Вдвоём нас слишком много

Один человек сказал, что жизнь — это то, что с тобой происходит, пока ты строишь планы. Находясь в стенах бара, давящий смрад сковывал мысли о чем-то светлом в болезненную истому, одевая кандалы, медленно тянущие на дно. Не выходя из этой привычной колеи, планы медленно перекочевали в то, как поскорее вернуться домой и лечь спать. Так и выходило. Алкоголь цепко переплел образ Палмдропова, настолько, что стал подводкой к первому раунду с Майлзом. Но этого краткого очерка мало для понимания масштаба — алкоголь стал инструментом, чтобы сбежать из реального мира. Забыться, исчезнуть, потрахаться с девушкой из клуба, чтобы наутро открыть для себя по новому раздирающую боль от похмелья. Это потихоньку распыляло его самого как бога слова, стирая вордплеи в серую краску. Пропадая с радаров в литрах алкашки по несколько недель, он возвращается и отписывается друзьям и близким, как заблудшая душа, нашедшая обратный путь домой. А ведь те пекутся, волнуются, а его не колышет. Ключ к временному успокоению раньше лежал в «перебиться пойлом и заснуть спокойно», когда сейчас дни, где он находиться под влиянием чего-то явно нездорового, ревностно претендуют отвоевать остаток суши, пока ещё не подвластной.       Без наигранной черно-белой ретроспективы, всё было не так уж и плохо. Здоровье по пизде, но кого это откровенно волнует, если люди всё равно видят только складный внешний вид, без подковырки в грязные подробности? В общем, посредственно. «Этот звон в ушах меня убьёт».       Под задворками век прячется тяжелый взгляд, который всё поминутно блек и тускнел, глаза ввинчены в одну точку, без цели и идеи. На танцполе до дури пьяные тела качаются под хипстерское музло, двигая бёдрами, соприкасаясь всеми частями тела. Здесь нет знакомых Палма, здесь его почти никто не знает. Он внимает потребность быть забытым и забыть всех, обезличить себя как персонажа со свалившимися на него проблемами. Уже желает выйти на улицу, затянуться зловонным дымом сигарет, как к нему подсаживается девушка, откровенно одетая и уже в стельку пьяная. — Привет, это не ты тот чувак с версуса? — это звучало бы гораздо ровнее и лаконичней, если бы барышня не икала через каждые две секунды. — Смотря кого ты имеешь ввиду, — безучастно продолжает диалог Кирилл. Она, разгорячившись, в силу высокого градуса не перестает краснеть, подхватывает разговор, о чём-то оживленно стрекоча, укатываясь от своих же шуток. Шатенка, с идеально закрученными прядями, начинает сетовать, что нашла его кислым и безинициативным, когда в своих влажных представлениях имела образ колкого, харизматичного батловика. Ритмично отбивая звуки одним каблуком, другим она раздвигает ноги рэперу, наклоняется к самому уху, и нежно, но неразборчиво и рвано шепчет:«Оплатишь мартини, отсосу».       Палм поворачивается, ведёт бровью с выражением лица ровно положительно ничего не означающим. Она, отпрянув, приземляется обратно на свой барный стул, не отводя взгляда максимально кокетливого и похотливого. Кирилл всё также флегматично отвечает на выдохе что-то короткое и тихое. Поднимает руку, кричит «официант» и, услышав озвученный заказ, тот уходит за барную стойку. — А потом мы поедем к тебе, — убирая за ушко пряди вредных волос, которые так и лезли на лицо, с властной и заигрывающей интонацией говорит шатенка. Ну, как говорит. Проикивает. — Я не против, — Палма, в противовес духоте в помещении, резко обуздывает холод. Слишком тесно. Слишком пыльно. Одно сплошное слишком. Официант уже принёс мартини, аккуратно поставив бокал на стол и неспешно отдаляясь от столика. Девушка пьёт коктейль и уже как-то обиженно поглядывает на парня. Ноль внимания. Ноль заинтересованности. — А ты не из этих? — риторически выдаёт она. Что за хуйня блять? Палм поднимает на неё глаза, негодующие и уставшие, чахлые, но одновременно живые. Это первый жест, направленный именно к собеседнице. И ей лет 15-16. Совсем ребёнок. Она уже допивает свой мартини, опять начиная свои махинации с каблуком и домогательствами под столиком. — Слушай, дай свой телефон на минуту, — старается как можно доверительней произнести слова, прося как об одолжении. — Я свой номер запишу.       И она даёт. Парень набирает номер таксиста, когда девушка рассеяно втыкает за его действиями, как в тумане, не сразу понимая что и к чему. — Сейчас приедет такси, и ты почапаешь домой, — говорит Палм, отдавая её телефон. Всё оплачено, девушка с обиженным видом переседает в другой угол помещения, пропав из виду. А он снова один, покинутый в одной комнате с такими-же обреченными. Он падает на стол, подперев руками голову, отяжелевшую под грузом отторжения к самому себе. Слишком холодно. Слишком грязно.

***

      Прошло немного времени, парень опустошает очередную склянку алкоголя, вливая его в свой организм по наитию. Он уже сам понимает, что пора отсюда валить. Но что-то останавливало. Было ли это отсутствие рычага давления или же обычная низменная зависимость, не принципиально. Сложно выбираться из дофаминовой ямы размером с кратер в одиночку, когда твоё общество это пустые однодневки, алкоголь и графомания. Палм чувствует вес на своих плечах, не в фигуральном смысле, а физически. Чья-то чужая рука ложится ̶х̶о̶т̶я̶ ̶к̶а̶к̶а̶я̶ ̶н̶а̶х̶у̶й̶ ̶ч̶у̶ж̶а̶я̶ ̶ на плечо, стиснув воротник. — Поехали, — звучит родной голос. Голос Лёни.       Парень уводит Кирилла из этой погибели, к своему удивлению замечая, что тот в состоянии нормально ходить. Анатольев и не сопротивляется, искрится в довольной улыбке, вида «я же говорил, что ты вернёшься». Делает попытку мимоходом найти взглядом девушку, глаза старательно останавливаются на посетителях, всё пытаясь различить в них знакомую фигуру, но тщётно. Или она уже уехала, или всё-таки кому-то отсасывает в замызганном туалете клуба. На выходе из бара Лёня его останавливает, грубо берёт под руку и отводит куда-то в сторону. — Сколько пальцев показываю? —недовольно бурчит парень. Он выглядет вздёрнуто и уставше, как будто находится в плену у бессонницы не первый год. — Я не понимаю, к чему ты это. — Сколько. Пальцев. Я. Показываю. - ещё более недовольно вторит Лёня, расставляя акцент на каждое слово. — Два, — Палм убирает его руку, смотрит прямо в глаза. — А ещё они чёрные и очень красивые. «Походу рано приехал».       Условится для себя тигрёнок, не к великому удивлению признавая это. Одни только глаза выдают все карты без тени сомнения и без неочевидной подоплёки. Но на слова друга лишь чуть заметно улыбается, уводя его уже в другом направлении. Проверка на трезвость, правда, не шибко логичная и не имеющая большой смысл. Палм лежит на заднем сиденьи, свободно и расковано, запрокинув ногу на ногу, подставляя друга, если их теоретически перехватят гаишники. В салоне тепло, в меру холодно. Несмотря на август месяц, кенгурёнок всё также зарывается в бесконечных слоях одежды. — Хочешь, по потолку брызну? — спрашивает Кир, беря в руки баллончик краски и показушнно тряся его в воздухе. — Он до пизды едко пахнет, лучше убери, — врёт Лёня, запах пусть и характерно резкий, но не вырисовывается по образцу слезоточивого газа омоновца, терпимо. Рядом лежал целый кладезь этой атрибутики каждого уважающего себя хипстера начала нулевых. Они бы с Лёней идеально дополняли бы друг друга, собрав из своих увлечений ”собирательный образ рэпера”. Один — заядлый паркурист, белка летяга и просто кот, который всегда приземляется на свои лапы. Координация головного мозга, проще говоря. Другой — граффити художник, деятель искусств, но это если именовать лояльно и снисходительно, тэггер звучит как синдром без шанса на реабилитацию.       Кир облокачивается на дверцу машины, украдкой смотря на человека за рулем. «Почему он не в детском кресле?» думается Палму, а потом тот вспоминает, что касательно возраста сам старше его только на пол года. Он ещё долго глядит бесформенный, чахлым взглядом в пустоту, витая в совершенно далеких отголосках мыслей и воспоминаний, перебиваемые только внезапно обращенным вниманием на ландшафт за окном. Потом опять переводит взгляд на Лёню, вкидывает что-то риторически несмешное, но что вызывает у парня улыбку в чистой своей искренности. Кир ложится обратно в прежнюю позу, и, умолкнув, рискует снова предаться удручающим думам. Медленно разъедающая тень угрызения совести, по уже известной части, накрывает пластом, вводя в уныние и цикличное сожаление. Палм обвивает его колени руками, в слезах прося прощение за все мудачьи выходки, пока Лёня, оцепенённый, в недоумении не может понять даже причину слезоизлияний. Как думал Лёнька, Кирилл забыл этот эпизод в силу своего нетрезвого состояния, но он помнит всё. Все свои косяки, всю свою грубость с ним и откровенность. — Можешь ходить? — спрашивает Лёня, останавливая машину. — Нам сейчас на 11 этаж подниматься.       Кир на пробу поднимает ногу в салоне, как будто проверяя её на целостность и дееспособность. И еще больше потягиваясь, насколько позволяла длина сиденья, зевает и говорит утвердительное «да». Потому-что отрицательного ещё не придумали.