Вдвоём нас слишком много

      Ты никогда не спросишь меня, что я думаю о тебе, почему всегда так без устали хлопочу и пекусь, а я всё старательно гравирую этот ответ в голове, думая, что ты умеешь читать мысли. Обстоятельно уже не надеюсь ни на что большее, лишь бы ты не сердился на меня, и позволял ошиваться рядом. Я слепо не знаю откуда мне придётся забирать тебя в этот раз, что мне придётся говорить, чтобы не лить масло в огонь, и с какой мысли ты меня перебьёшь, чтобы вновь я забыл почему я это делаю. Неизвестность притягивает. Поэтому люди любят космос, поэтому я люблю тебя.       Это не эгоистично и не глупо. Любить за татуировку с моим именем, которую ты никогда не сделаешь, за слова, которые никогда не скажешь, за прикосновения, которые ты пресекал при любой надобности, за обещания, вероломно разбившиеся об землю. В пьяном угаре я выпалил, опрометчиво и наивно, что-то вроде "чувства — это атавизм, ненужный людям" в завершение тирады, за которую уже много раз выдал себе по лбу. Не помню, чем руководился мой нетрезвый рассудок, но тебя это как-то задело. После этого ты не посвящал меня в подробности своих любовных похождений и личных внутреников.

***

— Ты такое лицо делаешь, будто я тебе не сиги с вишнёвой кнопкой дал, а червивое яблоко, — у Кира голд, и они, надо полагать, ещё слащавее. — Не хочешь — могу забрать.       Сигарета обжигала ледяные пальцы, вредно кусая своего владельца, который как по скрипту в протесте качает головой, усердно продолжая попытки выкупить прикол этих сигарет и по случаю хотя бы не задохнуться. Помещение обдувало летним воздухом, выветриваемый своей стоической безмятежностью, ещё и слабый огонек зажигалки, как бы недвойственно намекая Майлзу на ненадобность тщетных его действий. Его заявка отличалась от четвёртого фрешблада тем, что Лёня, в отличии от сезона фб, ни разу не затянулся, а сиги фигурировали только для того, чтобы скрыть недостаточность лет по календарю. С трескучим и раскатистым кашлем он отдаёт пачку обратно, смотря перед собой на самодовольную улыбку Кира, сидячем на подоконнике заброшенной одиннадцатиэтажки. — Я и так дохуя сбивчив и неразборчив на баттлах, на этом фоне еще проблемы с отдышкой появятся… — как бы в рассуждении причины изьяснился Леонид. — А ты читай погромче и будешь невъебейшим зверем, — Палмдропов облокотился руками об шершавый и холодный монолит, продуваемый теплым августовским ветром, наклонил голову себе на плечо. — Мой тигр, — последнюю «р» парень подчеркнуто протянул сексуально-нежным тоном, возвращая себя в прежнюю позу. Такой красивый на фоне изрисованных холодных стен, летнего заката, который выливал красно-розовую палитру в небо, на фоне остальных людей всегда был красивее, смешнее, добрее. Даже с шутками про спиженные зубы у ао, даже с его горделивой отрешённостью, даже с его чудовищными баянами, принятых всеми, неожиданно и внезапно, за вордплеи и панчлайны. Но это другое. Желание любить.       Тяжело даётся тем, кто под устаревшей маской беспросветного безразличия, скрывает мнительность и недоверчивый цинизм. Почти в любом человеке, сколь не отрицал тот свою читаемость, можно провести корреляцию с зеркалом, которое сколько бы бесконечно не тщилось, но не может ответить улыбкой на тыкающий фак. Равноценно сколько не ответить расположением на хорошее настроение собеседника. Но он…       Казалось что, он был со всеми на одной ноге, и со всеми одинаково отдалён и не благодушен. Мудаков, которые вели себя по мудачьи, в его жизни и не было, и это не только про разборчивость в людях. Правда Палм сам вёл себя как мудак. Он из разряда людей, на которых тычат пальцем женщины в метро, причитая детям "Я отдам тебя этому дяде". Лёнечка не сох по Кириллу, он цвел, закрывая глаза на его разношерстные изъяны. Больно.       С этой мыслью в этот день проснулся рокер, обнаружив для себя заебанность, масштабов пустыни Сахары относительно одной песчинки и ноющую боль в голове, разливающуюся по всем его членам. Сейчас, поворачиваясь обратно спиной к другу и снова взяв во внимание эскиз будущей работы на стене, он почувствовал треть деперсонализации, которую словил ночью, подскочив в холодном поту и со зрачками размера накуренного крэком. Паничка заставила его обзвонить всех мыслимых и немыслимых друзей, у каждого из которых благороссудительно стоял беззвучный режим, минувший их удручающей обязанности сбросить вызов. И какое же было облегчение, о боже, услышать в трубке голос вытащенного из дремы Палмдропова, который устало вздыхает и мнется, спрашивая, что стряслось. Нет, всё таки он самое нежное, что происходило в его жизни. — Дай я тоже чего-нибудь мазну, — и подойдя где-то с боку, расфокусировав внимание кенгуренка, смешарик берёт баллончик из его рук с видом творца "похабной вкусовщины". Рокер послушно уступает его желанию, отходя на шаг, чтобы взять в поле зрения больший масштаб действия, одновременно недоверительно прищурившись. Рядом возреваються им наскоро набросанные буквы, своим порядком образующие слово street. И это в момент пребывания Майлза в смятении и в полу-удушьи, не выдав себя разве только физической невозможностью: Кирилл конечно даже не старался, но навряд ли сможет или смог бы видеть лицо со спины. Но сейчас то он стоит рядом. — Всё нормально? — делая попытки в серьёзный тон, который уступчиво, почти никогда не бывал в состоянии нивелировать стёбному, спрашивает Кир.       Ни нет да не могут даже на половину соответствовать реальной жизни, в силу своей скупой филигранности, но и вываливать весь чистосердечный спич с задворок разума было бы эгоистично и наивно: опять ребёнок сетует на учебу в мгу, неуложенность в сроки, кошмары, заёбанность, и непринятие себя как музыканта. И это пропуская через призму, встроенную в роговицу самого мелкого, который смотрел на мир в розовых очках, когда на себя глядел в запачканных, разбитых и серых от дорожной пыли. — Да, — броско, многословно, честно. Собрал три столбца антитезы в одном ответе, постарался малой.       Хотя не сказать, что его вид выдавал в нём волнительную тревожность, расплывчатость и какой-то детский страх. Неправильно будет даже так выразиться: бульён из калибра "мнущийся, испуганный, растерянный, озябший" не кипел и даже не был собран из его составных частей, чтобы дать понять по быстрым глазкам, что кто-то тоже может нуждаться в поддержке. Потому что это амплуа уже занято, и занята Кириллом. Потому-что свои проблемы берут начало от личностной слабости. Потому-что свои проблемы некритические и временные. Потому-что нехуй разводить сырость. Потому-что надо. Скорая помощь, где Лёня главврач, всегда стремившийся всюду и всем помочь. — Что ты делаешь? — парень потупился, поняв, что сказал это вслух. Мило, — отрывочно добавил Лёнька, не нарочно тихим голосом. — В любви признаюсь, — характерный стилёк Кирилла — повсеместно шутливо-колкие подъёбки, сквозившие почти во всех его речах. Поэтому услышать от него такое, даже когда секундой ранее зерно спора было, условно, приоритетность домашнего рассола над яндекс едой, было реально. Но сейчас, задумчиво оцепенев, как будто внимая попыткам что-то вспомнить, в заляпанных от цемента и пыли кроссовках, Палм вселяет доверие ко всем смехуечкам, вкинутым за этот вечер забавы ради. А может быть... Хотя нет, тешить себя завиральными мыслями совсем не хочется. — И-и-и… Всё. Теперь я твой менеджер по рекламе, — отойдя назад, Кирилл триумфально махнул рукой, не хватало только веера или платка для полноты картины. — Кто ещё поспорит, что я молодой Оксимирон, — на стене был выведен его псевдоним, с рядом нарисованной акулой, на фоне обветшавших, уже безжалостно потертых временем деяний других художников, выглядевшая своеобразно и минималистично. Это не умаляло её прелесть в сходстве от изначального референса, ещё более скрашивающая себя от контекста ситуации. (типо у майлза на паблосе вк акула стоит) — Ну-у-у, на встрече команд я уже черкался на стене… — ответил Кир на безмолвный вопрос, своим приземлением обратно на подоконник прикрыв спиной погорелый закат, льющийся из пустого окна. Только таких ещё четыре было. — Как же я тебя люблю... — в пустоту сказал Майлз. — Зная твою иносказательность, ты мог выразиться изворотливее. - ответ последовал далеко не на немое восклицание: "я че, блять, это опять в слух сказал?".       Лёня так и побледнел, ощутив на коже град мелко-нечестивых мурашек, ровно ощущающихся под одеждой тысячью маленьких иголок. Его неестественная вкопанность с нифига озадачила Кирилла, но, повинуясь чувством безмолвного предвкушения, парень всё таки сложил оружие, и стал ждать альтернативы похитровыебанней. Время было уже довольно поздним, того гляди через час другой бумажный фонарик сгладит небо своим тусклым освещением, а все порядочные люди пойдут спать. А эти всё химичат на недостройке. — Тебе бы в флипы попытаться, а то… — начал было свою мысль Палмдропов, но обстоятельно уже не мог ее закончить: его осыпало где-то сверху неровным, горячем дыханием, рефлекторно закрыв глаза от прикосновения чужих рук исступленно ерзающих от затылка к плечам, шеи и ключицам. Неуверенно решившись остановиться у лица, они плотно прижимают ладони к щекам. Поцелуй. От неожиданности горло сдавило спазмом, а губы потеряли на секунду чувствительность, всё тело обдало как будто электрическим током, поднимая на нём волны царапающих мурашек. Оцепененный недоумением, к Кир почувствовал, что где-то за сердцем, где по идее должны быть легкие, распускается клубок извилистой проволоки с узловатыми шипами. Он был уверен, что сейчас упадет: слишком уж сильно давил пиздюк, коего сами превратно подводили ноги. Вместе с ним шмыгнул бы и сам Лёня, совсем забывшись что пред ними нет стены, но зато есть пропасть в 11 этажей. Во СМИ бы закричали о парном самоубийстве, или наоборот скрыли бы инцидент от камер, боясь обвинений в повестке. Вот такая бейби стори лав. «— Достаточно изворотливо?» «— Даже слишком.»       Мысленный диалог почти разубедил в невозможности телепатии, однако в довершении развеять сомнения помешало отсутствие времени. Рокер попытался отдышаться и встать, но Кир развязно притянул его обратно, дотоле не подсобив ни единому его движению. От Кирилла приятно пахло. В фигуральном смысле… В нём хотелось раствориться.       Это не могло продолжаться долго. Безвременно наигравшись, Палм встаёт, с дружеским трепетом похлопав парня по плечу, как в тот день, когда в стельку пьяный научил его делать сальтуху. Его рука как будто онемела, а произошедшая сумятица навряд-ли отложится надолго в его памяти. — Чувства — это атавизм, ненужный людям, — скрепя сердцем говорит Кирилл, взъерошив чужую копну волос и поцеловав его в висок.       Австралиец неуверенно кивнул, почувствовав, что должен был согласиться. Фигура Палма мелькнула в нескольких шагах впереди, потом вовсе пропала из виду. А вместе с ним и это чувство. И вообще блять всё.

***

      Каждый раз, когда пальцы касались стройного ряда клавиш, мысли, казалось, замирали, переставая представлять из себя навскидку прикинутый разбор оппонента и вереницу рифмованных слов. Чувства обнулялись невмоготу поддаться идентификации. Каждая написанная строчка была похожа на вымученный всхлип высосанный из пальца. Душная хуйня и околесица. Стыд.       Ладони пекло от недавней встречи с тупым лезвием ножа, позволяя на пару минут погрузиться в эту счастливую остроту, которая позже превратится в неприятную чесотку, своим видом напоминая штрихкод на колбасе. "Ты не ненавидишь своё тело как Лёха Медь" зато я ненавижу свое тело как Лёха Медь. Тоже по видным местам хуярю, но ещё не был пойман.       Затупляя своё сознание, как и лезвие пару минут назад, пытаясь рассредоточиться и собраться с мыслями, запечатанных в тесном карцере нитью паутинных цепей, он склоняется над липкой клавиатурой. Четыре дня. Недописанный третий раунд. Полностью не выученный текст. Дедлайн может быть по праву и является дефолтным и щадящем, в управу цели можно было реализовать его с лихвой, но…       Хочется бросить курить. Кирилл подстрёк его на эту коварную привычку, сам того не подозревая. После того дня он перестал отвечать на звонки и сообщения, дома его тоже не было, ну или создавал иллюзию своего отсутствия. Почему-то Лёня думал, что Палм остался в городе, ещё не уехав. Просто намеренно избегает. Здесь вроде бы и берут начало сигареты. Яд безмолвного страданья.       На скрижалях сердца мутно начертаны зыбкие воспоминания из различных периодов в жизни, всё время растекающихся в голове в приятную истому. Вспоминая, что когда-то было приятно, но не помня почему, становилось на один люмен теплее. Просто так выходило. В то же время что-то было неизмеримо ближе не из закоулок сознания, а что-то на гребне волны, всегда на поверхности, всегда рядом, недавно являющейся частью его жизни. Где ты когда ты так нужен...       Бордовые капли сливаются с водой, ловя отблеск рассеянных лучей света, чтобы через секунду быть забытой и ненужной, некогда небрежная клякса, оседавшая как кровяная роса, но теперь обычная часть канализационной воды. Подташнивает. Парень смотрит в зеркало. Кроме уставшего лица он положительно больше ничего не видит; ни распустившихся алыми розами засосов на шее и ключицах, ни синяков на запястьях, ни упрямо маячащего перед сознанием, если это возможно было сейчас в принципе узреть, смердящего дыма сигарет, выпускаемый Кириллом в его лицо. Он был так аккуратен, что не оставил ни следа на теле, хоть и прошло всего три дня. И еще три дня осталось до батла с алфавитом. Чёрт.

***

      Это был худшее выступление за его карьеру. Перед глазами мельтешила телевышка, своим напором измывая на этом фоне неуверенность и зажатость оппонента. Лёня млел, съеживался, томительно душно было смотреть на это зрелище. Ни флипов, на пиздец какие ожидаемые предъявы и тривиальные баяны про фреш блад, ни техники и хотя-бы выученного текста. Мальчик на убой. Стеклянные глаза, затуманенные пеленой скрытой загадочности, скованность в движениях, на льющуюся грязь, на это вовсе не наложено вето, просто в паке с общим его образом это было всё равно что копать под себя могилу. Героин, скверна, никотин, сперма - Новый комбикорм, веселись, свиноферма С розовым отливом тюремная роба Ненависть, разочарование, злоба.