Wednesday’s Child (is Full of Woe)

Ксавье и Уэнсдей узнали, что 27 октября не лучший день рождения для их дочери. Но 30 октября было. Малышка Торп родилась вовремя, по словам доктора, это были самые спокойные роды, которые она когда-либо видела в своей карьере. Уэнсдей обладала исключительно высоким болевым порогом, и она даже не прослезилась. Самым громким, что она когда-либо слышала, был особенно сильный толчок, который вытащил ее дочь. И это был прекрасный момент для Уэнсдей. Там были все, кого она хотела видеть. Энид, Ксавье и ее мать. Не лучшие три гостя, чтобы родить нормального человека, но для Уэнсдей? Они были идеальными. Ее мать была… Ну, сама собой. Она не была особенно полезной, но Уэнсдей все еще хотела, чтобы она была там. Ксавье, как всегда, был отличным мужем. Держит ее за руку и дает ей пространство, когда она в этом нуждается. Напоминая ей, что после этого ей больше никогда не придется быть беременной. Уэнсдей никогда не призналась бы в этом своему мужу, но уровень его внимательности был тем, что она всегда находила привлекательным, и он только увеличился, когда она забеременела. Энид была столь же услужлива, приносила кубики льда и отвлекала Уэнсдей всякий раз, когда ей это было нужно. Отличная лучшая подруга, как всегда. Энид была действительно замечательным человеком, чего Уэнсдей никогда бы не признала. Но эмоции от беременности и рождения дочери заставили ее чувствовать! Уэнсдей всегда испытывала отвращение к тому, как молодые родители говорили о своих детях, как будто они были самыми прекрасными созданиями, которые они когда-либо видели, но ее девочка полностью изменила её взгляды. Ее ребенок вышел с писком. Не кричала, не плакала, только пищала. Она была тихой малышкой, прожила почти шесть часов и только два раза плакала. И она была идеальной. Чем больше Уэнсдей смотрела на нее, тем более совершенной она казалась ей. Логически она знала, что ни один человек не может быть совершенным. Ее муж был самой близкой к совершенству вещью, которую она когда-либо видела, но не совершенство целиком. Он был идеальным для нее, а не для кого-либо еще. Но малышка на её руках, весом 6 фунтов и 11 унций с копной густых черных волос была чертовски близко. И она знала, что Ксавье согласится с этим. Всякий раз, когда Уэнсдей не смотрела на ребенка, она наблюдала за своим мужем и за тем, как он смотрел на их дочь. Его глаза смягчились, и он был очень эмоционален в течение шести часов после ее рождения. Ксавье определенно не был грубым или жестоким человеком, но она никогда не видела его таким нежным с чем-то. Это было потрясающе. Энид и ее мать некоторое время отсутствовали — ее лучшая подруга хотела сообщить своему мужу о состоянии ребенка, а ее мать хотела сделать то же самое для своей семьи. Итак, около тридцати минут были только Ксавье, Уэнсдей и ребенок. Это было самое близкое, что Уэнсдей когда-либо чувствовала к тому, что она лучше всего могла бы назвать счастьем. — Она уже назвала тебе свое имя?, — говорит Ксавье, сидя рядом со своей женой на ее больничной койке и наблюдая, как она держит их ребенка с нежностью, с которой он никогда раньше не видел свою жену. Уэнсдей улыбается. Настоящей, искренней улыбкой. Не той страшной подделкой, которую она пытается использовать, когда люди просят ее улыбнуться. — Думаю да., — говорит Уэнсдей: — Кажется, ее зовут Эммелин., — Ксавьер мягко улыбается своей жене, а затем их дочери. — Я никогда раньше не слышал этого имени. Оно прекрасно., — спрашивает Ксавье, изо всех сил стараясь снова не поддаться эмоциям, чтобы не расстроить Уэнсдей. — Что оно означает? — Всё. Оно универсально. Потому что она делает нас собою., — говорит Уэнсдей, поглаживая темные волосы дочери: — Не так ли, Эммелин? Эммелин Клэр Торп. Клэр от Энид Синклер. — Это лучше, чем Луна., — говорит Ксавье, наклоняясь, чтобы поцеловать свою новорожденную дочь в лоб, а затем снова садится рядом с женой: — Эммелин. Эмма… Эмми. Я буду звать тебя Эмми., — когда Ксавье разговаривает со своей дочерью, она открывает глаза и смотрит на своих родителей. — Ты похожа на меня., — шепчет Уэнсдей своему ребенку. Ее Эммелин: — Я… я люблю тебя. Я люблю тебя, Эммелин. Мне нужно говорить об этом намного больше, да?, — говорит она, глядя на своего мужа, который смотрит на нее широко раскрытыми глазами: — Мне жаль, что мне трудно выразить тебе свои эмоции, Ксавье. Я буду лучше в этом. Не только для нее, но и для тебя тоже., — Ксавье быстро целует губы жены и через мгновение отстраняется. — Я люблю тебя больше, чем, я думаю, ты когда-либо могла представить., — тихо говорит Ксавье, не сводя глаз со своей жены, а затем глядя на их дочь, которая снова закрыла глаза. — Я знаю. Я чувствую к тебе то же самое., — говорит она, кладя голову на плечо Ксавье и дыша ему в шею: — Мне скоро нужно ее покормить. Но я хочу остаться с тобой прямо сейчас. — Я никуда не собираюсь., — шепчет он, прижимаясь губами к волосам жены. Примерно через пять минут он замечает, что она спит, и осторожно берет Эмми из ее рук, кладя ребенка в свою свободную руку: — Я мог бы просто смотреть на тебя вечно., — шепчет Ксавье девочке на руках. Эммелин открывает глаза, глядя на отца. Он смотрит на Уэнсдей, чтобы убедиться, что она все еще спит, и как только он убеждается в этом, продолжает разговаривать со своей дочерью. — Я знаю, что ты не можешь меня понять. Это нормально. Но у меня просто есть кое-что, что я хочу тебе сказать., — начинает Ксавье, глядя в потолок, на свою жену, а затем снова на своего ребенка, — Буду честен. Я понятия не имею, как быть отцом. Твой дедушка Гомес научил меня многому, но парень, который меня воспитал, уж точно нет. Я прочитал все книги и прошел все курсы для родителей, но до сих пор не знаю, что делаю. Но я думаю, что это нормально., — говорит он, его голос дрожит. Уэнсдей просыпается, когда слышит, как ее муж начинает плакать, и решает дать ему закончить свою короткую речь: — Иногда мы ошибаемся. Но я люблю тебя больше, чем ты можешь себе представить. И мы справимся с этим вместе, даже если я действительно не знаю, что делаю., — в комнате тихо, если не считать тихого шёпота Ксавье. Уэнсдей целует мужа в щеку, садясь: — Как много из этого ты слышала? — Почти все., — говорит Уэнсдей. В один момент она тянется, чтобы вытереть слезы на его лице: — Ты знаешь, у меня никогда не было бы ребенка от тебя, если бы я не думала, что ты подходящий отец., — говорит она, избегая зрительного контакта: — Я невероятно осуждающий и критически настроенный человек. — Это шокирует., — говорит Ксавье, не совсем понимая, к чему она клонит, но делает такое лицо, которое дает ей сигнал продолжать говорить. — Я знаю. Даже будучи такой, какая я есть, я никогда не ставила под сомнение твою способность быть отцом. Я не сомневаюсь, что у тебя все получится., — говорит Уэнсдей, на мгновение глядя в глаза Ксавье: — Кто-то должен быть чутким родителем., — Ксавьер смеется над ее заявлением, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в висок. — О, пожалуйста, Аддамс. Она плакала только дважды, и оба раза я видел, как твои глаза наполнились слезами. Ты можешь одурачить других людей, но я знаю, что в глубине души ты просто очень чувственная., — говорит он, беря ее за подбородок и целуя, прежде чем она успевает не согласиться с его заявлением. И в глубине души Уэнсдей знала, что Ксавье был частично прав. Она не назвала бы себя мягкотелкой, но для Эммелин? Хорошо. Она догадывается, что назвала бы себя мягкотелкой. Но только для нее. И, может быть, Ксавье. И Энид. Я стала мягкой, думает Уэнсдей, отстраняясь. Она думает, что это может быть не самое худшее в мире.