри нее будто что-то оборвалось — прежнего Генриха, почти нежного и не такого жестокого, который был с ней минуту назад, уже не было. На лице его снова невозможно было различить ни одну эмоцию, лишь презрение и хорошую скрываемую ненависть. С громким и ужасно прошлым звуком он вышел из нее и улёгся на свободную половину кровати. Несколько минут они лежали рядом, отвернувшись друг от друга, и молчали, явно не веря до конца в реальность случившегося. Обоим нравилось ощущать рядом с собой тепло чужого тела на остывающих простынях, но оба боялись себе в этом признаться. Берг мысленно отметила, что это был первый раз, когда они занимались сексом в постели. Не на его рабочем столе, не в его кабинете, не на кухне, не где-то в коридоре, а по-человечески — в обычной кровати с одеялом, сбитым в ногах, и смятыми простынями. И первый раз, когда она никак не пострадала — ни синяков, ни ссадин, ни открытых кровоточащих ран, разве что, может быть, останется едва заметный след на шее после поцелуя Генриха. Конечно же, такое ей было больше по душе, но она понимала, что такому больше не бывать. Иду мучила эта угнетающая тишина, она испугалась, что сделала только хуже, решив впервые проявить нежность, поэтому она приподнялась на локте, желая поскорее сбежать из его спальни. Но стоило ей чуть оторвать голову от подушки, как мужская рука крепко обхватила ее за плечи сзади и придвинула к его телу, не позволив ей уйти. Удивленная Ида боялась пошевелиться, прикасаясь спиной к груди Генриха почти вплотную, и не представляла, что нашло на фон Оберштейна, что он еще придумал из издевательств над ней. Почему-то ей вспомнился факт из биологии, что самки богомола откусывают своим партнерам головы после спаривания — только в их паре все было наоборот. Поэтому она напряженно выжидала, что он сейчас сотворит с ней в наказание за ее своеволие. Одна рука его робко касалась между лопатками, а вторая проскользнула под ее рукой и улеглась на груди. Пальцы Генриха замерли у нее меж грудей, мягко придерживая одну, а сам он уткнулся лицом в изгиб ее шеи и, потершись кончиком носа о кожу, оставил невесомый поцелуй на ее плече. Так Ида Берг узнала, что даже самый жестокий убийца, отъявленный садист и насильник может стать совершенно иным человеком, стоит ему познать хоть толику нежности.