Власть - Учихам! Мир - Конохе! Пенсия - Хирузену!

***

      Он бежал по крышам наперекор холодному ветру. Суровая наружность юноши, но истерзанное сознание мальчонки, плаксивого сыночка. Ругал себя за трусость, забывая о том, что пойти против всех соратников — смело. Корил себя за бездействие, пренебрегая тем, что предстоящие переговоры потребуют колоссальных усилий. Злился на Данзо, не замечая, что сам сотворил брешь в броне. Язык жгло, печать еще не успела остыть, поэтому прижимал его к небу, дабы унять покалывание. Итачи не хотел думать ни о чем, кроме как о возвращении Изуми в отчий дом. Все померкло на фоне угрозы для возлюбленной. Былые проблемы перестали казаться таковыми. Плевать на счастливую личную жизнь, плевать на жену в лице Асэми, плевать на реакцию Шисуи, плевать на Какаши, Джирайю, Хиаши и всех прочих.       «Только б спасти!» — восклицал внутренний голос.       Он тужился в попытках сформулировать хоть какие-нибудь весомые аргументы для предстоящей беседы с отцом, но все тщетно. Как можно остановить то, что почти дошло до стадии финальной подписи? Просто выкрасть документы? Убрать свидетелей? В том числе и ото-сана?       «Только б до этого не дошло!» — молился Итачи.       Он бежал по крышам наперекор холодному ветру, глаза нещадно резало, а по щекам текла кровь. Ощущая силу физическую, не чувствовалась сила духовная. Если уж ситуация достигнет апогея отчаяния, то у него появился весомый инструмент для боевого решения вопроса.       Учиха спрыгнул на площадь у резиденции. Снующие прохожие оторопели от увиденного и отбежали прочь. Итачи поднялся с колен и носом уткнулся в материнскую грудь. Микото тут же обвила отпрыска руками и прижала покрепче, чтобы спрятать его лицо от соглядатаев. Юноша обмяк в объятиях, но не плакал, ибо попросту не осталось на то слез. — Я… — дрожащим голосом зашептала мать, поглаживая макушку первенца, — устала переживать. Без сна, без пищи, без покоя один бесконечно долгий день. Неужели глаза не обманывают, это ты! — всхлипнула она и прижалась щекой к голове. — Живой! — сердце бешено заколотилось. Учиха слушал сбивчивое дыхание и медленно убаюкивался. — Изуми… — тихо отозвался он. — Бедная девочка, — охнула Микото, догадавшись обо всем. Она достала из сумочки платок и стерла кровь с лица Итачи, тот виновато потупил глаза на землю. Желание обо всем рассказать и на веки остаться немым боролись с одинаковой силой. Он то приоткрывал рот, дабы с уст слетели слова, то удрученно вздыхал и прикусывал губу. Матушка не давила, лишь молча наблюдала за внутренней коллизией, затем похлопала по плечу и направилась в резиденцию.       Она осталась сидеть в коридоре на кресле в то время, когда Итачи с поклоном предстал пред Фугаку.       К счастью, в кабинете были только отец и сын. Фугаку выскочил из-за стола и подбежал к Итачи, смерив обеспокоенным взглядом. Юноша не решался посмотреть на Хокаге, поднялся на ноги с опущенной головой. — Что стряслось? — занервничал Фугаку, схватив Итачи за плечи. — Изуми, — вновь прошептал он, зажмурившись.       Отец испугался, что сын обо всем узнал, и побледнел в мгновение. На висках выступил пот, а руки охладели. — Я уже послал за ней Какаши, — попытался оправдаться он.       Итачи нахмурился и недоуменно посмотрел исподлобья на него: — Зачем? Куда? — меж ними возникла пауза. — В Корень? — Причем здесь Корень? — аккуратно уточнил Фугаку, чуть сгорбившись над сыном. — Она в Не в плену у Данзо, — скорбно прикрыл веки и высунул язык, на котором рисовалась черная метка. У Хокаге закололо бок, он схватился за него и чуть скрючился. — Черт! Сукин пес… — хрипел он и попятился на тахту. Подпер спиной стену, достал из-за жилета портсигар и закурил. — Как я сразу не понял? — в дымке сверкали два ошарашенных глаза, смотрящих будто в пустоту. — Ты знал, что Изуми в беде, но за столько дней не сказал мне об этом? — не верил собственным ушам Итачи. Он покосился на отца и с нетерпением ждал ответа. Но тот лишь затянулся что было сил и закашлялся. — Я не знал, что она у Данзо, — сипло отозвался Хокаге между удушающими приступами. Его лицо покраснело, на лбу показались вены, но подошла очередь и второй сигареты.       «Как он мог?» — екнуло в груди у юноши. Поморщился от обиды, сжал кулаки от боли. Глаза уже горели от едкого дыма, но взгляд не отрывался от отца. Он лелеял крохотную надежду, что найдет понимание у родителей, и предполагал, что Изуми им сколь-нибудь дорога, ото-сан пренебрег ей, его чувствами ради победы в политической партии.       «Он знал, что я не смогу сидеть в стороне, если узнаю, что Изуми в беде. И специально не стал беспокоить, чтобы я остался не у дел и ничего не испортил», — медленно, но верно закипал от гнева Итачи. Кому в этом мире можно доверять, если не своим родным? Юноша переступил через принципы, открылся ему однажды, а отец не решился отплатить той же монетой. — Уничтожь все документы, — зло зашипел Итачи, багровея, под стать Фугаку. Последний скрестил руки на груди и отрицательно покачал головой.       Сын подошел ближе и повторил требование опять, на что отец строго отрезал: — Исключено, — брови взмыли вверх, а ноздри надулись.       Юноша кожей чувствовал его раздражение. Крайняя неприязнь стала взаимной. Он сжал кулаки и оскалился, что аж зубы заскрежетали. Мангеке шаринганы загорелись одновременно. Итачи лишь больше разгневался, а Фугаку обомлел и размяк на сидении. — Когда? — с откровенным шоком спросил он. — Едва увидел измученную Изуми, — рыкнул Итачи. — Сын… — тихо слетело с уст отца, — мой первенец, — с толикой гордости прибавил он, — мне жаль, но уже поздно, — и вновь покачал головой. Хокаге смотрел так пронзительно, с искренним сожалением, но молчал ввиду собственного бессилия. Лишь развел руками в стороны. — Уже все решено, — твердо стоял на своем Итачи, не источая и толики сочувствия. Он переживал лишь об Изуми, больше ни о ком. Все равно, как будет выглядеть в глазах всей Конохи Хокаге после принятых решений, как на предстоящее отреагируют соратники. В сознании застыла картина окровавленных локтей, кляпа во рту, тщетных судорог и немых стенаний. — Ты уничтожишь весь компромат. Отправишь в отставку Какаши. Подпишешь приказ о слиянии АНБУ с Корнем под руководством Данзо, — медленно, но решительно перечислял юноша. — Ты совсем из ума выжил? — оторопел от услышанного Фугаку и чуть подался вперед, взяв колени в ладони. — Проще сразу всем вместе проследовать на эшафот! — чуть громче добавил он. — Этого я не допущу! — отчеканил Итачи. — У тебя клеймо Не! — рявкнул отец и вскочил с тахты, прижавшись вплотную к отпрыску. — Ты уже сдался, а у нас еще есть шанс! — словно по слогам шипел он. — Хватит! — воскликнула Микото, секунду назад вбежавшая в кабинет. — Именно этого он и добивается! Данзо хочет рассорить всех нас! — она пыталась выступить голосом благоразумия. Сердце разрывалось от зрелища, где самые дорогие ей люди готовы были вцепиться друг другу в глотки. Учихи покосились на госпожу мертвенными взглядами. — Итачи! — строго скомандовала она. — Оставь нас одних. Подожди в коридоре, — сын замешкался, не понимая, как лучше поступить: подчиниться или продолжить гнуть свою линию. — Верь мне, — жалобно взмолилась мать, и он сдался.       Когда дверь за ним закрылась, то Микото взяла за руку мужа, проводила того до дивана, присела рядом и стала еле уловимо нашептывать, как бы успокаивая: — Тише-тише, выдыхай, — и нежно поглаживала по спине. — Он любит ее всем сердцем, неужели не видно? А ты бы не так ради меня поступил? — каверзные вопросы заранее парировали любые аргументы, поэтому Хокаге ничего не оставалось, как молча кивать. — То-то же. Все его поступки закономерны. И мы не имеем права отказать, — Фугаку встрепенулся от возмущения. — Ты тоже не так давно пошел на сделку с Данзо, — напомнила ему жена, — причем не спрашивая остальных. А предметом вашей сделки стал Итачи, но он с тобой не торговался, а сразу подчинился, не так ли? — Все так, — устало выдохнул Учиха и спрятал лицо в ладони. — Он всего лишь пошел по твоим стопам. Сам принял решение, сам заключил сделку и теперь просит у тебя понимания! — на последнем слове Микото чуть вздрогнула, боясь расплакаться. — Сын своего отца. Единственное, что мы сейчас можем, так это потребовать от Данзо гарантий соблюдения договора. Лучше потрать свои драгоценные силы на это, — она поднялась и подошла к столу. — А документы я пока сама сожгу, — отвлеченно пролепетала госпожа.       Фугаку был беспомощен пред супругой. Он знал ее как никто другой. Женщина той натуры, что долго запрягает, но быстро едет. И раз уж вклинилась в конфликт, то вывести с поля брани не представляется возможным. Каков глава семьи, если использует в отношении жены физическое принуждение? А это был единственный способ сопротивления.       «Микото что-то задумала», — догадался Хокаге, и был чертовски прав в своем предположении.       Итачи не подслушивал родительскую беседу, как это сделала бы его матушка. Он доверился и смирно ждал решения в коридоре. Стрелки часов назойливо отбивали спешный ритм. Волнение за цейтнот подогревалось переживанием за неизвестность будущего. Юноша откинулся на стену, вскинул голову вверх, прикрыл веки и принялся шепотом считать секунды в такт часам. Стук дерева о дерево — сандалии соприкасались с паркетом. Ему не нужно был открывать глаз, чтоб понять, что в сторону кабинета брел Джирайя. А саннину не нужно было вести допрос, чтоб понять, что их план провалился. Он глубоко вздохнул, только завидев дрожащего от нервов Учиху, сел напротив и вежливо попросил: — Покажи язык, — Итачи вновь продемонстрировал печать. — Болит? — юноша кивнул. — Привыкай, теперь Данзо будет тебе не поперек глотки, а вечной в ней, — пробурчал Джирайя под нос, подошел к кабинету и замер у закрытой двери. — Знаешь, если вам потребуются гарантии от Данзо, то есть один способ получить их не на словах, — он говорил спиной, не поворачиваясь. Учиха с интересом прищурился. — Контракт со зверем призыва напоминает фууиндзюцу. Кровь при смешении с чакрой в сочетании с определенными символами скрепляет живые объекты долговыми обязательствами. Зверь не может не прийти на зов хозяина техники, даже если он против. Так и вы можете немного поменять символы и добавить тем самым определенные условия. Это палка о двух концах: вы не предадите друг друга, но если решите воспротивиться договору, то первый, кто нарушит сделку — умрет. Шимура знает об этом способе. Просто потребуй от него контракт — и он согласится. — Спасибо, — еле слышно, но с предельной искренностью поблагодарил Итачи. — Да уж, — фыркнул Джирайя, — вам спасибо за веселые деньки… и за опекунство, — он побрел в сторону выхода. — К твоему сведению, я — дерьмовый попечитель, — бросил напоследок саннин.

***

      Джирайя плелся по центральной улице медленно, слегка пошатываясь. Равновесие нарушало разочарование. Едва он поступился с принципом невмешательства, что чтил всю жизнь, судьба указала ему на законное место пассивного наблюдателя. Так было, есть и будет всегда. Осмелел и признался в чувствах Цуне — она высмеяла и надменно отвергла, заводя романы с многочисленными кавалерами прям под носом. Проявил сочувствие и взял опеку над тремя сиротками во время войны — не вынес груза ответственности и покинул их. Пренебрег протоколом и попытался вернуть Орочимару в деревню — пострадал в битве и был освистан политической верхушкой. Взял в ученики Минато — тот вскоре погиб при обороне Конохи. Дал обещание следить за крестником, как за родным сыном, но вновь сбежал в поисках вдохновения. Он считал себя ужасным человеком и искренне раскаивался за действие и бездействие. И вот, казалось бы, ему выпал шанс смыть с себя все грехи, стать героем, заслужить прощение у совести, но все стало пеплом. Теперь саннин остался в противном месте с ворохом неприятных хлопот.       «Воспитание мальчонки не воспоют в легендах», — удрученно повторял про себя Джирайя.       Он отправил жабу Какаши с вестью о том, что пора возвращаться домой, и выступил в путь, намереваясь встретить того в Танзаку и пропустить с десяток рюмок саке. Наруто побудет один пару дней — сироте не привыкать. А саннин тем временем утолит нужду в депрессивной компании. Хатаке был самым подходящим на эту роль — вечно отрешенный и угрюмый, необщительный и сам себе на уме. Джирайя планировал хорошенько надраться, выплеснуть младшему товарищу все, как на духу, и о Наруто, и о Цуне, и о Конохе в целом. Какаши не станет судить, по крайней мере, вслух. Глядишь, тоже чем-нибудь поделится.       «Решено», — умозаключил саннин, вглядываясь в Главные ворота. Зашел домой, переоделся в дорогу и выступил в путь.       Он шел неспешным прогулочным шагом, всматриваясь в округу, нарочито пытаясь отыскать красоту в опостылевших лесах. Бесконечная зелень сгнила в земле из-за смены сезона, оголив многочисленные ветви. Трели зимующих птиц больше раздражали, чем радовали.       «А скоро еще и снег выпадет», — удрученно мелькнуло в мыслях Джирайи. Он посмотрел на пасмурное небо и поморщился от недовольства, натянул капюшон плаща на голову и ускорил темп.       К вечеру его встретил вечно бодрствующий Танзаку. Огни сверкали на километры по всей округе. Повсюду стоял гул: какофония из различной музыки, мелодий игровых автоматов, смеха и криков, бренчания бьющейся посуды, сочного чавканья. Саннин оживился в секунду, уже пустил слюни, представив многочисленные яства, расслабился в ожидании приятного опьянения, возбудился, помечтав о нескольких девицах в своей постели сегодняшней ночью. Он жадно потер ладони и рванул в город.       Какаши ждал его в рюмочной за столом в углу за ширмой. Джирайя стянул с себя плащ с шарфом и плюхнулся на стул. — Добрый вечер, — равнодушно отозвался Хатаке, закинув ногу на ногу. — Добрый-добрый, — растянулся в улыбке саннин, довольно озираясь на официантку, приближающуюся к ним. Гости выглядели вполне прилично, поэтому она улыбнулась, рассчитывая на щедрые чаевые. — Дайте угадаю, — картинно призадумался Джирайя, — вас зовут… Нет, погодите, Джин! — и подмигнул ей. Девушка неумело сделала вид, что оценила юмор, ибо имя было вышито на фартуке. — Сразу же четыре рюмки саке и все закуски, что есть у вас в заведении! Сегодня мы гуляем! — А вам? — Джин вежливо обратилась к Хатаке. — Мой друг все сделал за меня, — спокойно ответил он.       Официантка ушла на кухню, чтобы передать заказ, а саннин смотрел вслед, сворачивая шею, затем повернулся к товарищу и недовольно буркнул: — Эх, где моя молодость и ослепительная красота? Ты даже бровью не повел, а девушка уже готова пообщаться с тобой! — Вы приукрашиваете, — отмахнулся Какаши и чуть покраснел из-за неловкого комплимента. — Точно тебе говорю, — продолжал Джирайя. — Я опытен в любовных делах. — Я не смею с вами спорить, — отозвался Хатаке, желая окончить неуместный разговор. — Лучше расскажите, что стряслось в Конохе?       Саннин закатил глаза, устало вздохнул и погрустнел, но все же принялся докладывать. Меж повествования им подали саке. Они опустошали рюмки за секунду. А после пятой вышли на свежий воздух, чтобы покурить. Вредная привычка не была частью их повседневности, как у Хирузена, Асумы или Фугаку. Им всего лишь хотелось забыться после неутешительных новостей. Дым смешивался с паром, исходящим изо рта в холодное пространство, и улетучивался ввысь. Звезд не было видно за огнем уличных фонарей. В общем шуме можно было говорить откровенно: — Нас кинули, как детей малых, — скорбно констатировал Джирайя, сжав в зубах сигарету. — Не думаю, что они сделали это намеренно, — пожал плечами Хатаке, выдыхая дым. Он чуть опустил маску, ибо знал, что в городе вечного пира до него никому не было дела. — Какая к черту разница! — рявкнул саннин и бросил тлеющий бычок под ноги. — Я мог бы путешествовать по всему миру. Черпать вдохновение для романов. Играть в азартные игры, ввязываться в пьяные драки. В конце концов, познать разных женщин — аристократок, островитянок, молодых и взрослых, а может и всех разом, — ухмыльнулся он. — Вместо этого буду сидеть в Конохе, что засыпает с закатом, читать школьные учебники сопляку и следить за тем, чтоб он съел весь завтрак. Дрянь! — сплюнул он. — А все потому, что один подросток решил, что его одноклассница — это любовь всей жизни. Хотя, помяни мое слово, вскоре либо она станет ему неинтересна, потому что он смазливый и из хорошей семьи, либо ее охмурит хлопец покруче. Приедет какой-нибудь племянничек Даймё, так же встретит на улице, кровь в штанах заиграет — и засверкает вечная любовь пятками! — Ну-у, — протянул Какаши, надел маску и сунул руки в карманы, — не все так неудачливы в любви, как мы с вами. — Ой! — скривился Джирайя, повернувшись к собеседнику. — Это все детские сказки! Даже вечная любовь ничего не гарантирует. Вот посмотри на нас с Цуне. Я с юности влюблен в нее, но это же мне не мешает каждую ночь признаваться в любви новой женщине? — Не преувеличивайте! — чуть усмехнулся Хатаке и зашел внутрь.       Они больше не обсуждали политическую жизнь Конохи, ибо не желали и дальше упиваться унынием. Хотя каждый про себя искренне переживал за произошедшее и страшился будущего. Они больше пили, чем ели, поэтому быстро охмелели. Саннин подсел поближе к товарищу и пустил скупую слезу, вспоминая, как того в прошлом неоднократно отвергала Цуне. Заторможенный от алкоголя Какаши понимающе кивал невпопад, а затем промычал что-то про Рин, но Джирайя ничего не понял. Обольщение Джин не увенчалось успехом, даже несмотря на щедрые чаевые. Девушка отвесила пощечину на непристойное предложение и с криком выпроводила пьянчуг из рюмочной. Товарищи побрели к стриптиз-бару, устроились в кабинке. Саннин осыпал едва совершеннолетних девушек деньгами, дабы увидеть их прелести. Хатаке нехотя наблюдал за всем со стороны, и когда дамы решили обласкать и его, то обнаружили, что тот попросту уснул. Музыка заглушала храп, поэтому и Джирайя не сразу опомнился. Возбуждение улетучилось. Ему пришлось взвалить на себя Хатаке и искать гостиницу.

***

      «Все самое страшное позади».       Лунный свет бликами сквозь тучи освещал пустую улицу. Коноха погрузилась в глубокий сон. Ветер выл подобно волку, сковывая в лапах холода кости. Но прижимая любимую к груди, Итачи не нужно было греться. Он медленно перебирал ногами, не отрывая взгляда от спящей Изуми. Опухшее от слез лицо сейчас казалось безмятежно-умиротворенным. Из приоткрытого рта сочились клубочки пара, а щеки покраснели в ответ на наступающую зиму. Юноша укутал девушку в шерстяное одеяло, что сдерживало тепло внутри. Ему казалось, что ею невозможно налюбоваться. Фокусируясь на пушистых бровях, длинных ресницах, вздернутом кончике носа и озорной родинке, он старался не замечать ссадин и синяков.       «Все самое страшное позади», — успокаивало нутро.       Коленки подрагивали то ли от холода, то ли от нервов, дыхание оставалось сбивчивым, сердце еще не восстановило здоровый ритм, а тугой ком царапал горло, но на душе потихоньку становилось спокойнее.       Разум предпочел сразу предать забвению события прошедшего дня: получение тревожной весточки, печать, торги с отцом и заключение сделки, скрепленной кровью, чакрой и фууиндзюцу. Данзо неохотно пошел на это, но боясь переусердствовать с условиями, предпочел уступить и дать гарантии. Теперь все участники коалиции оставались в безопасности от потенциальной физической расправы. Прекратить действие техники мог только искусный мастер фууиндзюцу, вроде Мито Узумаки, но таковых не осталось на всем белом свете, к печали или радости самого Итачи.       Возвращать Изуми в текущем состоянии в отчий дом — безумие. Ей нужно время на восстановление. Поэтому он двигался в сторону собственного дома, где их уже ждала матушка. Микото, сидящая на пороге, старалась подавить эмоции, дабы не нагнетать атмосферу. Она молча встретила сына с желанной невесткой, проводила до комнаты, где уже было заправлено свежее постельное белье, у подушки лежала чистая сорочка, а на полу у кровати оставлен спальный мешок. Конечно, госпожа понимала, что в эту ночь Итачи не выпустит из рук Изуми, она лишь формально позаботилась о благопристойности семьи.       Юноша аккуратно переодел девушку, мирно сопящую под воздействием гендзюцу, сам облачился в пижаму, лег в постель и вновь прижал к себе возлюбленную. Нос зарылся в волосы на макушке, вкушая запах крови, пороха, металла и чего-то еле уловимо приятного, словно сладости самой кожи. Так мог пахнуть только дорогой сердцу человек. От наволочки веяло лавандой, что напоминало о детстве, ведь матушка предпочитала именно этот аромат. Веки слипались, тело обмякло, сознание теряло связь с реальностью, желая погрузиться в сон. Но пальцы будто сами по себе продолжали гладить бархатные щеки. Итачи наслаждался близостью до рассвета, пока сам не отправился в мир грез. В поместье Учих стояла мертвенная тишина. Саске находился у Хиаши, Фугаку остался в резиденции. Микото же пробудилась лишь к обеду, на цыпочках проследовала ванную, стараясь не тревожить юнцов, а оттуда на кухню, желая выпить чашечку кофе, коим баловалась изредка, когда нервы работали на пределе. Госпожа накинула не плечи плед, обвила горячую чашку ладонями и вышла во внутренний сад, уж полысевший. Фруктовые ноты вкупе с легкой горчинкой осели на корне языка. Ноздри жадно глотали свежесть поздней осени. Вороны отдаленно каркали высоко в небе, тем самым приятно лаская слух. Микото прикрыла веки и стала обдумывать слова, которые предстоит сказать Хиаши, чтобы не допустить разлад меж кланами. Будучи чопорно-галантным, он не посмеет отмахнуться от нее, ему придется выслушать речь госпожи от начала и до конца. Подходящим предлогом может стать визит к Саске, в таком случае, получится задержаться и остаться на ужин, а за трапезой и побеседовать о насущном. Микото решила заранее перебрать фамильные драгоценности, и, уже выделив часть, передать их Ханаби в знак добрых намерений и незыблемости планов насчет династического брака. Несомненно, Хьюга оценит данный жест и смягчится от того, что его дочь до официальных церемоний воспринимается частью клана Учиха.       «Боги праведные, дайте мне сил! Помогите уберечь от напастей родных!» — взмолилась она.       Тем временем Изуми начала приходить в себя. Первое, что она почувствовала, боль, распростершуюся во всем теле: голове, горле, ключицах, позвоночнике, запястьях, лодыжках. Не открывая глаз, она пошарила пальцами по постели и кончиками наткнулась рельеф чужих ребер, а затем и ощутила тепло объятий.       «Итачи», — маленькая слезинка скатилась на висок.       События последних нескольких недель слились в мутную субстанцию. Отрывистые воспоминания о задании, засаде, пытках не поддавались упорядочиванию. Хотелось бы думать, что все они — часть ночного кошмара. Но как только она увидела кровоподтеки на руках, то с ужасом поняла, что образы туманного сознания — вовсе не сон. Изуми поежилась, тем самым разбудив Итачи, что тут же распахнул веки и ошарашенно уставился в ответ. Она смотрела на него испуганно, а он с некоторым укором. Через секунду Учиха отошел от дремы и пылко поцеловал возлюбленную. Та не смела шевелиться, от счастья слезы хлынули рекой. Ладони вцепились в лица, утоляя нужду в физической близости. Уставшие и истерзанные они слились губами, желая удостовериться, что все муки в прошлом. Изуми уткнулась носом в шею и тихо плакала, постепенно успокаиваясь от нежных поглаживающих прикосновений. — Прости… прости… — еле слышно шептала она, оправдываясь за решение отправиться на миссию, на что Итачи лишь прижимал ее покрепче. — Что ты ему пообещал?       Учиха не хотел признаваться, дабы сильнее не ранить любимую, но истинна станет известна в ближайшие дни, поэтому после короткой паузы и с горечью на устах все же пришлось ответить: — Себя в полное распоряжение — со всеми вытекающими, — и зажмурился. Изуми свернулась комочком и вновь стала извиняться. В действительности сожаление не имело никакого смысла, ибо он не таил обиды и не искал виноватых, радуясь тому, что дама сердца жива, здорова и лежала подле груди. — Я даже не подозревал, что я так сильно тебя люблю, — честно признался Итачи и прижался щекой к затылку. — Итачи, — всхлипнула она, — просто знай, что я тоже готова ради тебя на все! Мира без тебя для меня не существует!       Они пролежали в постели до самого вечера, пока Изуми не утихомирила дух. Микото тактично ушла из дома под предлогом необходимости доставить ужин в кабинет Хокаге, оставив записку на столе с примечанием, что пробудет у Фугаку до утра, оттуда отправится по хозяйственным делам, а после на выходных погостит у Хиаши. В действительности, она специально придумала предлоги, чтобы не быть свидетельницей порочной любовной связи. Ей было крайне неловко принимать у себя подругу отпрыска.       Итачи с Изуми приняли ванную. Юноша помог девушке смыть с себя засохшую кровь и обработать раны. В момент, когда он наносил специальную мазь на синяк под лопаткой, то неосознанно задумался над тем, чем себя в это время занимали соратники по коалиции. Предположив, что Какаши с Джирайей нашли компанию друг в друге, что Хирузен наверняка курил, обучая игре в карты Конохомару, Хиаши командовал прислугой, отец сетовал на жизнь за трапезой матушке, а Шисуи… И сердце екнуло. Итачи застыл на мгновение.       «Остался у Хьюг или отправился домой?» — озадачился Учиха, но заметив настороженность Изуми, решил отогнать неприятные мысли и помог любимой одеться.       Они всласть налакомились ужином, что приготовила Микото, затем устроились в гостиной на диване напротив телевизора, представляя, что проживают день супружеской пары. Изуми вскоре взбодрилась и даже стала звонко смеяться над нелепыми сценами фильма, на что Итачи лишь улыбался в ответ. Он наматывал на указательный палец длинные каштановые волосы, когда в дверь громко постучали.       У Учихи сперло дыхание. Он оставил возлюбленную в гостиной, плотно закрыв туда седзи, пошел в прихожую, где его уже дал Шисуи. Товарищ смотрел холодно. Итачи кивнул в сторону лестницы, они поднялись наверх и уединились в спальне.       Шисуи молча сел на край кровати. Сомкнул ладони в замок, локтями оперся на колени и опустил голову вниз. Итачи вновь занервничал, не зная, с чего начать разговор. Он приземлился рядом, но отвернулся в сторону и тяжело вздохнул.       «У меня не оставалось другого выбора», — мысленно констатировал младший.       «Понимаю, но не хочу принимать», — отозвался старший. — Сукин сын! — выругался Шисуи. — Неужели нельзя было отступить, сообщить обо всем мне? Мы бы что-нибудь придумали! — Я действовал по обстоятельствам, как и договаривались, — нехотя оправдывался Итачи, глядя в стену. — Черт! — тщетно боролся с гневом Шисуи, сжав кулаки. — Опять секреты! Опять ты сам все решаешь! Черт! — он оскалился, но тут же тряхнул головой, дабы усмирить пыл. — Можно было хотя бы из мнимого уважения меня в известность поставить! — У меня нет от тебя никаких секретов, — медленно проговаривал Итачи, стараясь не идти на поводу у эмоций и продолжая очерчивать зрачками собственную тень. — Я собирался поговорить с тобой, как только Изуми оправится и сможет вернуться к родителям. — Да что ты несешь? Я совсем дурак что ли? — с толикой обиды вопрошал Шисуи и повернулся к затылку товарища. — Я несколько часов наблюдал, как вы воркуете! Эй, — и дернул его за плечо, Итачи покосился в ответ, — я не упрекаю тебя за спасение Изуми. Она и мой друг тоже. Но неправильно самостоятельно принимать решения, последствия которых отражаются и на остальных! Ты должен был хотя бы ворона мне отправить! — он смотрел так пронзительно, ища понимания на дне черных глаз, но не находил, что причиняло душевную боль. Шисуи огорченно покачал головой. — А ты бы позволил мне поступить так, как я поступил? — искренне интересовался Итачи.       «Нет конечно», — мысленно ответил Шисуи и спрятал скорбную гримасу в ладонях. Итачи похлопал того по спине, безрадостно осознавая, что без намерения сильно ранил товарища, но иного пути просто не было. — Как мне быть? — мычал сквозь пальцы Шисуи, раскачивая туловище из стороны в сторону. — Я лишился невесты, но хуже — я потерял единственного друга.       И впрямь, больше их общение не будет столь откровенным. Служба в Корне вскоре превратится в проклятье, некогда приятели будут его избегать, и окажутся правы, ибо юноша стал копилкой для секретов, которые с огромным удовольствием использует Данзо. Он залезет к нему в мозги с помощью Фуу Яманака и непременно найдет то, чем может навредить его близким. Пусть не физически, а просто что-то расстроить, например, намерение Шисуи добиться руки Асэми, а также любую возможную политическую интригу. Но что еще страшнее — над Конохой нависла угроза невообразимого масштаба, с которой Шимура, по предположению Итачи, не собирается справляться, а то и потакает ей. Как им строить планы по борьбе с Акацуки, если Глава Корня сотрудничает с преступной организацией? — Ладно, — кисло фыркнул Шисуи, — придумаем что-нибудь, он поднялся на ноги, залез на окно и обернулся к Итачи. — Передай Изуми, чтоб поскорее выздоравливала, — напоследок бросил он и спрыгнул вниз.

***

      Поместье Учих было одной из остановок ночного маршрута Шисуи. Он скакал по крышам, чем наверняка тревожил спящих односельчан, и делал это намеренно, из прихоти мелко напакостить. Если б не работал в Полиции, то по примеру дворовой шпаны с удовольствием побил стекла камнями или бы расписал бранными словами с десяток заборов. Но детские штанишки остались в далеком прошлом, и ночь длилась не бесконечно, а нужно еще успеть кое-что прояснить.       В любой другой ситуации Учиха бы непременно отправил уведомление о желании нанести визит и, скорее всего, получил бы отказ. После краха плана по свержению Данзо, ожидание представлялось немыслимым. Поэтому Шисуи запрыгнул на балкон, из вежливости постучался и отодвинул седзи.       Асэми застыла на пуфе у зеркала с расческой в руках, представ пред наглым гостем в спальной сорочке и халате из белого шелка. Не было в этой встрече ничего трепетного. Узумаки не при параде — кожа без пудры уже не казалась фарфоровой, виднелись синяки в уголках глаз, волосы не сверкали без масла, оголенные по локоть руки торчали тонкими палками, босые стопы с чуть искривленными большими пальцами, ошарашенные глаза были бесчувственными и пустыми. При иных обстоятельствах, Шисуи бы воспел ее красоту в непринужденности и простоте, но вместо этого он прожигал Асэми корящим взглядом. Ощущая напряжение, девушка рефлекторно отклонилась назад.       «Она меня боится», — подметил Шисуи и подошел ближе, что Узумаки аж выронила расческу от испуга. — Ну, — чуть сгорбился Учиха, — скажи-ка мне, дорогая, — он слегка издевался, — готова кивать?       Девушка нахмурилась, едва приподнялась с пуфа и медленно попятилась назад, а юноша в том же темпе ступал вслед. — Нет? — гримасничал он, подперев руками бока. — Если не хочешь сейчас, то может тогда у алтаря?       Асэми запнулась о подол халата и упала на пол, но продолжала ползти к стене. — Чего молчишь? Язык проглотила? А моему другу недавно клеймо на него поставили, полагаю, что не без твоего участия.       Узумаки забилась в угол, вся затряслась и свернулась комочком. Шисуи опешил, ибо не преследовал цели доведения до истерики. Он постоял над ней с минуту, предполагая, что та притворяется, но она все сильнее вжималась в стену. Учиха понял, что немного перегнул палку, виновато почесал затылок, сел на корточки и тихо произнес: — У тебя похоже каша вместо мозгов, раз ты решила, что я способен причинить тебе вред, — Асэми продолжала дрожать. У Шисуи заскреблись на душе кошки. — Я не знаю, дура ты по принуждению или по натуре, но ты сильно нас всех подставила. Допустим, Данзо самовольно копается у тебя в башке, могла ты хоть намекнуть мне в тот вечер, чтоб я не болтал лишнего? Я ж человек искренний. Втрескался в тебя по уши, подумал, что тоже тебя чем-то зацепил, нафантазировал себе всякого. Неужели я заслужил подобное? Я был готов тебе тапочки в зубах носить, как песик, лишь бы ты просто была честна со мной, — он словно говорил в пустоту. — Я могу рассчитывать на честность хоть сейчас? — он взял ее за плечо, чтобы поднять. Узумаки предпочла бы и дальше валяться в углу, лишь бы от нее отстали, но нехотя подчинилась.       Шисуи под локоть проводил девушку до дивана и присел рядом. Она окаменела, ссутулившись, продолжая смотреть в одну точку перед собой. — Асэми? — не унимался Учиха. — Все солдаты Корня не прогонят меня отсюда, пока мы не поговорим. — Это бессмысленно, — строго отрезала она, губы натянулись бледной ниточкой. — Почему же? — Я обязана всем Господину, — холодно чеканила Узумаки. — Его слово — закон. — Он тебя принуждает? — вкрадчивым голосом буквально в ухо спросил Шисуи. — Никак нет. Это мой долг. — Долг за то, что он тебя похитил? — искреннее недоумевал Учиха. Асэми с настороженностью покосилась в ответ. — Ну да, понятно, меня предупреждали, что ты скорее всего ничего не помнишь. — Молчи, — еле слышно шикнула она и отвернулась. — Господин спас меня. Остальное мне ни к чему.       Шисуи едва подвинулся ближе, как Асэми накрыла его ладонь своей. Румянец окрасил лица. В комнате воцарилась тишина — не неловкая, а умиротворяющая. Узумаки успела привязаться к Учихе, эта привязанность не шла ни в какое сравнение со страстным чувством юноши, но ее уже было достаточно, чтобы нарушить предписания Данзо. Шимура приказал держаться подальше от навязчивого поклонника, дабы не запятнать репутацию накануне помолвки. Она понимала, что произошедшее станет известно Господину на днях, когда Фуу опять проникнет в сознание и составит отчет. Узумаки понимала последствия, но ничего не могла с собой поделать. Ей искренне хотелось быть честной с Шисуи, но это противоречило куда более фундаментальному убеждению — служению Данзо. Долг совести вступал в конфликт с порывом сердца. Поэтому она предпочла бы спрятаться, лишь бы просто вновь не навредить Учихе, который, наблюдая за немым смятением, обо всем уже догадался. — Я кое-что тебе принес, — ласково прошептал Шисуи, вытащил из заднего кармана свиток и протянул возлюбленной. В фиолетовых глазах на фоне испуга загорелось любопытство. Она была похожа на ребенка, которому в тайне от матушки предлагали съесть очередную конфету. Юноша слегка улыбнулся. — Здесь подробно описана история твоей семьи. — Я даже не знаю… — растерянно пролепетала Асэми, глядя на заветную рукопись. В груди трепетно защекотало. Она аккуратно взяла свиток и положила на колени. — Это самое ценное, что можно было подарить, — простодушно призналась Узумаки. — Как мне тебя благодарить? — Можно еще немного здесь посижу? — с ноткой грусти отозвался он.       Асэми улыбнулась и одобрительно кивнула в ответ. Она и сама не хотела его отпускать. Узумаки подошла к шкафу, надела сверху еще один халат, дабы выглядеть более пристойно. Шисуи же подобрал расческу с пола, сел у спины возлюбленной и стал приглаживать длинные волосы, пока та еле слышно читала содержимое свитка. Они вмести охали и ахали, обменивались мнениями — еще никогда прежде их беседа не была столь живой и непринужденной. Учиха впервые увидел перед собой ту Асэми, которую до этого рисовал в мыслях. Она ему нравилась и без всяких украшательств — естественная, со своими особенностями, которые кто-то, может быть, назвал бы изъянами.       Когда сведения о родословной подошли к концу, то Узумаки заметно опечалилась, а Шисуи, дабы приободрить даму сердца, заявил: — Я сейчас буду говорить, а ты все запоминай, пусть и Данзо знает, что я тебя люблю, потому что ты… — и залился множеством красноречивых комплиментов.

***

      Спустя неделю все отошли от шока и вернулись к привычной жизни, которая стала постепенно меняться. Все началось с публичной отставки Какаши, разжалованного до сенсея генинов. Но подходящих учеников не нашлось, поэтому он просто числился на службе, получая скромное жалование при нулевой полезности труда. Фугаку обнародовал приказ о вхождении АНБУ в состав Корня под патронажем Данзо, что вызвало негативную реакцию у половины членов Совета Конохи. Наруто на всю деревню объявили главой клана Узумаки и признали сыном четвертого Хокаге. От былых озлобленных взглядов не осталось и следа, все обращались к нему с почтением. Мальчонка шарахался от желающих пообщаться, не понимания в самом деле, чем заслужил всеобщее обожание. Он продолжал шалить, но теперь его не ругали, а ненатурально оправдывали. Узумаки злился пуще прежнего, на что получал натужные улыбки.       Почти вся собственность клана перешла в руки Джирайе, как опекуну венценосного отпрыска, одну четверть состояния пожаловали Асэми. Главный предмет торга — родовое гнездо, перешел к Наруто, куда он вскоре заехал вместе с попечителем. Туда же заселили и найденную недавно Карин, что была его троюродной сестрой. К неудовольствию самого Джирайи, она тоже стала его подопечной. Какаши понимал всю полноту ответственности, что взвалили на саннина, и из доброго побуждения заглядывал в гости, чтобы последний не впал в уныние. Асэми же выделили второй по величине дом в квартале, который тоже пришлось приводить в порядок, но данные хлопоты нравились ей. Состоялся официальный ужин в поместье Узумаки, на котором присутствовали представители клана и их опекуны. Несмотря на взаимную неприязнь Джирайи и Данзо, все прошло довольно благополучно. Новоиспеченные родственники искренне обрадовались друг другу. Наруто показался девочкам взбалмошным, слегка невоспитанным, но добрым. Что касаемо сестер, они были очень похожи внешне, их отличал цвет глаз, форма носа и возраст. Асэми внимательно изучала лицо Карин, пытаясь откопать черты в пучинах памяти, но тщетно. В свитке была информация о ней, а в воспоминаниях — нет. Она казалась ей одновременно родной и чужой — странное чувство. Шимура заметил смятение подопечной, но списал его на неожиданное знакомство. Он даже не хотел долго размышлять на эту тему, ведь ему и так обо всем доложит Фуу.       Ужин длился недолго, Данзо сослался на ворох дел, и проводил Асэми до дома. Они шли неспешно, Шимура все время оглядывался по сторонам на обветшалые постройки, скривился от брезгливости, и у самых ворот произнес: «Твое содержание придется урезать. Мальчонка оттяпал почти все твои деньги». Узумаки погрустнела, так как в голове замелькали полотна дорогого шелка, драгоценные украшения, антикварная мебель, охапки цветов. Она уже так привыкла к богатству, что жизнь в более стесненных условиях казалась безрадостной. Господин поцеловал в лоб и отправился в Корень.       С новым содержанием не стало охраны и вездесущих жуков Абураме. Только два шиноби сопровождали Асэми, когда та решала выбраться из дома, что открыло возможность для регулярных ночных визитов Шисуи. Узумаки без устали рассказывала о новых родственниках, показывала живописные полотна — ей хотелось наговориться вдоволь до вмешательства Фуу, ибо когда Шимура прознает про связь юнцов, то немедленно всему помешает. В одну из ночей беседа все же коснулась пресловутой помолвки, дата которой была уже назначена. Шисуи не помрачнел, он взял возлюбленную за руку и решительно заявил: «Наш уговор в силе. Ты просто кивни, и мы покинем Коноху навсегда». У Асэми сперло дыхание, так как мечтать о подобном — преступление, но как же хотелось слегка побезумствовать. Она зарделась и опустила взгляд вниз, в самом деле обдумывая, как правильно поступить.       «Роскошь без любви или… любовь без роскоши?» — невольно размышляла Узумаки.       Асэми могла бы выкрасть драгоценности, выручить за них деньги на первое время, сбежать с Шисуи на край света, где их никто не найдет, но в силах ли она покинуть Данзо, которому обязана всем, отринуть от недавно обретенной родни, покинуть деревню, что уже воспринималась домом? Скитания в поисках мнимого спокойствия, вечная погоня со страхом обнаружения? Ей нужно все хорошенько обдумать, ведь это ключевой перекресток. И свернув не туда, жизнь превратится в преисподнюю. Но хуже всего, что нужно соображать быстро, ибо бледная тень Фуу нависала над ними.       «Если сбегать, то до проверки», — понимала Асэми.       Яманака же тем временем был занят в Корне работой по фильтрации новых членов Корня, пришедших из АНБУ. Ему было не до юной принцессы, но ей это было неведомо. Дни шли, состоялась и помолвка. На ней присутствовал узкий круг: родители Итачи, жених и невеста с опекуном. Мероприятие состоялось в одном из залов храма клана Учиха. Неприязненные гримасы, холодные сухие речи, молодые и вовсе печальнее некуда. Обе стороны обменялись традиционными подарками: конвертами с деньгами, белыми веерами, льняными веревками, продуктовыми наборами с морскими гадами и ламинарией, лакированными бочонками саке. Микото не принесла ни одной лишней безделушки, хоть какого-нибудь маленького колечка. Данзо же вручил Итачи от лица Асэми цепочку из белого золота с кулоном фирменного вихря. После чего жениха и невесту, согласно протоколу, оставили наедине.       Они стояли напротив друг друга в белых кимоно. Узумаки не поднимала головы, глядя на деревянные дощечки под ногами. Грусть тяжким грузом клонила вниз. Итачи сначала смотрел презрительно, но распознав истинный настрой невесты по скованной позе и подергивающимся пальцам, вежливо предложил присесть на татами. Асэми безмолвно подчинилась и сложила ладони на колени, едва поглаживая сверкающий шелк наряда. В помещении царил мрак. Лунный свет слегка вычленял из тени лица молодых. За окном шел снег, из-за чего в зале становилось зябко. Учиха тяжело вздохнул и с трудом нарушил тишину: — Ты нервничаешь? — Никак нет, — отчеканила Узумаки. Она откровенно лгала, и Итачи это видел. — Спасибо за подарок, — несколько виновато произнес он, потрогав цепочку на шее. — Что бы ты хотела получить в ответ? — ему хотелось отблагодарить невесту из элементарной вежливости. Юноше внезапно стало неловко за то, что многократно злился на Асэми, которая оказалась жертвой обстоятельств. Что-то переменилось в ней с момента их последней встречи. Она более не казалась ему бесчувственной, наоборот, Итачи ощущал нутром глубокую печаль, схожую на ту, что терзала и его душу.       «Видимо они сблизились с Шисуи», — догадался Учиха. Товарищ давно не появлялся в гостях, поэтому Итачи приходилось конструировать умозаключения, опираясь лишь на предположения.       Асэми долго думала над заданным вопросом, но затем честно решилась признаться жениху и самой себе: — Я бы хотела получить в ответ свободу.

***