глупый лис без брата!

Во дворе одного небольшого дома, на площадке, закрытой от взрослых глаз густыми тучами кустарников и склоняющихся под тяжестью собственной листвы деревьев, часто играли дети ещё с давних времён. Через два дома отсюда можно было налить воды у доброго дяденьки за пару йен и купить мороженое в киоске, которое так не любили покупать им мамы, но всё равно давали деньги на прогулки и прекрасно знали, что малыши будут бегать и покупать эту сладость, а потом все равно будут возвращаться домой в темень, все перемазанные, грязные и ужасно уставшие. Они будут тихо хныкать, когда родители будут отмывать их от пыли и грязи, обрабатывать собранные коленки и мазать кремом обгоревшие от палящего солнца Японии, а после — выпьют холодной воды и убегут спать в свои кроватки, чтобы завтра снова проснуться раным-рано, скушать свою яичницу с колбасой и йогурт, взять бутылку с водой, немного денег, велосипед, и выбежать на улицу, пропав там на целый день, потому что к обеду они явно вернутся. Это — летняя рутина, к которой привыкли все и которая не была нарушена даже тем, что началась война. Забрали отцов и старших братьев, но дети остались нетронутыми — они бегали по городу, играли в прятки и догонялки, качались на качелях, звонко смеялись и мало волновались обо всём. По вечерам они смотрели в окна, на небо, и спрашивали у матерей «а когда папа вернëтся?», на что те гладили малышей по голове и только тяжело тяжело вздыхали, слегка пожимая плечами и обращая свой взгляд туда же, куда смотрели и дети, словно пытаясь найти ответ в чёрном небе, с каждой секундой наблюдения за которым ты видел только больше звёзд и мог бояться того, что одной из них стал твой любимый папа или муж. Мичидзу тоже с радостью бегал по всему городу и даже какое-то время общался со всеми, хотя он прекрасно понимал, что его не очень любили. В детских компаниях это чувствуется сильнее всего, когда лишь его одного не зовут гулять, пока он сам не вызывается или когда все заканчивают играть в прятки, а его просто оставляют на дереве, а он потом ещё долго сидит и хихикает, думая, что его не могут найти. У Мичидзу было плохие отношения с семьёй, так что он всегда уходил со двора самым первым — чтобы вернуться тогда, когда мама спит и не надоедать ей. Отец был где-то далеко, а брата забрали на фронт, где он воевал, пока его семья не подозревала, что эта война была не войной, а настоящей мясорубкой. Всё было чудесно — он писал письма, а в ответ получал письма от мальчика, написанные корявым почерком. Мама часто засыпала на подоконнике, а щеки её были умыты слезами от горя. Она ненавидела своего младшего сына и ненавидела, что его старший брат оказался на войне. Даже если она этого не говорила, Тачихара и сам прекрасно это знал. Гонимый ото всюду, он сам умывался перед сном, сам готовил себе ужин, и сам мыл после себя посуду, чтобы не будить и не злить маму ещё сильнее. А утром он уходил, не позавтракав, чтобы не появляться на глазах, потому что на него легко могли накричать, а то и поколотить — мать у него бывала по утрам в самом что ни на есть ужасном настроении. В комнате каждое утро на его столе оказывались деньги на еду, которые он брал и на которые покупал себе завтрак — одинаковые онигири с тунцом, которые продавались в местном маленьком магазинчике. И сегодня он сделал так же. Солнце палило так, будто хотелось выжечь всё, что могло на своём пути — от деревьев и стальных опор домов до бедных детских глаз и кожи, которую сегодня почти все родители намазали толстым слоем солнцезащитного крема, который ещё не до конца высох и кто-то ходил с лицом белее, чем нужно, раза в три. В скрытом от взрослых глаз мире сегодня девочки лепили куличи, а мальчишки ломали ветки с земли (а самые бесстрашные перед зоркими глазами старших — с деревьев) для пистолетов и автоматов в «войнушке», в которую им обязательно нужно было поиграть. Как может так быть, что папа воюет, а он — нет? Так что когда Мичидзу прибежал к площадке, на земле почти не было веток, которые можно использовать как оружие, но это не помешало найти ему почти идеальный пистолет из старой ветки. Он лежал рядом с трансформатором, который возвышался огромным, неизведанным чудовищем в их дворе. Старшие дети, в том числе и брат Тачихары, часто лазили по приставленному к зданию дереву и оказывались наверху. Дразнили оттуда младших, устраивали там пикники и свидания, играли в карты и пили пиво. В его тени, прямо на земле, валялся он — и мальчик даже взвизгнул от радости, когда достал его. Теперь его точно примут играть! Он подбегает к небольшому кругу, в котором было не больше десяти мальчишек, и вклинивается в него, с гордостью показывая своё почти как настоящее оружие. — Я буду играть с вами! Смотрите какой у меня крутой револьвер! — Он улыбается во все свои зубы, часть из которых уже долгое время шатались, но выпасть никак не могли. В углу двора, по другую сторону от трансформаторной будки, в самой тени, сидел какой-то мальчик. Чуть старше Мичидзу, но хмурый, худой, и весь грязный. На него можно было опустить взгляд только на мгновение, а после — каждый отворачивался и ежился, немного двигая плечами. Каждый чувствовал себя слишком некомфортно, когда видел ребёнка из трущоб, который пришёл к нему во двор, словно на курорт. И сидел, молчал, не пытался участвовать в каких-то играх, а только пил чистую воду и тихо кашлял. Наверное, он так отдыхал. Тачихара поджимает губы и уводит глаза в сторону, чтобы не сталкиваться с ним взглядами. — Ладно-ладно, солдат, мы видим. Хорошее у тебя оружие. Тогда. Ты будешь в моей команде! — Какой-то худой мальчик с чёрными волосами, на пару лет старше Тачихары, берёт его за руку, и отводит в сторону, а за ним отходит ещё несколько человек. Наверное, это их команда. О, как сиял сейчас Мичидзу! Улыбка растянулась ещё шире, когда его приняли с радостью, а не с закатыванием глаз — и он ответил такой же радостью. Они теперь наконец смогут подружиться, раз теперь на него реагируют не с такой злостью? — Смотри, тебе нужно будет залезть на трансформатор, смотреть оттуда и отслеживать всех, а врагов расстреливать, чтобы они не посмели вторгнуться на нашу территорию! У тебя очень-очень важная работа! И насчёт твоего позывного… — Я буду лисом! Я как он, рыжий! — И детскому счастью не было никаких пределов. Кажется, Тачихара засиял ещё сильнее и тут же быстро закивал, прижимая к груди свою палку — проводник в настоящий мир, полный дружбы. Теперь его не будут ненавидеть! И он кивает, принимая поручение от своего командира, становясь самым счастливым ребёнком на всём белом свете — он наивно верит в то, что после этой игры он станет со всеми дружить и они будут делиться с ним сладким, гулять вместе и никогда не будут больше шушукаться и пускать про него слухи о том, что он обделался в штаны от страха, когда этот самый мальчик напугал его из-за угла. И у него только спросили «ты же сможешь залезть туда сам? Мы пойдём на свои позиции» — Тачихара быстро закивал и побежал к трансформаторной будке, засунув свой пистолет в штаны, чтобы он не мешался, пока он лезет на дерево. Там очень высоко, а кора довольно гладкая и нужно обладать определённой сноровкой, чтобы закарабкаться туда и не упасть с самого верха на ветки, переломав себе и руки, и ноги. А кто такой возможностью обладал — так это явно Тачихара. По пути он заметил, что к странному мальчику присоединилась не менее странная. Девочка? Второй ребёнок, может совсем немного младше самого мальчика, а может и его возраста, с какой-то едой и салфетками. Этот человек со злобой в глазах посмотрел на Мичидзу и только после этого он решил обойти трансформатор с другой стороны, чтобы залезть. Это заняло какое-то время и он думал, что все уже начнут стреляться, пока он будет забираться туда, но это предположение было очень обманчивым. Когда он оказался наверху, всё молчало никто не попал песок, никто из девочек больше не лепил куличики и не играл в куклы, никого не было на качелях. А как же война? А как же отвоевать территории славной Японии и не пустить врагов? Мальчик прилёг на горячий бетон, делая вид, что целится, и ждал. Ждал хоть одного врага или одну девчонку, которая выбежит из-за угла с мороженым, тихо хихикая, потому что мама ей такое не разрешает. А как же его команда? Они должны были прятаться и обстреливать врагов, нанврное, самые ловкие залезли на деревья и теперь следят оттуда за всем и ждут, пока выйдет враг? Да, именно так. Да точно! А потом, когда они выгонят врагов из убежища, их всех перестреляет меткий лис! И так эти мысли заполонили детскую голову, что печаль и тревога тут же убежали. Он придет домой и обязательно расскажет маме, как прошёл его день сегодня. И что он, как брат, может защищать свою родину, и что он будет самым сильным и умным, и ловким! Что он — настоящий лис на фронте! Шорох сзади он не заметил, а все, кто шуршали, были очень тихими и даже не шептались, что было очень трудно, но разве тут пошепчешлся, когда перед тобой — беззащитный враг и ты можешь его обездвижить и избавиться от него? Пока Тачихара пытался высмотреть хоть кого-то под палящим солнцем, прикрывая макушку ладонью, сзади него оказалось где-то пять мальчишек. Может, немного больше, но точно не меньше — они наблюдали. Посередине стоял тот самый черноволосый мальчик. На пару лет постарше всех остальных, он считался авторитетом среди здешней детворы, и он категорически не мог терпеть ни Мичидзу, ни его старшего брата — да просто блевать его тянуло от такого! Глупые, а старший ещё и сильный, и старше намного, и постоянно защищает! И что он услышал совсем недавно по слухам от почтальонов, когда ходил забирать почту (мама просила, чтобы посмотреть, нет ли свидетельства о смерти)? Разумеется, шёпот о том, что Тачихара-страший погиб на войне. И первым делом он побежал рассказывать всё остальным — ведь если он умер, то тогда этот глупый рыжеволосый мальчик не сможет ему ничего рассказать потом? И никто их не накажет? Кажется, в детской голове тогда родился гениальный план, и абсолютно никто не был против. Каждый в этом дворе хотел избавиться от Мичидзу. Даже его собственная мать. — Э-эй, глупый лис, ничего не заметил? — старший из мальчишек кашляет и складывает руки на груди спустя чуть более, чем минуту молчания, которое успело порядком надоесть абсолютно всем здесь. Тачихара вздрагивает и тут же поворачивается, вскакивает, покрывшись дрожью. Он мотает головой, а после — слышит смех откуда-то снизу. Смех злой, ужасный, потому что смеются над ним, а не с ним. Он берёт побольше горячего воздуха в лёгкие и хмурится, пока его окружают и нагло хватают за воротник, не давая и возможности как-то вывернуться и убежать — просто прижимают так, что остаётся только один вариант — смиренно принимать свою отвратительную участь, о которой было нетрудно догадаться. Конечно, зажимают в углу с наказывающим тоном в голосе обычно далеко не для того, чтобы поздравить с праздником или похвалить за заслуги. Да и хвалить Тачихару было просто не за что — таким уж бесполезным и не талантливым он уродился. И всю его жизнь ему об этом говорили. Когда Мичидзу чувствует, что едва касается носками ботинок бетона, внутри него всё перевернулось. Ноги резко отрубились, его затошнило, а внутри поселился животный страх. Его легко могут отсюда скинуть и это первое, что приходит ему в головушку, и это жутко пугает. Будет больно, мама будет ругаться. Придётся ехать в больницу. — а теперь слушай сюда, лис. Я знаю, что твой брат умер, и теперь никто не сможет тебя защитить! — в голосе слышно злорадство, пока мальчишка наматывает чужую одежду на кулак сильнее, заставляя ежиться. Ответ не заставляет себя долго ждать — младший тут же начинает махать руками и кричать о том, что это враньё. — ТЫ ЛГУН, ТЫ ВСЁ ЛЖЁШЬ, ОН СКОРО ВЕРНЁТСЯ! — снизу слышится смех, от чего Тачихара начинает кричать ещё громче, пытаясь заглушить всех. Смеются и мальчики, и девочки. Наверное, только эти двое странных детей из трущоб сейчас молчат. — ОН ВЕРНЁТСЯ И ПОКОЛОТИТ ТЕБЯ, ОН ОЧЕНЬ СИЛЬНЫЙ! Ребёнка бросают на горячий бетон, и стоит ему только немного дернуться вперёд с желанием встать — на шею ему ставят ногу, чтобы предотвратить это, и давят так сильно, что он, кажется, начинает задыхаться. — А раз его сейчас тут нет, поколотим тебя мы. Дурак. — И самый старший из них замахивается и со всей дури пинает в худой бок Мичидзу, вызывая громкий взвизг. Все стоящие на крыше будто сходят с ума, когда слышат это — и как один, набрасываются на Тачихару, пока снизу смех становится ещё громче. В ход идут и кулаки, и коленки, и ноги. Мальчику кажется, что его бьют со всех сторон. Руки повсюду, они больно стукают по лицу, а после меняются на ноги в сандалях, которые гадко пахнут грязью. Он плачет, стонет, кричит, пока над ним, словно коршуны над умирающим оленем, склоняются старшие и смеются. «Мы тебя не слышим, лис, говори громче!» — и смех, снова смех. Кажется, это продлилось целую вечность, прежде чем его, забитого, с выбитыми молочными зубами, всего замызганного и грязного, снова взяли за воротник, подтаскивая к краю крыши, до которого идти-то было совсем ничего. Там было невысоко — если спрыгнуть правильно, то только ногам будет немного больно. Не выше первого этажа, с окон которого и подростки, и дети частенько вылезали, чтобы убежать ночью от злых родителей или наказания. Конечно, потом их наказывали ещё сильнее, но всё веселье бурлило, жило в них, не давая расстраиваться. На лице Мичидзу были видны следы от ботинок. Красные глаза, заплаканные и заплывшие от ударов кулаками, закрыты, а сам он тяжело всхлипывает, пытаясь ногами удержаться из последних сил на бортике, после которого была только пустота, но у него ничего не получается — и чужая рука толкает его вниз. Перед глухим ударом слышится только жалобный, почти животный звук, и после — такой визг, от которого буквально закладывает уши. Тачихара вопил от адской боли, скручивающей его всего, сгорбившись на земле так сильно, как он мог. Он упал на одну из рук, сильно ударился и у него словно отшибло дыхание — он даже ничего не мог сказать. Внутри что-то быстро происходит и мальчишку мгновенно обступает дворовая детвора, наблюдая, как он плачет и сжимает руку второй, а в это время по дереву спускаются те, кто это устроил. Тачихара не помнит их имён и теперь не хочет помнить и лиц, чтобы забыть о той боли, которая выжимает из него слезы и последние силы, когда к нему подходят и снова поднимают, пытаясь поставить на ноги, обзывая соплей и жижей. Черноволосый мальчик влупил ему больнючую затрещину, перед тем как. — Отпусти его, слабак. — Орава детей хлынули по домам, когда из тени вышла девочка из трущоб. У неё были короткие волосы, но девичий голос. Она вытянула руку, подставив к горлу старшего мальчика нож, и смотрела совершенно хладнокровно, будто сейчас ничего не происходит. Тачихару снова уронили, но в этот раз и сам мальчишка убежал с жалобным видом и почти что вскриком «мама, там сумашедшие!». Девочка складывает ножичек и присаживается на колени, аккуратно тыкнув в чужие рёбра. Мичидзу стонет и поворачивается к ней лицом, закрывая живот и грудину руками. По крайней мере, он изо всех сил пытается сделать это. — Ой, ты живой. Ты где живёшь? — Вот там. — Слабый, сломанный и собранный голос доносится от мальчика. Вечереет. Он так долго ждал в укрытии? А может, его так долго били? Или он уснул, когда всё закончилось. Он больно ударился головой. Хотя, сейчас всё было больно. Даже то, что он аккуратно садится и показывает рукой в сторону одного из домов. У него всё телокрасное, а где-то проступает гадкий фиолетовый с «маковой росой». Его брат всегда называл так эти маленькие точечки, которые появлялись на теле после того, как сильно ударился. — Меня зовут Гин. Пойдём. — Девочка с осторожностью помогает юноше подняться и, на удивление, даёт опираться на неё так, словно для неё это совсем будничное дело и она постоянно таскает на себе парнишей весом как полторы её самой. Она аккуратно обхватила Мичидзу за грудную клетку и они шли очень долго, а потом — ещё дольше заходили в подъезд и поднимались по лестнице, потому что лифт у них в подъезде сломался, да и шумный он, а на дворе уже совсем темно. Пятый этаж. Кажется, они убили на это больше получаса, а то и целый час — но вот он, стоит перед дверью в свой дом и смотрит на девочку, которая вытирает с лица пыль и только скупо улыбается, помахивая на прощание ручкой, прежде чем буквально испарится на лестнице. Она ушла и оставила его совсем одного перед лицом самой жуткой, самой страшной опасности. Его собственной мамы. Он попросит её отвезти его в больницу и всё, ведь всё будет хорошо, да? Он с трудом попадает в ключницу и проворачивает ключ, перед тем как зайти в квартиру так тихо, как он только может. Одна рука прижата к себе, а второй он закрывает дверь, когда слышит. Рыдания? Мама плачет? Он разувался слишком долго, но всхлипы никак не утихали — только становились громче и куда более жалобными. Она скорбила, она ненавидела, она отрицала и она никак не могла смириться с тем, что сейчас было у неё на руках. Её любимый сын, её бедный мальчик. Такой умный, такой талантливый, такой успешный. Горю матери не было предела — она буквально убивалась этим, сгорбившись над столешницей. Она плакала и плакал, и слезы текли вниз с каждым судорожным выдохом только сильнее и сильнее, почти лились струями на промокшую бумагу. Мёртв. Он умер и оставил её одну в этом мире, потому что ни муж, ни непутёвый дурак Мичидзу, не смогут хоть на каплю её утешить. Что-то в прихожей падает и гремит, и когда она, полная скорби и сожаления, выходит в коридор и видит там этого ребёнка в темноте и упавший набор с игрушками для песочницы, кажется, она просто сходит с ума. Ненависть застревает комом в горле, и она подходит к ребёнку, наклоняясь к нему. Слезы капают на его щеки, пока мать цедит через зубы так болезненно и так озлобленно, как может, чтобы сдержаться. — Это ты во всём виновен. Он умер. Лучше бы умер ты, вместо него, а он бы остался жить со мной и твоим папой. Лучше бы это был ты. Лучше бы эта тупая девочка навредила тебе, а не ему, лучше бы ты ушёл на войну, вот бы это. Вот бы это был ты. — Женщина сжимает в руке немного надорванную, скомканную, влажную бумагу и только кусает губы, собираясь уйти и запереться в комнате, как мальчик пытается сказать что-то. Это что-то важно для него и может только убивать своей глупостью и без того убитую горем мать. Почему именно он? Почему не Мичидзу? Почему всё так? — Мам, я. — женщина поворачивается, делает всего шаг и даёт мальчику со всех сил пощёчину, задыхаясь от своей злости. Она берёт мальчику за голову и стучит по ней кулаком, а после — почти буквально бросает его в стенку и пинает в ногу так сильно, что внутри Тачихары будто что-то взрывается и он снова визжит, но уже сиплым, севшим голосом. Она ненавидит его, она даже не хочет ничего ему говорить. О, ей хочется блевать, когда она думает что такой бесполезный и глупый ребёнок — тот сын, который у неё остался. Почему не его старший брат? Почему именно он? За что ей это? Женщина хватает мальчишку за ухо и тащит, не обращая внимания на рыдания и крики. Она терпела так долго, как могла. Она терпела этого страшного и глупого ребёнка, который был совершенно не похож ни на неё, ни на его отца, так долго, как только могла, но у любого терпения есть край, и сегодня не прорвало, словно дамбу. Она бросает мальчика, толкает его в стену такиль, но что он сам влетает в неё и ударяется головой. В ушах начинает звенеть, пока женщина, не имея возможности сдерживаться, кричит и плаче, со всей силы бьёт в живот ногой, тут же вставая ей на детскую голень и опираясь со всей силы, а после — кулаком в стену, и только после этого, с трясущимися руками, отходит от мальчика и включает свет. Её руки в крови, как и лицо рыдающего Мичидзу — и теперь её передёргивает. Вздрогнув, она поднимает взгляд на мальчика, который вытирает одной из рук лицо. Что она наделала? Она ненавидит его. Так сильно, как может, но она. — лучше бы ты умер. Лучше бы это был ты, а не он. — она шмыгает и вытирает лицо большим пальцем, уходя в коридор и набирая там номер скорой помощи. Она не хотела, нет. Она просто… Мичидзу провёл три недели в больнице. Почти и лето закончилось. Листья на деревьях желтели. У него был гипс на руке, он пил таблетки и у него очень сильно болела голова, когда менялась погода. Он боялся говорить со своей матерью и выходить на улицу, даже если видел где-то там молча сидевшего мальчика, который смотрит в стену. Он был грустным. И он скоро уйдёт, потому что станет холодно. Ту девочку, про которую говорила мама, зовут Акико. Война закончилась. Его брат не вернулся домой. Он просто глупый лис без брата, которого легко можно бить, если захочется.