Градация

Они выходят из хэтяневской квартиры раньше Рыжика, но Цзянь — потому что он невыносимый проныра — успевает уловить колючее скрипящее на зубах «было здорово» от Гуаня и теперь его не заткнуть. Он чуть ли легенды не сочиняет о прекрасных принцах с ледяным сердцем и драконах это сердце растопивших. Чжань слушает краем уха, вглядываясь вперёд в ночное небо. Воздух холодный и Цзянь в свете луны кажется совсем прозрачным, эфирным, дымкой. Но дымкой не уютной, как бывает, когда кипит чайник на чжаневской плите, а будто туманом, влажными каплями застилающим всё вокруг холодным утром. Ещё немного и Чжэнси задохнётся. Или заплачет. У Чжэнси глубоко внутри компас исправно настроенный и противно поскрипывающий на ветру. У Чжэнси все внутренние ориентиры, радары и диспетчерские пункты настроены на один объект повышенной опасности, сложности. Такой объект с которым «game over» наступает раньше подключения джостиков. У Чжаня нет и шанса вздохнуть. Он смотрит на Цзяня. Цзянь говорит без конца. Ему будто ветер шепчет что и когда сказать. А Гонконг нынче ветренный и Цзянь говорит-говорит-говорит и ветер шепчет — в одно ухо влетает из другого выскальзывает — будто и незачем помнить что было сказано, будто любое слово можно оставить в прошлом, будто Цзянь скользит мягко и ускользает из-под пальцев и отдаляется-отдаляется-отдаляется и слышно только эхо, а от эхо толку столько же, сколько от пустоты, потому что эхо сообщает тебе только о двух вещах: «пусто» и «акустика хорошая», а в остальном эхо — просто иллюзия звука. Чжань осматривает длинные белые ресницы и спрашивает сам себя как давно Цзянь И оставил позади самого Чжэнси — от этого вопроса скручивает живот, но взгляд отрывать не хочется. Цзянь всё говорит. Он говорит красиво, отвлёчённо и много. Наверное, за всю жизнь И сказал в три раза больше слов, чем Чжань, а может, даже в четыре. Иногда даже кажется, что из них двоих голос имеет только Цзянь, а Чжань нем и может только кивать и хмуриться. Когда же всё пошло не туда? О, Чжань знает, что этот вопрос — обман, что ответ — сладкая ложь ему в уши, знает, что спрашивать бесполезно, если ответ сквозняком свистит в несчастных двадцати сантиметрах между плечами — его и Цзяня. Чжань Чжэнси всё знает. Он останавливается и поворачивает голову, чтобы посмотреть, горит ли в квартире Тяня свет, но вместо этого натыкается на рыжую макушку. Свет у Хэ Тяня выключен. Гуаньшань идёт выучено дёргано и быстро, нельзя не хмыкнуть на до смеха узнаваемую деталь: у них с Тянем бывает, что они уйдут далеко вперёд с их-то скоростью, пока Цзянь рассматривает черепашек в парке. Чжань будет стоять с ним, как приложение, как какой-то идиотский столб со знаком «стоп» на лбу или треугольным «осторожно, дети» какие вешают у школ, чтобы машины знали, кого сбивают. У Чжаня с недавних пор всё до выученного узнаваемое, выверенное до миллиметра, знакомое, как двадцать сантиметров между плечами, но такое фальшивое и заново выученное, будто он снова учиться дышать. — Цзянь, тебя заберут? — интересуется, зная ответ. Он всегда знает ответ. С недавних пор у него всё выверено и просто. — Да, через минуту, — Цзянь И машет открытым приложением для такси и Чжань улавливает забавную аватарку с каким-то мультяшным героем, но молчит. — Напиши мне, как сядешь. Мне в магазин нужно. — он врёт, но Цзянь только воодушевлённо кивает. — Вообще держи в курсе. — Чжэнси бросает это почти без какой-либо надежды, разворачивается и шагает за Рыжим. Вот так нынче дела делаются в ветреном городе Гонконге. Чжэнси от себя в совершенной оппозиции восторга, судя по жалобному скрипу внутреннего компаса пропорциональному увеличению дистанции в двадцать сантиметров между плечами. Рыжего он успевает нагнать у станции. Тот привычно шкериться, скидывает руку с плеча и идёт с Чжэнси к ближайшему круглосуточному. Им двоим вообще слов не надо, у них обоюдная неприязнь, обоюдное нетерпение, общая проблема, отражение бури в глазах и стёкла по коже, только у Чжаня — горячие, плавленные, а у Гуаня — ледяная острая пыль. Но суть не меняет. Чжань чувствует необъяснимое облегчение, вдыхая ночной воздух и по-офисному привычно пихая руки в карманы. Цзянь говорил много, говорил громко, но каждая секунда без Цзяня как будто была наполнена миллионами полутонов и смыслов, которые терялись под задорным напором Цзянь И. — И чего? — Чжань остонавливается запоздало, оставляя Гуаньшаня на пару шагов позади. — Ноги не держат уже, Рыж? Гуань скалиться на это и тянет «Блять.» так привычно выталкивая из лёгких оставшийся воздух. — Забыл у Тяня продукты. — поясняет нехотя, толкая Чжэнси плечом, выигрывая первенство по дороге к круглосуточному — Хоть какой-то толк от этого похода. А то ты, придурок, даже кошелёк с собой не взял. Порой способность Рыжего определять сколько на ком имелось денег удивляла, порой восхищала, а порой заставляла пару раз похлопать по карманам. С Рыжим никогда нельзя быть уверенным. Рыжий сам никогда и ни в чём не уверен, кажется. Но Чжань только хмыкает, оставляя едкие комментарии с укатывающимся за горы солнцу. Чжэнси тоже, кажись, куда-то катиться. Вероятно, в какой-то неимоверный пиздец, когда литосферные плиты сталкиваются между собой, карта мнётся в четырёх местах пока Чжэнси остаётся простым наблюдателем с глубоко зарытым компасом где-то внутри накрепко вросшем в мышцы сердца рядом аортой, так, что каждый удар заставляет стрелку крутиться, как сумасшедшую, не в силах решить где же в последний раз он видел Полярную Звезду. — Эй, Гуань, — они друг на друга не смотрят, их единственный ориентир — слепяще яркая вывеска «24 часа» — Кто у тебя на загривке? — Мать твоя. — фыркает Рыжий беззлобно, с совсем несвойственным зевком. — Ой, заткнись, а. — морщиться, пихая Гуаньшаня куда-то в рёбра. — Так кто? Реально. Гуань сщуривает взгляд, не замедляя свой дёрганый шаг ни на секунду, и скашивает глаза к песочной макушке Чжэнси. — Ага, забыл, что у вас с Цзынем это ахуеть какая важная тема для разговора. — издевательство едва ли не вплетается в его голосовые связки с каждым последующим словом. Беззлобное, но совершенно бесстыдное издевательство. — Сестра твоя. У меня на загривке большой такой иероглиф «Цзы Цянь». Чжэнси снова морщится, открывает дверь круглосуточного и проскальзывает внутрь первым. Механическая дверь захлопывается прямо перед веснушчатым носом и Чжань считает это своей маленькой исторической местью. Оно того стоит, потому что обещающий расправы взгляд из-за стекла заставляет уголок губ слегка дёрнуться вверх. По прошествии доли секунды дверь снова открывается, но Гуань нетерпеливый, Гуань злой, Гуань только и умеет, что гавкать. Поэтому в голову Чжэнси летит школьная сумка и мягко прилетает ему в ладонь. — Ты что там кирпичи таскаешь? — в глазах Чжэнси загорается азартный огонёк. Рыжий на такую аллегорию закатывает глаза да и только, закидывая сумку на плечо с резким выдохом. У Гуаня всё резко, у Чжэнси всё точно. Вещи разные от начала и до самого конца, потому что с поговоркой «семь раз отмерь, один раз отрежь» Рыжий справиться в полнейшем хаосе с авторским исполнением «отрежь нахуй» тогда как Чжаневская презентация будет уверенным «семь раз отмерь, один раз отмерь, и ещё раз отмерь…». Ну а чё, действительно, лишним никогда не бывает. Контурные карты не из воздуха делались до открытия Америки, так что Чжэнси склонен опираться на голые неприкрытые контурной картой — боже, какая пошлость — факты. В трёхметровом лабиринте круглосуточного они блуждают совершенно ненужные пятнадцать минут, не поднимая друг на друга глаз. Видите ли, соулмейты такая штука. Как палка о двух концах. С каждой стороны по соулмейту. А у Чжаня — никого. Стоит, как дурак, с одного конца палки. И хоть вешайся на ней, хоть жги костёр, чтоб соулмейт заметил со своего огромного спасательного лайнера дым от костра и спас Чжэнси немедленно с чёртового необитаемого острова диаметром в 40 сантиметров — 20 от одного плеча и 20 от другого. — Пошли. — Рыжий выходит первым, едва ли дожидаясь Чжэнси с его размеренными шагами. — Тебя как будто об стену ёбнули. — констатация факта, не предлагающая дальнейшего обсуждения. Гуань никогда не предлагает, он рубит с плеча. Чжэнси останавливается, сверля взглядом макушку Гуаня, который, вопреки всем притиркам и косым взглядам, остановился мгновенно, перестав слышать стук Чжаневских ботинок об асфальт. — Разговор есть. Гуань разворачивается и кивает головой на ближайший пластиковый стол с двумя потрёпанными ветром и дождём стульями, какие бывают на всяких сборищах у локальных забегаловок. Всё закрыто, но сесть можно. И они говорят. Рыжий помалкивает, только тихо кивает, расслабленно откинувшись на прокуренную временем спинку стула. Чжэнси говорит. Он говорит много, так много, что уверен теперь, что за всю жизнь сказал уже чуть меньше половины от того, сколько налепетал Цзянь. А это видный прогресс. Чжэнси говорит и про ориентиры, и про дистанции, и про карты. Пытается объяснить тот комок из рыболовной сети, детских воспоминаний, чувств, ощущений, глубоких страхов и не может сложить ни одного верного слова с каждым предложением путаясь в себе всё больше, закидывая тонкие нити себе на шею с усердием ковыряя пластиковую поверхность стола. Гуаньшань знает. Он знает удушающую реальность, которая трансформируется в отвратительное месиво на подкорках его сознания, Гуаньшань знает, что от мыслей бабочки превращаются в червей и скребут свой выход из черепной коробки каждый чёртов день без выходных и праздников. А ещё Гуаньшань умеет с этим жить. — Чжэнси. Он прерывает его на полуслове и их затравленные взгляды встречаются. — Если всё, чего хватило Цзяню, чтобы перестать на тебя вешаться — это отсутсвие подтверждения с верхов, то это пиздец, товарищ. Чжэнси измученно улыбается, обдумывая варианты оправданий. — Цзянь пританцовывал на тонах твоего имени с… третьего класса, говоришь? Как не посмотри, но его крошечный мозг не мог перетрясти все ориентиры из-за одного отсутствия печати у тебя на заднице. Чжань хмуриться, пытаясь выдать что-то имеющее практический смысл и логически оспаривающее вышесказанное, но выходит только надломленно-идиотское: «У меня нет печати на заднице.» — Проверял? — фыркает Гуань, щуря глаза в усмешке. И это почти обидно. Это до боли глупо. Это вообще не в какие ворота. Потому что Чжань Чжэнси стыдливо выдаёт, сжимая переносицу: — Нет. Ты вообще меня слушал? Я говорю тебе: ничего не почувствовал. Рыжий хмуриться в непонимании, типо, «а что, должен был?» и брови Чжэнси взлетают вверх. — Ты идиот? У тебя шестнадцатый день рождения сегодня. Ты буквально ходячее доказательство того, что нужно «что-то почувствовать» — Типо, блять, чего? Лёгкий удар в затылок? Внезапную слабость в коленях, обморок, кома, смерть? — Типо влечения к соулмейту. — размеренно выдаёт Чжань, высматриваю реакцию на лице Гуаня. — Ну тогда мы с тобой в одной лодке, Си, — у Гуаньшаня вместо слов едкая кислота из негодования, умело скрывающая волну тёплого смущения от подобных тем. — влечение это вообще не ко мне сегодня. Чжань щуриться и поправляет себя «влечение при виде соулмейта» всё также размеренно, что Рыжий едва ли замечает подвох. Он выталкивает из себя «Ну, видел, но.» а после громоздко вдыхает сквозь зубы, понимая, что ляпнул лишнего и выдавливая запоздалое «А.» вместо проклятий всего на чём свет стоит. — Хэ Тянь просто ахуеет. — Чжэнси тянет отвлечённо. — Ага, обоссытся. — оборонная система имени Гуаньшаня твёрдо встаёт на защиту Рыжего, даже если Рыжий тупой и болтает лишнее. Вот такая вот хорошая система. — И прям совсем не почувствовал? — Прям совсем. Всё, как обычно. Чжэнси хмыкает, улыбаясь, потому что Гуаневское «как обычно» едва ли можно было подогнать под рамки «обычного». В голову закрадывается долгожданная мысль о том, что у них с Цзянем тоже всё всегда не просто так. На улицах уже так темно, что от фонарей отходить на пару метров считай — смертельный приговор, поминай, как звали. Рыжий достаёт сигареты где-то к тринадцатой минуте покрывания собственного босса шестиэтажным матом и Чжэнси тоже выхватывает одну из пачки, отдёргивая руку быстрее, чем Гуань успевает дёрнуться, со всей присущей не многим владеющим жадностью. Гуань, конечно, корчится, но зажигалку ближе подносит. Им слова нужны только для передачи смыслов — чувства они подхватывают сами. Рыжему нужно прикончить сигарету и минуту пялиться в темноту чтобы выдать признание о том, что сигареты, так-то, тяневские. Чжэнси кивает на это, потому что привычка курить, так-то, цзяневская. Рыжий обрывает мысль на середине, словно прислушиваясь к чему-то. Вытаскивает царапанный телефон и выдаёт «Ну-ка подъём. Ща такими темпами пешком пошаркаем по домам». И они идут.