Дети Дома и Птицы

Топ-топ, шагает по коридору старая птица, стуча палочкой и припадая на увечную ногу. Топ-топ, от двери Третьей до библиотеки на партию в покер. Топ-топ, длинный чёрный плащ с лиловой подкладкой метёт пол. Топ-топ, стучат каблуки сапог его птенчиков. Папа-Птица не может свыкнуться с тем, что птенчики выросли: одному почти девятнадцать, второму едва исполнилось семнадцать. Птица видел, как они росли, как менялись лица и души. Пожалуй, эти двое его самые родные из всего Гнездовища птенцы. Только они знают, как Большая Птица стал просто Птицей. Он оборачивается. У одного в руках горшок с розами и крест на шее, у другого колода краплёных карт в рукаве, вот краешек карты торчит из-под чёрной манжеты, и гипсовый воротник, поддерживающий голову прямо. Папа-Птица давно бы отобрал эту чёртову колоду, если бы знал, где этот хитрюга её прячет. Птица улыбается и продолжает свой путь. За ним вечной крылатой тенью следует Пташка. Так же заваливаясь налево, как Птица кренится вправо, тем же жестом поправляет выбившуюся прядь. Наверное, из-за присутствия Пташки никто не осмеливается подойти к птичьему папе близко. Подарив ему свою вечную компанию, умершая сестра обрекла его и на вечное одиночество. Впрочем, оно не тяготит Птицу. Он подолгу смотрит со своей стремянки, как тень любимой сестрёнки танцует на стене. Сколько он её помнил, она мечтала танцевать, а он корил природу за то, что вторая нога досталась ему, а не ей. Он бы мог и пережить так, а она мечтала танцевать. Но какие танцы с протезом?.. Вот сейчас тень Пташки легко и воздушно скользит по исписанной стене коридора, то улетая далеко вперёд, то оставаясь позади. Каждый раз, когда она пролетает мимо птенчиков, они передёргивают плечами и ёжатся, будто от холода. Младшего из птенцов зовут Моцарт. Он невысокий и щуплый, лохматый и кареглазый, и самый младший, если не в выпуске, то в Гнездовище точно. Он не играет в покер, не умеет разговаривать с не-Птицами, он умеет им петь, сидя на подоконнике в обнимку с гитарой. Если заглянуть ему в глаза, можно увидеть, как в них плещется страх. Если отобрать у него гитару, можно получить ногой в живот. Если просто сидеть тихо и делать вид, что не замечаешь его, то он начнёт перебирать струны гитары и запоёт. Если услышишь, как он поёт, то никогда не забудешь. . Мало кто знает, что только-только попав в Дом, он не разговаривал и жил за кроватью, что у него была сестра. Хотя, почему была? Она есть и сейчас, но он её не помнит. Моцарт даже не уверен, была ли она вообще. Его память сохранила старое крыльцо серого Дома и чью-то тёплую руку, сжимавшую его собственную. Ничего, кроме этой руки он о сестре не помнит, поэтому предполагает, что она ему приснилась. Если он встретит её на выпускном, то не узнает. Моцарт считает, что он на белом свете один, выращивает розы, которые только у него и цветут, поёт состайникам и картёжникам, умеет, как и все в Третьей, вышивать гладью. Он ненавидит от всей души Четвёртую и Шестую группы, омлет и синие эмалированные тазы. Он очень редко расстаётся со своим лучшим другом. Даже сейчас он старается взять его за руку. Его друга, старшего из птенцов, следующих за Птицей, зовут Сальери. Он выше Моцарта почти на полторы головы, у него пронзительные почти чёрные глаза, чёрные волосы и седая чёлка, которой его наградила изнанка. У него за плечами три с половиной года могильной койки и одна знаменательная встреча. Он идеально и безукоризненно вежлив, как Папа-Птица; он неразговорчив, как Моцарт. Он тоже умеет петь, но ни на чём не играет. Если попытаться его разговорить, он улыбнётся уголками губ, склонит голову вправо и уйдёт. Он курит, и курит много. В детстве он мечтал стать "летуном"-контрабандистом и как следует надавать по шеям всем тем, кто позволял себе над ним издеваться, но довольно рано понял, что сделать и то и другое ему мешает воротник на шее и строгие указания Пауков: "Не бегать, не прыгать, не драться". И тогда он научился рычать и огрызаться, уходить из спальни рано и приходить поздно, прятаться и ждать. Его искали всей стаей, а найти мог только Большая Птица. Он не верил и Птице. Он вообще никому не верил. Он не знал, как это "верить", и не хотел пробовать, пока однажды ему не протянули руку и не попросили дрожащим, не слушавшимся голосом: "А ты поверь мне, пожалуйста..." Он взял эту руку в свою, сжал тонкие холодные пальцы и понял, что уже не отпустит. Поэтому он и сейчас берёт Моцарта за руку. Сальери знает о нём, больше, чем кто-либо другой. Знает, что у него от волнения пропадает голос, и что его это ужасно пугает. Знает, что Моцарт не пьёт кофе и не переносит табачный дым. Знает он и про синий таз, и про Четвёртую и Шестые группы. Папа-Птица снова оглядывается на своих птенчиков. "Что этим девицы,"- усмехается он про себя. Моцарт, словно прочитав его мысли, опускает глаза, а его бледные щёки заливают пятна румянца. Сальери слегка хмурится, глядя в упор на вожака, и тот поспешно отворачивается. "Всё-таки грех над ними смеяться,- под мерный стук трости думает Птица,- Мальчики объявили войну всей стае. То есть, Сальери объявил за них двоих. Он отучил Моцарта плакать, а Моцарт в свою очередь научил его доверять. Нельзя, нельзя смеяться над ними". Папа-Птица идёт по пустеющему коридору в библиотеку на партию в покер, в одной руке у него трость, в другой - горшок с кактусом. За правым плечом у него Моцарт, а за левым - Сальери, а рядом, и в то же время далеко, тень любимой Пташки. До начала игры есть ещё время, они успеют вчетвером дохромать до библиотеки. Коридор уже совсем опустел, гаснут одна за другой освещающие его лампы, и по всему коридору, а может, и по всему Дому, разносится мерный стук трости и каблуков уходящих в чернильную тьму Птицы и сопровождающих его птенчиков.