Градация

За окном собирается дождь, в глазах Гуаньшаня песчаная буря, руки самопроизвольно в первой позиции — кулаки сжаты, давняя привычка. Как же он блять это ненавидит. Желчь в его глазах почти блестит. С чего начинали, тем и закончим. Им весело, это просто какой-то праздник. А у Мо всё внутри переворачивается потому что он чувствует толстым слоем угарного газа вопрос «Твой соулмейт — Хэ Тянь?». Это не их, блять, дело. Какое им вообще дело до того с кем связан судьбой Мо Гуаньшань? Почему всем до этого есть такое большое чистосердечное дело? О, Гуань знает почему. Потому что Гуань это «совсем другое», инородное, как прыщ на лице, о причине появления которого остаётся только гадать. И это заставляет его сжимать губы, выслеживая каждую фразу, которую роняет — разбрасывает привычно, совсем взбалмошно, как вспенившееся кипящее молоко — Цзянь И. Гуаньшань ждёт подвоха, смотрит скептично на размахивающего руками Цзяня и ждёт. Ждёт приговором с порога вопрос о том, кто же «таинственный» соулмейт. Но вопроса нет. И Гуань не понимает. Смотрит на то, как Цзянь чмокает Тяня в щёку и немедленно пробирается на кухню, чтобы разворошить холодильник. Смотрит, как Чжань Чжэнси улыбается ему и извиняется, что они без подарка (конечно же с кухни вспенивается Цзянь о том, что он тут самый лучший подарок). Гуаньшань вылетает конкретно от своей потерянности. Тему с соулмейтами самым естественным образом избегают. А потом все рассаживаются. Гуань разъёбывается с готовкой на раз-два и угловато опускается на пол перед диваном. Ему едва ли проще, но спокойнее. Как будто все его проблемы свернулись до одной крохотной точки ровно за его спиной. Это как будто даже смешно, потому что метка у него на загривке и решение скрыть её за воротом сейчас кажется лучшим в его жизни. А за спиной у Гуаня сидит Хэ Тянь. И он — его главная проблема. И, о, господи-боже-блять, Гуаньшань реально совсем не соврёт если скажет, что это лучшая проблема в его жизни. Не потому, что Хэ Тянь чем-то хорош, а потому, что остальные были страшнее. Вроде отца в тюрьме. Вроде мамы в больнице. Вроде приходить домой одному, садиться на пол и долго смотреть на то как расцветают синяки или кровь стекает по подбородку ниже. Вроде горящих огнём ушей или разрывающих горло криков, которые получаются простым шипением от того, насколько же всё чертовски проёбано. Да, Хэ Тянь — чудная проблема. А потом Гуань выныривает из паршивых, родных мыслей. И слышит вопрос. Слышит, вообще-то, громкое слово. Как через толщу воды, и непонятно показалось или нет. — Чё? — буркает он. И получается жалко, разреженно. Совсем будто идя вразрез с бурей в глазах и на кончиках пальцев. Потому что сидит он на ковре, вытянув ноги в чёрных спортивках поближе к тёплому столу с булькающим супом. И ровно над ним сидит Хэ Тянь. И не то чтобы это ощущается как акт инородного вмешательства. Едва ли. Они, блять, один единый монолит из песка и льда. — Говорю, чё ты избегал нас, ублюдок? — ни грамма раздражения, глубокое, всеобъемлющее понимание в голосе Чжань Чжэнси. Да вы что. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь мистер «ты пробил мне голову камнем» будет смотреть на него глазами «я тоже» и «я понимаю». — Надоела твоя кипяченая рожа, хоть день без неё прожил и уже легче дышать. — Гуаньшань скалиться привычно, носком дотрагиваясь до бурлящей кастрюльки с супом на столе и решая сколько ещё стоит держать до готовности. От Цзяня прилетает незамедлительное «Фу! Где бывали твои ноги!». Хэ Тянь переводит на него взгляд, растягивается в улыбке и «Ты не хочешь знать» звенит в воздухе. И-ди-о-ты. Хэ Тянь немедленно склоняется вниз и обиженно тянет следом: — Ты говорил, что именно моё лицо тебя раздражает! — Нет. — Гуаньшаню кажется, что он наслаждается этим спектаклем вместе со всеми. И это не режет голосовые связки и не будит желание смотаться к чертям подальше отсюда, забыть номера и писать только по большим праздникам, как давно забытой мечте о другой жизни. Гуаньшаню кажется, что метка на шее не так важна и вовсе его не беспокоит. Гуаньшаню кажется, что это всё — переболит. Гуаньшаню кажется, что больно больше не будет. — Я не говорил «лицо». Я сказал «рожа». На телефоне Чжаня звенит таймер и Цзянь тянется к кастрюльке. Гуань щёлкает его по руке, потому что нехуй. Поясняет на грани видимого-слышимого «горячо» и продолжает свои махинации над супом. Мо вообще не знает, что в нём такого экстраординарно поварского, как любят восклицать на пару Цзянь с Хэ Тянем. Мо знает — булькает. Значит надо добавить какую-то поебень — ага, да, красный перец, черногорскую соль и слёзы потерянной горной козы, ещё чё? — перемешать и ждать благословения. Может у него наследственность такая? Отвратительный характер, острый нос, грязно-рыжие патлы и, вон, понимание чё-куда чтоб эт-самое было можно съесть. Вот это конечно наборчик для начинающих выживателей. Или для мажорных придурков, впервые увидевших что-то, не покрытое золотом, не скрытое от чужих глаз, вовсе не тайное. Явное. Чертовски явный взрывоопасный наборчик. Который собственной персоной сейчас перемешивает чёртов томатный суп с говядиной. Это просто нахуй смешно. Гуаньшань сам себя доводит. Потому что стёклышки не впиваются в кожу, потому что пальцы больше не представляется возможным сжать у кого-то на шее без причины, а так, просто. Потому что по крови не бегает порошок из перемолотых в адреналине стёклышек, потому что Гуаньшань не хочет «ещё» он хочет «больше». Гуань замедляется. Это раздражает! Ха, едва ли. Мо хотел бы, чтоб раздражало. Но даже буря в его глазах кажется приятно-спокойной, похоронившей путников под барханами, осушающая последнюю надежду на влагу во всеобъемлющих песках. В глазах проносится буря, ласковая и опасная, но едва ли желающая напасть. Приглашающая. И весь Гуаньшань — располагающий. Грубый, резкий, острый. Рас-по-ла-га-ющ-ий. Едва ли в нём остался весь тот огонь, который горел всего каких-то пять месяцев назад. Он будто приглушенная конфорка — теплится себе, греет, не подпускает слишком близко. Но и пожара нет. Гуань находит это исключительно жалким. А ещё — он не может это отрицать. Цзянь И настаивает на том, чтобы хотя бы раз коснуться супа и выдать его за свою готовку. Потому что, ну, это же всё-таки день рождения Гуаньшаня! Он по всем канонам не должен вообще ничего делать! А ещё, по всем канонам, он не должен быть здесь. Что-то (или кто-то примерно за его спиной) подогревает это ощущение, потому что это кажется всё чертовски правильным, живым, весёлым, как открытое летом окно. Но всё равно совсем чужое. Такое быстро заканчивается. Гуань прикрывает глаза и прислушивается к себе. Даже если чужое, то что? Настоящий владелец всего это счастья появляться, видимо, не планирует. Так что такого плохого, если Мо откинется слегка назад, прислоняясь загривком к чужим коленкам едва заметно? Что плохого, если он аккуратно выдохнет, откроет глаза и останется в таком близком и уязвимом положении чуть-чуть подольше, совсем немного, чтобы просто ощутить тепло, чтобы заявить права на человека за спиной. Не то чтобы эти права на Хэ Тяня ему вообще сдались зачем-то. Не то чтобы он что-то собирается с этим делать. Он правда, правда не собирается. Собираться страшно. Поэтому он откидывается назад. Поэтому он выдыхает и открывает глаза. Поэтому он становится непозволительно ближе всего на пол сантиметра. На автопилоте спорит с Чжэнси, не отводя взгляд от многострадального супа, над которым теперь склонился Цзянь И. — Просто помешай его и садись. — раздаётся сверху и Гуань самоуверенно дёргает бровями, потому что Тянь имеет забавную привычку всем командовать. Нет, реально имеет привычку, бывает просто выбешивает этим. — Я должен был готовить, помнишь! — бубнит Цзянь И кастрюле супа. — Не знаю, что тебе известно, но я помню как ты жаловался по дороге сюда, что совершенно не хочешь этим заниматься. — Чжэнси усаживается поближе к столу, рядом с Цзянь И. Они хорошие. Гуань не помнит, когда это становится легко перевариваемым фактом. — Оно было для драмы! — подмечает Цзянь и хлопает рядом с собой, чтобы Чжань сел ещё ближе. — Ты просто не понимаешь, Си, ты совсем-совсем не понимаешь. Чжань по-привычке закатывает глаза. Гуань со вздохом придвигается ближе к столу, сверху сползает Хэ Тянь. И в голове одно. «Тёплый». И Мо Гуаньшань готов поклясться, что он про суп. И Мо Гуаньшань соврёт в таком случае. Да вообще, скажу по-секрету, время они провели чудно. Уж точно лучше седьмого дня рождения Шаня, когда соседского мальчика сбила машина и вместо праздника мама долго гладила мальчишку по рыжей макушке, объясняя, что такое смерть. Всё познаётся в сравнении, и по сравнению с ёбаной замызганной жизнь Рыжего это рядом просто не стояло, не должно было стоять. Мо готов поставить на то, что мама обрадуется, когда услышит, где он сегодня был. Это того стоило. Стоило жить лучшую жизнь не ради себя, а ради единственного человека в этом мире, который ни разу не поднял на Гуаня руку. Мама бы им гордилась, он готов поспорить, что гордилась бы, если бы увидела, как он улыбается в кругу друзей. Вообще никакого давления, его мать ни разу не говорила, что Гуань должен иметь друзей (или они его), но он знал, что она это подразумевала. Это было что-то вроде напутствия, когда Рыжий выходил из дома то в магазин, то на паршивую работу, то на паршивую работу в магазин. Мягкое «повеселись». Рыжий хотел веселиться, но не мог. А сейчас — может. Это вроде как открывало новый завиток в его возможностях к чувствам, что-то помимо неприязни, страха за свою жизнь и нестерпимой злости. И этот завиток мягко перекидывался вокруг Гуаньшаневой шеи неизвестными эмоциями, от которых теплело в щеках и хотелось плакать. Цзянь и бурлил что-то на цзяневском: про школу, про уроки, про экзамены (драматично плакал на этом моменте, разумеется). Хвалил всех подряд, смеялся на пару с Тянем над тем, что Гуань неверно держит ложку. В общем, вел себя как всегда на грани дозволенного, выпадая из реальности и принося из других вселенных всякий хлам с таким восхищением ребёнка, что этим ребячеством можно было заразиться и потом пришлось бы сидеть на карантине, рассматривая грустные рожи взрослых офисных клерков. Со всем этим водопадом-ураганом-торнадо мыслей и слов Цзянь выдал: — Так мы же в один в универ все идём, да? И смотрел так, будто это так очевидно. Гуань дёрнул бровями с вызовом и фыркнул, что об этом и речи быть не может. Какой вообще «один универ» когда Цзянь просиживает все уроки пялясь на Чжань Чжэнси, Рыжий вообще не имеет связи с реальностью, не включающей в себя драки или разговоры за жизнь по-пацански, а распрекрасный принц сея города укатит в заморские страны по первому свистку брата? Тут, кажется, только у Чжэнси были шансы на скучную жизнь, но он и их благополучно проёбывал, развалившись на ковре и заливаясь низким смехом. — Идея хорошая, — улыбнулся Чжань. Многовато улыбается. — исполнение дерьмо. Хэ Тянь картинно зевнул невзначай выдавая: «Ну, деньги правили и не такое» — Нет! Нет-Нет! Вы не понимаете, ну-ка. Рыжик, ко мне. — Цзянь уверенно похлопал по столу, отодвигая тарелки подальше от себя. «Рыжик» не сдвинулся с места. — Ну, Гуань! Отлично понимая, насколько ошибочны его действия, Гуань уселся рядом с Цзянь И, недоверчиво оглядывая комок живого энтузиазма. — Спасибо. Просто хочу, чтобы ты рядом сидел. — кивнул Цзянь — Итак, объясняю! Мы можем вместе готовиться к экзаменам! — Ага, напомни, в какое время дня и ночи? Записываю в своё расписание до или после того, как мой босс-уёбок решит оставить меня на вторую смену в двадцатый раз без объяснения адекватной причины? — Я знаю что у тебя куча свободного времени! — возмутился Цзянь И, хотя за полгода уже стало понятно, что он так задаёт вопросы, ничего не утверждая. Ох как получил бы он по уверенному лицу эти пол года назад за такие слова. — Вчера я свалился с лестницы и вместо благодарности женщине, которая меня подняла, выпалил, что опаздываю. — выдохнул Рыжий качая головой — Ты конечно дохуя молодец, но давай-ка без универов. Я не собираюсь ещё пять лет просиживать. — Разве ты не хочешь учится со мной? — Хэ Тянь растянулся в улыбке, но поскольку Рыжему весь мир был уже понятен он тольку устало вздохнул: — Уже с тобой учусь, никакого удовольствия. Плюс, не то чтобы в универе есть форма, чтобы это вообще того стоило. Тянь угукнул, а потом дошло, и его глаза стали похожи на два небольших, но внушительных блюдца. — Что? — о боже, ну начинается, Рыжий уже почти готов к приговору, который сам себе подписал. — То. Он сказал что ты секси в форме, чел, поздравляю. — Чжэнси фыркнул, закидывая пару виноградинок в рот. — И что учёба того не стоит, если ты без формы, — пропел Цзянь И, сияя. И Гуаню хотелось спросить «чё, прям перед моим салатом?» но вся эта ситуация была результатом его слов, поэтому ему оставалось только вздыхать и скрывать красные уши от посторонних глаз. Позже этот вечер будет казаться сказкой. Затишьем, приятным настолько, что кажется, вот оно «навсегда». Рыжий всегда плохо различал собственные чувства и мысли. Они сворачивались в клубок, прятались от посторонних и однажды спрятались и от самого Гуаня. Это со временем стало похоже на сделку, по окончанию которой Гуаньшань остаётся разбитый где-то на обочине, когда его чувства внутри путаются до точки, в которой вместо слёз из лёгких выталкивается смех, собирается у самого горла и душит. Рыжий всего плохо различал свои чувства. Но выйдя из квартиры Хэ Тяня, всё ещё неся на себе светлый пушистый запах счастья и искрящейся надежды, с чётко выделенным именем Хэ Тяня на загривке, наспех скрытым от чужих глаз, с блестящими от влаги глазами всё, что Рыжий мог в себе найти был страх потерять.