Wednesday’s Child (is Full of Woe)

Уэнсдей всегда рассказывали о беременности, как о прекрасном и блаженном явлении. Вероятно, обычные люди не считали это блаженством, но Мортиша Аддамс всегда говорила об этом так, как будто это было самое лучшее и самое болезненное, что когда-либо случалось с ней. Уэнсдей Аддамс-Торп не была уверена во всем, что касается «лучшего», но то, что это было наиболее болезненным? Определенно. Она никогда в жизни не испытывала той боли, которую приносила ей беременность, или чего-то подобного. Внутри ее тела рос целый человек. Маленький паразит, живущий за счет нее. Уэнсдей и раньше видела пытки в своей жизни, но она была уверена, что ничего не может быть хуже этого. Постоянная боль в спине, тошнота, боль в ступнях и ногах, лишний вес, из-за которого ей было трудно нормально ходить… Ей приходилось часто просить Ксавье о помощи, что привело бы ее в ужас восемь лет назад. Они были вместе с ее второго семестра в Неверморе — и расставались лишь однажды (за неделю до их свадьбы Уэнсдей решила, что не может быть так привязана к мужчине до конца своей жизни. Она изменила свое мнение после того, как покинула дом на несколько часов). Они были женаты, и, естественно, все ждали от них ребенка. Именно то, что Уэнсдей никогда не планировала. Но каким-то образом она все же оказалась беременной похожим на паразита ребёнком Ксавье (ее дочерью. Ей придется привыкнуть думать о ней именно так, а не как о каком-то ужасающем, уродливом маленьком демоне), сидящем в её утробе… И она чувствовала себя странно нежно, когда задумывалась об этом. Хотя Уэнсдей была уверена, что находиться на тридцать восьмой неделе беременности в октябре, когда погода так резко меняется каждый день, было чем-то вроде чистилища , к которому она была приговорена, потому что оно было поистине адским. — Ты уверена, что я ничего не могу для тебя сделать, Венс? Ты выглядишь…, — Уэнсдей перебивает ее мужа прежде, чем он успевает закончить предложение. — Ужасно? Убого? Так, что больно смотреть?, — говорит Уэнсдей, кладя руку на свой выросший живот и чувствуя, как дочь пинается под ним. — Я хотел сказать, что измотанно, но ты также выглядишь несчастной. Я не уверен, что на это страшно или больно смотреть, я не думаю, что вы можете выглядеть иначе, чем сногсшибательно, миссис Торп., — говорит Ксавье, сидя рядом с женой на их диване и борясь с желанием обнять ее. Уэнсдей не любила прикосновения даже после четырех лет брака. И особенно во время беременности. — Аддамс-Торп, спасибо., — говорит Уэнсдей, закатывая глаза от жалкой попытки мужа флиртовать и проигнорировала его. Ну, насколько это было возможно на тридцать восьмой неделе беременности, а именно немного: — Я хочу, чтобы она ушла., — признается она, откинувшись на спинку дивана: — И я хочу никогда больше этого не чувствовать. — Я думаю, что ты прекрасно выглядишь вот так, вынашивая нашего ребенка, но я согласен. Мне не нравится видеть тебя такой несчастной. Она скоро будет здесь. Разве ты не хочешь подождать несколько дней и родить ребенка на Хэллоуин?, — Ксавье пошутил, положив руку на спинку дивана, чтобы погладить волосы Уэнсдей. — Нет., — говорит Уэнсдей холодно, хотя и тянется к прикосновениям мужа, невербально давая ему понять, что она не расстроена из-за этого: — 27 октября было бы для нее прекрасным днем ​​рождения. Почему она такая упрямая, мне совершенно непонятно. Я думаю, она дочь своего отца. — Папина дочка еще до того, как она появилась на свет., — говорит Ксавье с улыбкой на лице, наклоняясь, чтобы поцеловать жену в живот, чем зарабатывает пинок от ребенка. Хотя сердце Уэнсдей переворачивается от его действий и слов, она насмехается и фальшиво шутит. — Никогда больше не называй себя папой. Думаю, меня стошнит., — Уэнсдей говорит без едкости в своих словах: — У нее все еще нет имени. — Я думал, мы договорились о Луне., — говорит Ксавье, садясь и глядя на свою жену. У них было несколько продолжительных разговоров об имени их дочери, но Уэнсдей всегда была очень придирчивой. Никакое имя, которое Ксавье мог найти или придумать, не подходило. Луна, похоже, нравилась им обоим, но Уэнсдей все еще не соглашалась на нее. — Это не ее имя., — говорит Уэнсдей, как будто это самая очевидная вещь в мире: — Кроме того, это предсказуемо. Ребенок Аддамс с именем, вдохновленным тьмой и ночью? Самая очевидная вещь в мире. Это не ее имя. — Технически, она ребенок Торпа., — начинает Ксавье, вызывая немедленное закатывание глаз своей жены: — И я не думаю, что Луна такая предсказуемая, дорогая. Мне кажется, это отличное имя. — Мне нужно увидеть ее лицо, прежде чем я назову ее имя. Нелепо давать кому-то имя еще до того, как вы узнаете, что это за личность., — признается наконец Уэнсдей, заставляя Ксавье улыбнуться своей жене: — Чему ты улыбаешься? — Я просто люблю тебя, Уэнсдей. Вот и все., — говорит Ксавье, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в лоб. Уэнсдей позволяет. Может быть, материнство не так уж и плохо. У меня есть он, позволяет она себе думать. Она думает, что, возможно, он станет замечательным отцом. (И он думает, что она будет замечательной матерью. Но она это знает.)