Градация

Хэ Тянь едва ли с ног не валится. Перед глазами рябит и рука никак не отклеивается от противной железной двери, потому что он видел “что-то”. Спрятанное и как-будто бы не настоящее вовсе, но всё-таки “что-то”. Ему не впервой прожигать дыры в Гуаньшане, ради забавы или ещё каких бестолковых целей, но этим вечером его взгляд места себе не находил нигде, разве что на Гуаньшаневской шее. Внутри всё бурлило, плавилось и перетекало так плавно и мягко, как вода по скользким камням. Потому что вот она - финишная прямая. Потому что вот он – конец которого все так ждали, фанфары, замки, трубы и пара соулмейтов, предназначенных друг другу прям свыше, прям с небес. Ох, как же Тяня тошнило от идеи соулмейтов. Где это вообще видано, чтобы кто-то мог найти собственное счастье не рядом с Хэ Тянем, не за его счёт и не с ним под руку? Если бы Хэ Тянь мог, он бы вырвал концепт соулмейтов из самого мироздания, чтобы всё наконец-то могло встать на свои места и работать, словно исправные часы или солнечная система, вращаясь вокруг одного Хэ Тяня, говоря об одном Хэ Тяне, думая только о нём. Чтобы никому и никогда не могло быть похуй чё он там сказанул. На деле, конечно, никому плевать и не было – Хэ Тянь всегда входил в категорию неприлично красивых и наглых, так что воевать за место под солнцем не приходилось. Не то чтобы это ударяло в голову. Просто задавало стандарт. Когда на коже Тяня выцарапалась метка соулмейта, она не вызвала никакого бурления внутри. Просто кислый привкус разочарования и возможно совсем тонкая прослойка обиды. Кто, блять, такой этот Мо Гуань Шань. Мо Гуань Шань оказался едким и скучным, будто бы смертельно испуганным но всё равно раздражённым. Он казался каким-то кривым. Каким-то неправильным, разбитым и не стоящим внимания. В нём всё было понятно и явно: и злость, и обида, и раздражение, и страх. В его изощрённых оскорблениях не оставалось места для Хэ Тяня чтобы найти скрытый смысл или уловить сбившийся тон. С ним всё было в лоб и в поддых, так, чтобы воздух из лёгких выдавливало одним резким толчком и мозг выдавал ошибку ещё следующие пару секунд перед тем как втащить Рыжему в ответ чтобы не рыпался наверх из своей собачей жизни. Но вот незадача. На Хэ Тяня влиять всегда было слишком просто. Он ловил изменения взгляда, тона и даже поджатые уголки рта тайком – он знал, даже раньше Гуаньшаня, когда тот ему врежет. Это стало привычкой, это вплавилось в Хэ Тяневскую голову, смешалось с течением его жизни так просто, что он не успел как следует зарегистрировать этот момент. “Вот этот бешеный ахуеет когда у него метка всплывёт.” Кипел про себя Хэ Тянь, пихая руку под струю ледяной воды, потому что сбил её об острую скулу Рыжего. Скулы у рыжего что надо. Он весь угловатый, но отчего-то сложенный так правильно, так, как надо. Длинный и острый, с рыжим ёжиком волос и прорезающим кожу взглядом. Прорезающим так глубоко, что Хэ Тянь ночью под веками только лицо Рыжего и видит, просыпается в холодном поту и телефон к уху прижимает чтобы убедиться-убедиться-убедиться что что-то подобное в самом деле существует. Острое, колкое, с песчаной бурей в глазах и подворотными ругательствами на языке, но отчего-то свой и до костей понятный. Понятный, но от того не менее незнакомый, за каждым углом как в прокуренном районе — то собака укусит, то с ножом нападут. И всё равно, зараза, тёплый. И каждый раз как костяшки сталкиваются со скулой у Хэ Тяня в глазах фейерверки и на периферии сознания он только и может что притиснуться ближе, ударить точнее, даже не больно, касание кожа к коже. Ударить точнее, уже не в проходном школьном дворе, а в квартире, за тяжелыми дверьми. Уже не он бьет даже, уже и не драка выходит, просто Рыжый иногда неуклюже разбивает ему губу но от этого даже лучше как будто. “Вот этот бешеный ахуеет когда у него метка всплывёт“ булькает себе Хэ Тянь, довольный, удерживая костлявую руку Гуаньшаня чтобы тот не мог никуда смотаться. Не, Рыжий, ты разбил — ты держишь лёд, не выёбывайся. “Я тебе мамка чтоль чтоб держать?“ наяривает Рыжий и получает хохочущее “А тебе мамка держит?“ Только чтобы через минуту тащить второй пакет из морозилки — на этот раз замороженная кукуруза — чтоб приложить к Тяневской щеке. Хэ Тяня тошнило от концепции соулмейтов. Но если благодаря ей он получал Мо Гуаньшаня, то может они могли остаться на хороших. Никакого “вырвать концепт из самого мироздания“ и бла-бла-бла, Хэ Тянь готов жить по книжке если в конце он выходит за дракона в виде Гуаньшаня, фанфары трубят и все в мире давятся на том достоинстве что Хэ Тянь имеет. Если всё выходит так, как надо, то Хэ Тянь и не против имени Гуаньшаня у себя на бедре. Если совсем откровенно, он только за. Он, честно, первый в очереди к Рыжему в соулмейты. Хэ Тянь только по течению и плывёт всю свою жизнь, с золотой ложкой во рту и всеобщим одобрением за пазухой. Хэ Тяню вообще чертовски повезло, а может так только кажется, потому что Гуаньшань совсем рядом. Тёплый. Потому что не одно движение не проходит незамеченным, потому что чёртова водолазка точно скрывает “что-то“. И Хэ Тяня трясёт от предвкушения, от водоворота чувств и желаний потому что он один единственный посвящённый в чёртово священное знание, его собственная религия, если позволите, каменные скрижали или что-то типо, только это Гуаньшанева шея. Красивый, сука. Тонкий, напряжный и совершенно точно с именем Хэ Тяня на шее. Тут мало сомнений остаётся, когда у Гуаньшаня взгляд везде кроме Хэ Тяня. Блуждает и теряется, а Хэ Тяню только и остается что покорно ждать когда Гуань одарит его вниманием или два идиота съебуться нахуй чтобы можно было рвануть Рыжего за подбородок и наконец увидеть что Гуаневское молчание из себя представляет. У Хэ Тяня вообще этих покровительских порывов много, тех, за которые он руки себе держит и ногтями впивается в мизинец чтобы ну не быть уж совсем уёбком, чтоб вырваться из порочного круга своей недо-семейки. А то будет, вон, как его брат-идиот с подчиненным которые едва ли с обрыва не прыгают, но всё равно умудряются плясать вокруг да около своих очевидных, как собачья нежность, чувств. Хэ Тянь не мастер учиться на ошибках прошлого, он, видите ли, папенькин сынок даже если открестился от своей семьи сжигая мосты и собственную комнату, выпрыгивая через окно второго этажа. Даже учитывая эти жалкие старания, Хэ Тянь оставался Хэ Тянем, с каллиграфическим «Хэ» в имени. В любом случае. Каким бы богатым придурок не был, он, в первую очередь, придурок. И с Хэ Тянем этот трюк проходил точно так же: квартира на чёрти-каком этаже, машины в семнадцать, которые пылились рядом с Хэ Ченовскими, в общем, вся дребедень которую Хэ Тянь кидал и слал нахуй, пока Рыжий мог спокойно стоять у него на кухне, или сидеть на столешнице пиная Цзянь И в живот за тупые шутки, или вообще всё что угодно где Рыжий фигурирует. Действительно, кому нужны папочкины деньги когда можно делить обед Рыжего на двоих. Сидеть прижавшись к костлявому плечу и покорно ждать когда Гуаньшань подцепит кусочек болгарского перца палочками и бросит Тяню в глубоком раздумье. Идиллия в чистом виде, может, Хэ Тянь и не огребал от Гуаня так часто если бы просто сидел и ждал. Но ему же надо больше. Ему надо ярче. Ему это кусочек болгарского перца вместо подачки как приглашение, — он сам себя приглашает. Съедает всё, что ему предложат и больше. Чаще — больше. За это и получает, Рыжий дёргает за волосы и голову ему откидывает. Хэ Тянь хохочет, мол “чё, в горло мне полезешь?” а Гуаньшань смотрит так враждебно, будто это и есть его план. Но никогда не лезет. Просто отпихивает и скрипит зубами “завтра заплатишь”. А Хэ Тянь платит, тащит Рыжего в забегаловку и разрешает ему купить вообще всё что хочет, так, что уроки во второй половине дня они попросту не успевают и шатаются по городу пока не наткнуться на Гуаньшаневскую квартиру. У Хэ Тяня какая-то фиксация. На взгляд, на выдавленный скрежет, который едва ли напоминает смех, но перекатывается у Тяня в груди так сладко, будто он сам вместо Рыжего смеётся. Он за эти пол года едва ли о метке собственной вспомнил, только бездумно мазал пальцами по Гуаньшаневскому имени каждый раз просыпаясь посреди ночи. Просыпался, сбитым дыханием вырывая воспоминания об очередном несуразном кошмаре. О кошмарах Хэ Тянь думал скорее как о собственном "бренде". Как "2 в 1ом!" на стеклянных витринах только это Хэ Тянь и его проёбанное детство, постоянный страх одиночества и ледяной, охлаждённый прямо из холодильника (чтоб пусто было этим буржуям), стакан воды в три ночи с телефоном у уха и хриплым "Ты там в край ахуел, педик?" С недавних пор Рыжий тоже стал частью "бренда" и, кажется, это у них с Ченом семейное, потому что что Хуа Би, что Гуаньшань оба имеют схожую тенденцию отпиздить так, чтобы казалось мало. Всегда мало. С недавних пор, правда, чуть больше. У Хэ Тяня уже не квартира а проходной двор, Цзянь И спиздил копию ключа и теперь они с Чжэнси могут прийти на рассвете с учебником за пазухой, четырьмя стаканчиками кофе и вопросительным “а чё, Рыжик где?” Как будто Гуаньшань у Хэ Тяня живёт! Тянь закатывает глаза, берёт стаканчик с ледяным маккиато (чтоб пусто было этим буржуям 2.0) и пинает Цзянь И под коленку. — Всё-то тебе интересно, — бормочет, уже не сонный но с явным недосыпом на лице. Тайминг у Рыжего всегда несуразный. Он вываливается из Хэ Тяневской комнаты, сморщенный и помятый, с продавленными линиями от ткани на лице. Выглядит, как только что родившийся щенок. Глядит и тявкает: — Вы какого хуя тут забыли, черти? — и, не дожидаясь ответа, потому что он не лох какой подзаборный, уходит в ванную не объяснясь с нахмуренным Чженси и игнорируя выпученые глаза Цзянь И. Меньше знают, крепче спят. Стоит Рыжему хлопнуть дверью, как Цзянь И стреляет свой любопытный взгляд на Хэ Тяня и складывает губы в подобие трубочки. Вешается на шею и хихикает что-то с отмахивающимся Тянем, который всё никак не может вбить недоверчивому Цзяню в голову, что никто ни с кем не спал (а хотелось бы) и вообще, Хэ Тянь только проснулся, отъебись (подушка и смятое одеяло на диване тому доказательство). У Чжаня на эту улюлюканья времени нет. Он морщиться, стаскивает пыльные ботинки с ног, обнажая вырвиглазные розовые носки в полосочку – парные, у Цзянь И в горошек – и метается к ванной. Незаметно, чтобы идиоты не мешали ему воспроизводить сцену убийства. Цепляется за ручку двери, дёргает на себя и скрипит так тихо, что сам не уверен если Гуаньшань его услышал. — Открой-ка. Поговорим. Гуаньшань, естественно, не услышал. У него вообще, говорят, слух с детства плохой. Ещё и вода шумит, и голову кружит от того как жизнь съезжает на 180 каждые три дня с тех пор как Хэ Тянь маячит на горизонте. С тех пор, как Мо Циюэ, волк в овечей шкуре, узнала, что Гуаньшань в колледж собрался. Да не собрался он никуда! Плевал он на ёбаный колледж этот, ему бы, дай бог, школу закончить. И то, не обязательно. Ничего у Рыжего не обязательно, нет у него ни привязанностей, ни страхов, не человек, а машина, или как там отец пиздел. И Хэ Тянь ему нахуй не сдался, эта метка на шее только и делает, что чешеться, а толку от неё никакого. Не нужно Мо Гуаньшаню всё это. Нужно всё откатить обратно, к трём сменам на дню, заблёванному полу какой-то забегаловки, драки по семь раз в неделю просто чтобы оставаться в контакте с теми, кто с восьми лет тебя в хуй не ставил. Гуань знает, что нужно. А ещё Гуань знает, что через три дня всё снова откатиться. Хэ Тянь ослабит хватку, Мо Циюэ отвернётся на секунду и Рыжего скинет к заводским настройкам, оскаленным зубам и побитым скулам. Потому что Рыжий не может держать лицо дольше трёх дней. Потому что он физически не может держать язык за зубами, потому что одним прекрасным днём, когда солнце будет светить особенно ярко, Рыжий подскользнёться и заедет Хэ Тяню в глаз, обматерит Хэ Чэна или вообще, ещё лучше, пропадёт из дома и снова найдёт Шэ Ли в какой-нибудь подворотне. Побитого, жалобного и так похожего на сопливую восьмилетку, что Гуаньшань, вместо того чтобы пнуть уёбка, тряхнёт его вверх за шкирку. Потому что это уже случалось. Считай, уже случилось. Потому что жизнь Рыжего это маленький круг, игрушечная железная дорога, с которой он соскальзывает при первом удобном случае. И если Рыжий в этой аналогии поезд, то Чжань Чжэнси что-то вроде парома. Огромного такого, идущего на пролом. Ледокол, не терпящий ни оправданий, ни слёз, ни мольбы. Просто пинает дверь. Аккуратно, платить за неё он не собирается, но достаточно, чтобы шугнуть Гуаньшаня, который втаскивает Чженси в ванную комнату, даже не парясь выключить воду. Ещё чего, в Хэ Тяневской квартире экономить. “Ты ёбнулся?” Морщится Мо Гуаньшань. Чжэнси смотрит на рыжего долго. Протяжно. Почти разочаровано. А потом выдаёт, в том же тоне: “А ты?” Гуаньшань подумывает что-нибудь рявкнуть в ответ, но Чжэнси того не стоит. С недавних пор Рыжий вообще предпочитает свой талант к посыланию нахуй применять только на Хэ Тяне. Мда. Естественно, никого из присутствующих молчание не удовлетворяет, поэтому остаётся только одно – дёрнуть Гуня за ёжик отросших волос на затылке, пинком распахнуть дверь в ванную, чтобы все слышали какой из Рыжего вырос позорник и крикнуть: “ — Ну, каково спать с Хэ Тянем? — С кухни прилетает обиженное “Почему тебя это вообще интересует?” но Гуаньшаневское молчание всё же громче. Он фыркает и топает в кухню, едва ли дочистив зубы. А на кухне Хэ Тянь. Как неизбежное, вроде константы посреди переменных. У Гуаня мысли не складываются в предложения, да и связать оправдания он не может. В последнее время всё происходит без его ведома, даже если он сам что-то делает или говорит, кажется, что не он сам вовсе. Сам он может только пялиться на весь тот пиздец, к которому он постепенно прикипает сердцем. Его злость и колкость, кажется, впервые за столько лет, сбавляет обороты, расплавленное стекло обиды и детского гнева охлаждается под понимающим – да чё он вообще понимает, ублюдок – взглядом Тяня. Вытягивает, кажется, из Рыжего всё, что делает Рыжего – рыжим, и вместо впивающихся в горло слов и сжимающих кости чувств у Гуаньшаня остаётся только размеренное сердцебиение и горящие уши и щёки. Рыжий не понимает, что присходит. И если бы его заставили догадаться, приставив пистолет к голове, Гуань бы нераздумывая выпалил “Стреляйте.” Потому что пошли они нахуй, эти догадки.