In/out

      Мяч падает на пол, завершая третий сет и матч. Они снова не справились. Трибуны взрываются — и от этого ещё тяжелее, потому что на родной площадке о такой поддержке остаётся только мечтать. И хотелось бы не думать о том, что они и не заслужили, но после очередного проигрыша не удаётся отбросить все эти мысли.       Они почти взяли сет, и это тоже давит, ведь очередной шанс пролетел мимо Ваня кричит, натянув на голову футболку, пряча лицо, даже не задумываясь — словно попытка укрыться от мира. Внутренности неприятно крутит.       Трибуны радостно шумят. Не для них, не их. В глазах рябит от многоцветия.       Собственные ошибки давят всё сильнее. Ухватиться бы хоть за что-то, чтобы не было так тошно.       Миша рядом — Коротаев находит его взглядом и идёт ближе, стремясь хоть немного разделить эмоции хоть с кем-то. Не задумываясь ни о чем, обнимает, утыкаясь лицом в плечо — может, хоть так это чувство, словно он всех подвёл, будет давить чуть меньше? Фёдоров не отталкивает, а сам обнимает в ответ, и от этого немного легче. Кажется, Мише в этот момент не лучше, он и сам словно бы цепляется за Коротаева, обхватывая руками.       Ваня прячет лицо, и Миша замирает, чувствуя, как тёплое дыхание щекочет кожу. Фёдоров осторожно ерошит волосы, почти гладя по голове. Хочется как-то ещё поддержать, но не подобрать слов. Да и что тут сказать? Они все налажали, особенно в самом начале. Да и последняя пара очков потеряна до обидного просто. Ваня, кажется, ворчит на самого себя, но слов не разобрать за шумом толпы — остаётся лишь крепче прижать к себе, чувствуя жар тела сквозь тонкую ткань футболки. Всё равно трибуны сейчас чествуют победителей, болельщикам не до них.       Они проиграли. Снова.       Нужно к остальным. Фёдоров тянет к тренеру и Ваня послушно идёт следом, всё ещё полуобнимая. Ещё немного, только хоть чутка привести себя в чувство. Нельзя расклеиваться здесь ещё сильнее. Тепло под рукой успокаивает, как и сокомандники рядом, и Ваня всё же отпускает его, слушая тренера — впрочем, слова Микановича проходят мимо разгоряченного сознания. Но ребятам удаётся более-менее загнать эмоции внутрь, выполняя всё необходимое словно бы на автопилоте.

***

      Ваня бьёт кулаком по стене, прижимаясь тут же к ней разгорячённым лбом. По спине и вискам сбегает пот, а глаза позорно слезятся. Впрочем, сейчас все в раздевалке погружены в свои эмоции и не обращают особого внимания на других, а вспоминают все те разы, где можно и нужно было лучше. Среагировать, прикрыть своих, не бить в этот злоебучий блок…       Обо всех ошибках думать больно, но не думать не получается. Очередной проигрыш давит на всех. Пальцы подрагивают, вспоминая прикосновения к мячу — часть из них принесла очки, но и до обидного много было совершено ошибок. Ладонь вновь сжимается в кулак, который снова врезается в стену. Коротаев судорожно трёт глаза, отстраняясь.       — Опять винишь себя в проигрыше? — Фёдоров незаметно (для ушедшего в свои мысли Вани) оказывается рядом. Его голос звучит достаточно тихо, но Коротаеву его прекрасно слышно.       — Ты сам видел, как я, блять, играл, — он не смотрит на друга, сжимая голову и зарывшись в волосы напряжёнными пальцами. — Если это вообще, блять, можно назвать игрой, — почти срывается на шёпот.       — Мы все сегодня проебались, — Миша успокаивающе кладёт руку на плечо друга, чувствуя, как тот всё также напряжен. Прямо как перед их объятиями на поле. Тогда их инициатором стал сам Ваня, просто подойдя и уткнувшись в плечо — и словно бы растеряв остатки силы — а сейчас Фёдоров, забив на все, сам подходит ближе, обхватывая руками.       Ваня в целом тактильный и прикосновения его успокаивают — вот и сейчас он сразу же сбрасывает напряжение и вновь утыкается лицом в сгиб шеи Миши, словно бы прячась от всего мира. Но тело всё ещё бьёт дрожь, пальцы всё равно крепко сжимают ткань чужой футболки, а плечу через какое-то время становится мокро и горячо. Фёдоров гладит его по голове, ероша короткие волосы, и оставляет ладонь в них, перебирая.       — Иногда я всё это ненавижу, — горячее дыхание опаляет кожу. В раздевалке прохладно, а потому контраст с воздухом вокруг ещё ярче.       Миша лишь коротко роняет «Понимаю», крепче прижимая его к себе. Ваня не сопротивляется, и, кажется, лишь сам жмется сильнее, стремясь спрятаться и от всего остального мира. Фёдоров и сам держится лишь на чистом упрямстве и нежелании заставлять Ваню чувствовать себя ещё более виноватым — уж он знает, что тот может и не такое. И глаза тоже покрасневшие, разве что руки держат крепко, благо, товарищ по команде, можно не бояться обнять сильнее. Очередной проигрыш давит сильнее, чем хотелось бы, особенно когда шанс взять сет был прямо рядом — вот бы чуть меньше ошибок…       — Как же дохуя нам ещё работать, — устало хмыкает Фёдоров, прижимаясь лицом к голове Вани, словно бы и так обнимая его. Одна из ладоней почти самостоятельно скользит по спине, успокаивающе поглаживая, и нервная дрожь начинает немного спадать.       — Мы же справимся? — Ваня лишь удобнее жмется к нему, не поднимая лицо, из-за чего голос глушится ещё сильнее, а тёплое дыхание греет плечо и мокрую ткань футболки.       — Ага.       Фёдорову хотелось бы самому верить.