darling, save your tears for another day

Бора просыпается уставшей. У неё ноет и болит всё тело, и стоит ей сделать одно несчастное движение — как она понимает, не зря. Ноги стягивает, будто бёдра сплошь и рядом — покрыты синяками. Бора тихо, жалобно стонет, и думает о том, что этот день — не нравится ей с самого начала. Она сбрасывает ступни на холодный пол, кое-как выпрямляясь. В позвоночник словно вставили штырь. Он не гнётся, не разгибается, не дает нормально пошевелиться. В глазах песок. Она трёт их, с каким-то почти отчаянием сбрасывая сухую шелуху с век; будто плакала всю ночь, во сне. Голова как в тумане. Где-то сквозь дымку — проглядывают планы на день; поесть, умыться, одеться, поехать в… Школа. Подкатывает тошнота. Бора ещё не успевает подумать — но всё тело бросает в ледяной пот. Школа. Одно только это слово — селит в груди откровенную панику; она жадно глотает ртом воздух, будто оказалась закрытой в замкнутом, затхлом помещении, и совершенно нечем дышать. Я не знаю, что будет. И кажется, будто это пугает — больше всего. Хлопо́к за окном. Звук глухой, еле слышный, но даже от такого — что-то в мышцах с надломом ломается, и Бора колко дергается. Впивается взглядом во входную дверь. И с содроганием вслушивается — в каждый её шаг. Дверь открывается, и Минджи появляется в свете утренних лучей, как призрак. И застывает на пороге так, словно призрак здесь — Бора. Кожа покрывается мурашками. Вдруг забывается всё. И все эти жуткие, беспокойные мысли; что будет, когда я увижу… Потому что Бора видит. Но не их всех; и не Хандон, которая… Бора видит её. И вспоминает, остро, колюче — как сильно плакала и как сильно хотелось, вчера, посмотреть ещё хоть разок — в эти черные, пустые глаза. Минджи привычно скидывает рюкзак куда-то в угол, но следом — выходит за порог дома и Бора видит, как она топчется на месте, стряхивая со своих громадных ботинок налипшую грязь. Поперек горла встает ком, и что-то суетливое, беспокойное захватывает всё тело. Бора открывает и закрывает рот, разрываясь от потребности, почти необходимости — что-то сказать. Но боится издать любой, хоть какой-нибудь — лишний звук. Лишь сидит на краю кровати, мнёт пальцы, кусая пересохшие губы, и… Ждёт. Незнамо чего. Минджи заходит в дом, захлопывая за собой дверь. Её собранные в хвост волосы все спутались, и у самой резинки болтается какая-то ветка. Она была в лесу?.. Который вообще — час? Бора хлопает глазами и ловит себя на ощущении, будто всё ещё спит. В груди всё сдавило. И отчаянно сильно хочется — извиниться. Но Бора давится своими словами, до трясущихся коленок боясь разбить — эту хрупкую, хрустальную тишину, что повисла в доме, между ними, будто единственный защитный барьер. Минджи ходит по комнате, делая одной ей известные дела. Бора сидит на краю кровати, нервно ковыряет пальцами гипс, боясь сдвинуться хотя бы на миллиметр в сторону; заранее и оглушительно громко слыша скрип кровати под собой. Нет никаких сил встать. Но надо… собираться в школу. Но ещё страшнее необходимость — начать с ней разговор. Хоть какой-то. Ком так и стоит поперек горла. Бора давится не то вспыхнувшим стыдом, не то гнетущей потребностью во внимании. Минджи ведет себя — как обычно. Не смотрит на неё, не разговаривает с ней — без особой надобности. Но почему-то каждое её движение, каждый поворот головы ощущается так, словно… что-то не так. И не так — по-другому. Бора едва слышно вздыхает и не разберет: что-то действительно изменилось или… Ей просто кажется. Но Минджи вдруг замирает посреди комнаты с какой-то тряпкой в руке — и смотрит на неё. Ждавшая этого Бора оказывается к её взгляду — совершенно не готова. На коже трескается корка льда. — В школу не собираешься? Её голос разносится таким эхом, будто в комнате нет ничего, кроме голых стен. Бора виснет и первые секунды не понимает, услышала это взаправду или только в своей голове. — Собираюсь… — еле мямлит она, прочищая пересохшее горло. Щеки разрывает горячим стыдом. — Собирайся. Уже семь часов. — Х-хорошо… — Что на завтрак? — Что?.. — Приготовить. Бора виснет, и первые мгновения с языка так и рвется — я не хочу есть. Но она вовремя захлопывает свой несчастный рот, не давая этим жутким словам вырваться наружу; всё мешается и стынет под её взглядом. Бора вдруг чувствует себя подвисшей в голой и холодной невесомости космоса, где нет возможности сказать слово, выдохнуть, ухватиться хоть за что-нибудь. Минджи смотрит, и Бора чувствует, как тонет во мраке её непроницаемо черных глаз. Тело заливает растерянность. — Н-не знаю… — Осталась пара панкейков. — Х-хорошо… — Будешь панкейки? Бора глядит на неё в ответ, беспросветно глупо моргая; внутри поднимается какой-то свист, и ей хочется поджать уши, как делают коты. На лице Минджи застывает ничего. Только упал на глаза край отросшей челки, и у Боры вдруг начинает покалывать руки. Она продолжает смотреть. Боре хочется спрятаться. Залезть под одеяло с ногами, свернувшись в маленький, жалкий комок. Господи!.. С каждым разом — всё будто хуже в тысячу раз; каждый раз, как она думает, что привыкла… к ней, Минджи вдруг ведет себя как-то так, что!.. — Бора? Она ломано дергается, чуть не сваливаясь с кровати. — Д-да… — мямлит, едва слышно, себе под нос. В горле пустыня. — Да, я… — Да? — Да, буду, — четче говорит она, топя взгляд в полу. Руки горят вместе с лицом — Бора не приложит ума, куда их деть. Куда деть себя. По мозгам бьют глухие шаги. — Просыпайся. Бора поднимает глаза, кивая незнамо кому — Минджи уже ушла на кухню. С ног до головы стекает облегчение, и Бора даже не старается проглотить вырвавшийся наружу глубокий выдох. Идет в ванную и умывается с таким усердием, будто её просыпайся — не брошенное вскользь слово, а непреложный обет. Просыпайся… Бора тщетно пытается осмыслить события последних… часов и ловит себя на ощущении, будто даже не ложилась — спать. Я так устала. От этого… всего, — только и вертится в голове, пока она стоит перед запыленным зеркалом ванной комнаты, беспорядочно одной-единственной рукой пытаясь догнать, поймать и ухватить все стекающие по лицу и на шею раздражающе-горячие капли воды. Будто слёзы. В груди зреет и копится оглушительная пустота. Бора чувствует себя беспросветно измотанной. Выходные прошли так, будто их не было вовсе. Она одевается и топает на кухню, почему-то вдруг позабыв все-все свои опасения и предосторожности. Падает на стул. Шум шипящей сковороды заливается в уши, обволакивая её слоем пыли. Бора пялится в стол, ничего не видя, и держится ослабевшими руками только за мысль о том, как сильно её всё достало. Пока перед глазами не появляется тарелка, а следом за — бутылка сиропа. Бора лениво поднимает на Минджи взгляд и осознает, что ничего не видит. Минджи окидывает её всю своим густым, непробиваемым взглядом, об который сколько бы Бора ни билась — не оставила даже трещинки, даже намека на что-нибудь. — Я буду на улице. Бора отводит взгляд, подтягивает к себе тарелку и молча кивает — угу. Минджи стоит над ней еще с пару секунд, но затем так же молча — уходит прочь. Едут они тоже в гробовой тишине.        Бора с каким-то липким смирением трясется на заднем сидении, подпрыгивая на каждой встретившейся им кочке. Ничего не слышно; только то, как хлипко шумит кондиционер и как широкие колеса внедорожника рассекают выпавшие за ночь лужи. Минджи ведёт машину, сосредоточенно глядя вперёд. Бора растекается на сидении и беззастенчиво сверлит её взглядом в отражении зеркала заднего вида. На ней всё та же зеленая рубашка, и темные волосы всё так же — неровно собраны в хвост, а космически чёрные глаза всё так же — не пропускают в себя даже капельку света. Но Бора всё равно смотрит. В машине пахнет хвоей и сыростью глины, и как только они выезжают на монотонную трассу — её неизбежно клонит в сон. Она хочет с собой бороться, но довольно быстро сдается и прикрывает глаза. И только делает это — её всю сковывает рвущее кожу ощущение, будто Минджи начала смотреть на неё в ответ. Но каждый раз, как Бора в легкой панике открывает глаза — Лишь убеждается в том, что Минджи продолжает смотреть куда угодно, но только… Не на неё.

-

Бора встречает школу со сдавленным чувством в груди. Только она выныривает из сна, в какой-то душной, липкой панике, будто ей приснился кошмар — этот вытянутый прямоугольник из красного кирпича вгоняет её почти в истерику. Я не хочу. Туда идти. И видеть… всех. Даже не колет совесть. Она смертельно сильно хочет остаться в этом тихом вакууме машины и никогда не выходить наружу, даже если это означает — остаться с ней. Бора приподнимается и зачем-то наклоняется вперед, цепляясь пальцами за спинку переднего сидения. Будто хочет сказать — может, поедем обратно?.. Минджи чуть скашивает на неё взгляд, замечая это движение, и Бора прикусывает язык. Они заезжают на парковку. Полную людей. Всё пестрит красно-белыми куртками, и Бору хватает колючая дрожь от одного вида. Будто она не замечала, раньше, что их настолько здесь — много. Боже. Она прикрывает глаза и призывает себя равномерно вдохнуть и выдохнуть. Это просто школа. Её так и подбивает, что-то внутри, насильно выкинуть — из своей головы — все воспоминания о том, что было на выходных. Бора не уверена, что хочет это помнить. Она и так помнит — слишком много; сильно больше, чем хотелось бы. Сильно больше, чем хотелось бы… проживать. Минджи паркуется. Бору сдавливает глухое разочарование, будто с остановкой машины разбилась вдребезги последняя её надежда. Скрипит ручник. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но все слова стрянут в глотке, и ей вдруг снова — да Господи — хочется плакать. Она часто-часто моргает, хватает рюкзак и выходит из машины, запинаясь на ровном месте, тут же будто выныривая — из-под толщи воды. Грохот разговоров обстреливает её со всех сторон. Она оглядывается, словно кого-то выискивает, хотя решительно не хочет — никого видеть. Но видит, внезапно… Минджи захлопывает дверцу машины и брякает ключами. Пищит сигналка. Бора как завороженная наблюдает за тем, как медленно и ровно она обходит машину, лишь под конец обращая на неё хоть какое-то внимание. Останавливается. Кладет ключи в карман, и… — До уроков меньше десяти минут. Бора глупо хлопает глазами и на каких-то задворках сознания чувствует, как плавно и неконтролируемо сползает с плеча лямка собственного рюкзака. — В-вы… — хлипко начинает она, прокашливаясь. — Не уходите? — Нет. Бора снова оглядывается. Как будто вместе с ними на парковке должен быть кто-то, кого Минджи здесь может ждать. Кто-то вроде… Шиён? Бора не знает никого, с кем бы она общалась, кроме неё, и — более того — я вообще не понимаю, как она с кем-то общается, и!.. Но не видит решительно никого знакомых, и в их сторону почему-то смотрит слишком много людей, но Бора не уверена, что Минджи ждёт кто-то из школы, то есть… — Хорошо… — тихо шепчет она, кивая, и натягивает кофту на внезапно взмокшие руки, пряча ладони. — То есть… — Пошли. Меня вызвал директор. — Директор? — не понимает Бора. — Почему?.. — Это я у тебя хотела спросить. Бора виснет. И пялится на неё, ей прямо в лицо — будто там может быть написан какой-то ответ. Со спины подкрадывается, стягивая мышцы, какое-то склизкое, нехорошее предчувствие. От Минджи доносится едва слышный вздох. — Что ты сделала? Бора теряется. — Н-ничего… Вроде. Перед глазами предсказуемо — проносятся все эти картинки. И эти лица. Хандон. Джейкоб… Бора зачем-то вспоминает то, как Гахён сказала об этом за обедом, и её всю, с ног до головы — раздирает глухая обида. Она давится ей, силясь затолкнуть как можно глубже, убеждая себя в том, что ей не следует… Ей следует объяснить. Что-нибудь. Хоть кому-нибудь — в этом мире; Бора вспоминает про Хосока и жалеет, что не спросила, какой у него первый урок. Сказать об этом Минджи — почему-то кажется решительно невозможным. Бора даже не знает, о чем именно. Но язык не поворачивается — несмотря ни на что. Минджи сканирует её взглядом, впиваясь и въедаясь им будто — в самую душу. А затем стойко и глухо говорит: — А другие? Бора вздрагивает, будто пугаясь на мгновение — её тона. Мимо проносятся толпы народу. Бора сжимается в плечах, озирается и тихо, неуверенно спрашивает: — Чт-то… другие? — Сделали? — Ч-что?.. — Что-нибудь. Тебе. Минджи смотрит на неё. Долго, пристально, непробиваемо крепко. Бора слышит в своей голове треск. Это лопается, рассыпаясь на песчинки, в её груди какая-то стена; и вот проходит секунда, две, в лучшем случае — три — как она чувствует, что вот-вот разорвется — под этим взглядом. К горлу подкатывает ком, и в глазах копятся слёзы, и Бору накрывает, как проливным дождём, глухая дрожь; и сердце в груди мечется из стороны в сторону, не находя себе покоя, и всё это накапливается в ней, переполняясь, так сильно, неотвратимо и неконтролируемо — что она почти говорит: да, сделали. Они все — сделали мне — столько всего; и вы… Вы сделали тоже. Больше всех. Бора валится в пропасть из мыслей, как слетевшая с магистрали машина, что врезалась неожиданно лоб в лоб — в съехавший на встречную грузовик. Но быстрее, чем гнев, возмущение и любое мелькнувшее в голове обвинение — на неё рыхлой стеной обрушивается стыд; дымка от завала покрывает, как грязь, и Бора стремительно хочет содрать с себя кожу. Внутри что-то словно переворачивается — с ног на голову настолько, что Бора смотрит на Минджи вдруг совершенно другими глазами; будто Минджи перестала быть Минджи, и стоит сейчас перед ней — как кто-то другой; кто-то такой, кого Бора не знает, кого у Боры — никогда не было. Хочется жалко всхлипнуть и попросить уехать домой. Домой. Бора хочет домой и не понимает, в какой момент — это место начало называться именно так. Минджи отводит взгляд в сторону и хмурится, морщась от лупящего по глазам солнца, глядя незнамо куда. Бора невольно замечает на её шее, прямо под ухом — растертое пальцами, крошечное пятно прилипшей глины. Пробивает на смешок, нервный, ломанный, и Бора проглатывает его изо всех сил. Только хочется, почему-то… стереть с её кожи это дурацкое пятнышко. Бора делает вперед крошечный шаг, пока её не простреливает оглушительно громкая, как молния, мысль. Чего?! Стоп! Она виснет на полпути, обжигаясь кожей щек о сам воздух, и неуклюже замирает рядом, отводя в сторону взгляд. Видит, как Минджи оборачивается на неё, припечатывая к асфальту, как маленькую букашку. — Лучше скажи. Только и говорит она. Боре нечего ей сказать. Бора настолько много может, — не может, но хочет, — ей сказать, что у нее на миллиметр даже не поворачивается язык. Она лишь робко глядит на неё в ответ, какой-то частью своего естества надеясь — что Минджи действительно видит настолько, насколько ей порой кажется; что она увидит это по её лицу, или по её глазам, что сухие, будто набиты песком, как пустыня без капли воды — из-за слёз; как угодно, но без слов, что встали поперек горла, не давая ей нормально дышать. — Я ничего… не сделала, — кое-как давит она из себя. — Всё нормально. На лице Минджи что-то появляется, но Бора не может считать ни единой эмоции; лишь эту сплошную, литую непроницаемость, отпечатавшуюся в её выражении, как маска. Хочется побыстрее уйти. Скрыться от её глаз, что накрыли все тело, как купол, стена, что не пропускает в голову внятные мысли и заставляет все чувства сжаться в груди — в какой-то комок. — Пойдем. Но как только Минджи бросает это, глухо и сухо, как кость нелюбимой собаке — Бора ненавидит себя за то, что ничего не сказала. Она уходит, и Бора чувствует её равнодушное отдаление — горьким привкусом упущенной возможности. К разочарованию примешивается чувство приближающейся катастрофы. Бора идет за ней к крыльцу школы, выдерживая — будто на голых инстинктах — неестественно огромную дистанцию. Чувствует, как на них все пялятся так, словно её ведут на убой. В груди комкуется паника, и нежеланный завтрак лезет наружу. Почему она здесь? Бора не имеет никакого понятия. Но догадывается, где-то глубоко-глубоко, и от этой мысли некуда деться. Они заходят в школу. Это из-за вечеринки, — думает Бора, нервно кусая губы, и глядя на то, как Минджи идет по переполненным коридорам куда-то в сторону кабинета мистера Брауна. Это точно из-за вечеринки, — в очередной раз твердит ей мозг, и каждую клеточку тела покрывает дребезжащая дрожь. Бора была там. Но я ничего не сделала. Кроме того, что была… На нас все пялятся, — подмечает она, ощущая, как её спину и кожу раздирают, сканируя, сотни и тысячи глаз. Ещё бы! Её ведут к директору, как нашкодившего котенка, с самого утра — отчитывать незнамо за что. Но вдруг в голове стреляет неясная, аморфная мысль, и Бора хватает телефон быстрее, чем успевает её осознать. Но в беседе — оглушительная тишина. Она стопорится посреди коридора, беспомощно позволяя Минджи отдалиться ещё дальше. Я ничего не понимаю, — только и хочется взмолиться ей, желательно вслух, громко и надрывно, так, чтобы услышали все. Минджи продолжает уходить, совершенно не замечая её растерянности; ещё секунда, и её высокая, мрачная фигура окончательно теряется в толпе коридора. Бора не может найти себе места. Какая-то сила подбивает её немедленно побежать, ускориться — за ней, догнать её, схватить за рукав и жалобно прошептать — что случилось? Но она упирается, сталкиваясь и врезаясь, в ощущение беспредельного почти страха, и почти облегчения от мысли — что Минджи не заметит её отсутствие. И что мне не придется… туда идти. Бора оглядывается, и как назло — не видит знакомых лиц. Хочет было написать в беседу, но набирает и стирает сообщение в последний момент; её неприятно обтекает толпа, и она суетливо утыкается носом в угол коридора, желая спрятаться ото всех на свете. Но… Минджи сказала, что её вызвали к директору. Её вызвали. Не их. Не Бору. Она не забыла бы, что я где-то тут, — твердит себе Бора, пока мнется на месте у стены коридора, не зная, куда деться. Хочется просто пойти на урок и сделать вид, что ничего этого нет; она почти двигается с места, но мысли в голове не хотят затыкаться. В беседе тоже тихо. Если бы это было из-за вечеринки — их бы вызвали… всех? Почему только Минджи? Мысль ощущается сладкой, как сироп. Бора смакует её на самом кончике языка, почти проговаривая вслух, несколько секунд. А затем оглядывается в последний раз — и суетливо сбегает на урок.       

-

Бора доживает до ланча почти успокоенной. Но мысль о том, что ей придется пойти на биологию и столкнуться с Хандон лицом к лицу — не дает никакого покоя всё утро. Но сначала — ей придется пережить ланч. Где она, несомненно, будет тоже. Боже. Бора падает головой на стол под монотонный слог учителя истории и едва держит в себе какой-то надрывный писк, что так и рвется наружу. Внутри все скручивается в трубочку от одного воспоминания о том, что было, и ужас сдавливает легкие от мысли, что будет. Ей интересно, в курсе ли Гахён и вообще кто-нибудь. Но больше всего интересно — как она будет смотреть ей в глаза. И что Хандон ей скажет. И скажет ли — хоть что-то. Она не хочет об этом думать. Но мысли лезут в голову против воли. Бора отмахивается от них, как от назойливых мух, что не дают спать по ночам. Этот вопрос снова появляется в голове, и её почти ощутимо толкает на слёзы. Я не хочу об этом думать. Но в животе становится тяжело, и тело словно набивается гирями, приковывая её к одной-единственной мысли. Она же не может ей нравиться, правда? Мысль обжигает, как лёд в морозилке. Бора стынет под этим гнетом и почти пропускает мимо ушей звонок с урока. Замечает только тогда, когда обращает внимание на шорохи и движение вокруг. Все складывают свои вещи и уходят, и Бора кое-как отрывает себя от стула, кое-как запихивая полупустую тетрадь в рюкзак. В голове сплошная вата. Всё тело покалывает, она чувствует себя переполненной ощущениями настолько, что вот-вот взорвется, во все стороны разлетевшись на крошечные осколки; мыслей настолько много, что она не разберет ни единой, только чувствует, со всех сторон — как направленные на неё ножи — их острые, сверкающие иглы, где одно неверное движение — и лезвие вспорет ей кожу. Чуть не забывает на учительском столе телефон. Выходит в коридор и открывает директ, не до конца понимая, зачем это сделала. И делает первое осмысленное, что приходит ей в голову. Пишет Хосоку. Она не хочет есть, но ей совершенно не нравится мысль о том, что будет, если Минджи узнает. Идёт по коридору в сторону столовой с таким чувством, будто на нее направлена сотня прожекторов; но не находится внутри никаких сил оглянуться и проверить, не жрёт ли её склизкая паранойя. В руке разносится вибрация. Хосок ей ответил.

bora

привет

ты идёшь на ланч?

se-okkkkk привет        И… Всё. Бора замирает посреди коридора, вчитываясь в это одинокое привет, и её в ту же секунду захватывает какое-то нехорошее предчувствие. Она впечатывается плечом в стену и застывает, глупо вылупившись в экран телефона. Хосок ничего не пишет. Или пишет — но Бора решительно ничего не видит. Оглядывается. Может быть, он где-то тут, и заметил её, и поэтому — молчит. Но коридор полон людей, как поток муравьев топающих на ланч, и Бора не видит среди них никого знакомых. Она глубоко вздыхает, почти насильно убеждая себя в мысли о том, что написать Хосоку ещё раз — это ничто по сравнению с тем, что ждёт её, возможно, всего через пару минут. Поэтому она перехватывает телефон поудобнее и печатает, кое-как попадая по клавиатуре одной рукой.

bora

мне еще не сняли гипс

Поэтому я хотела спросить, можем ли мы встретиться возле раздачи, если ты идешь — почти проговаривает она вслух, уже начиная печатать, как… Клюкает уведомление.        se-okkkkk прости, я не смогу сегодня тебе помочь меня нет в школе        И после этого — Бора чувствует настоящую панику. Даже не разберет, почему именно, но ощущение, будто у нее в одно мгновение выбили всю почву из-под ног — связывает ноги удушливой петлей, и мышцы немеют, разбивая на холод всё тело, слишком быстро и слишком неконтролируемо. Она вдруг чувствует себя так, будто её бросили — родители — посреди незнакомой улицы, и никого вокруг, совсем; кроме толпы незнакомых, пугающих людей, что снуют вокруг, будто Бора не больше, чем фонарный столб, который нужно обойти, чтобы двинуться дальше — по своим делам. Мысль не идти на ланч привлекает с каждой секундой всё больше и больше. И она почти поддается ей, пока не вспоминает, что было утром. А вдруг — Минджи всё ещё здесь? В школе? Эта мысль пугает и приносит облегчение с каким-то новым, незнакомым привкусом. Бора не спешит ему поддаться. Снова оглядывается, и даже думает на мгновение — пойти в сторону администрации, как снова бренчит уведомление, сбивая её с пути.        se-okkkkk извини, что не предупредил       

bora

всё нормально,

я попрошу

кого-нибудь

скорее всего

все остальные

уже там

       Она пишет это и почти верит собственным словам. Хосок что-то печатает, но Бора мельком углядывает время и понимает, что бессмысленно простояла в коридоре и так слишком долго. Угрюмо вздыхает и направляется в сторону столовой, с каждым шагом всё отчетливей чувствуя, как внизу живота копится кипящее, паникующее чувство, и как много сил отнимает стремление убедить себя в том, что всё будет нормально. Бора уверена, что нормально — не будет точно. От одной мысли о встрече с Хандон уже отнимаются ноги. Но она доносит себя до столовой — на какой-то неведомой силе, почти автоматически — и когда видит их всех, привычно сидящих за привычным столом — легкие сдавливает страх и сердце плавится от надежды. Сейчас я подойду и скажу. Просто скажу — привет. Они уже всё взяли. Чёрт. Ладно. Я просто попрошу Гахён. Гахён ведь сходит со мной — ещё раз? Нужно донести поднос… Это недолго. И это не так страшно, правда? Но Минджи была в школе. Минджи была в школе и я понятия не имею, почему. Она подходит к столику. Одного взгляда на скучающую и лениво листающую ленту Хандон хватает, чтобы понять — у Боры решительно нет никаких сил на неё смотреть. И нет никаких сил бороться с горячущей, обжигающей паникой, которая начинает жрать каждую клеточку её тела каждый раз, как Бора вообще вспоминает о её существовании. Тэхён и Гахён что-то обсуждают, но из-за общего гула столовой Бора ничего не слышит. Пока не подходит достаточно близко, чтобы… Её заметили. Бора набирает в легкие как можно больше воздуха, и сипло, преувеличенно неуверенно говорит: — Привет… Цепляется взглядом за единственный свободный стул, на котором расположилась сумка — вроде как — Гахён. Повисает неудобная, кричаще-молчаливая пауза, и Бора вмиг жалеет о том, что вообще подошла. Но они твои друзья, — твердо цедит в голове какой-то голос. Что такого? Ничего. Но… Но Гахён не убирает свою сумку, как делала всегда. Бора против воли вдруг понимает, что что-то не так. И глупо застывает перед столиком, не в силах заставить себя — куда-то приткнуться. Цепкий страх хватает за горло, и сердце заходится в ужасе ещё до того, как она успевает хоть что-то осознать; Бора вмиг чувствует себя смертельно виновной и совершенно не разбирает, в чем именно. Гахён едва заметно, слишком быстро и остро — мажет по ней взглядом, продолжая говорить. — Не знаю, — говорит она с нескрываемым раздражением. Бору потряхивает. — Видимо, придется сидеть тут. Меня Шиён теперь никуда вечером не пустит. — Или созвониться, — поджимает губы Тэхён, потупив взгляд и ковыряясь в пачке картошки. — Меня батя ждёт домой сразу после школы. — Да меня так-то тоже, — кивает Гахён, в неудовольствии поджимая губы. Бора давится своим робким, едва готовым соскочить с уст — можно я сяду? Каждой клеточкой тела ощущая — нет, нельзя. Никто не смотрит на неё, и Бора давится своими словами. Тело бросает то в жар, то в холод; в голове свистит пустота, и Бора на мгновение чувствует себя мертвенно ледяной. Только бьётся, так быстро и страшно, в груди сердце, что она вдыхает и выдыхает, каждую долю секунды — снова и снова, но не может надышаться и еле заставляет себя — стоять на ногах. Вспоминается Минджи. Минджи!.. Бора вдруг думает о ней и впивается всеми мыслями, чувствами и ощущениями, что это она. Во всем виновата. Но паззл не складывается, хоть Бора и старается состыковать детали — почти насильно. В мозг прокрадывается подозрение. И один-единственный вопрос… — Что-то… случилось? — сипло роняет она. — А что, не видно? — фыркает Гахён. Гахён откидывается на спинку стула и складывает руки на груди с таким видом, будто собирается кого-то отчитывать. И Бора четко, ровно и метко, по самому сердцу понимает — её. — Всем влетело из-за тебя. — Из-за меня?! — вырывается почти криком. Бора захлопывает рот, в ужасе застывая от этого громкого, удивленно-визгливого звука, вырвавшегося из собственной груди. — Да. В голове пусто. Бора только чувствует, в каком шоке — раскрылись собственные глаза, и как на них оседают, словно пыль, картинки, изображения, взгляд на то, с каким видом сидит Гахён — прямо напротив неё, глядя в ответ так, будто Бора… Сделала что-то немыслимое. Но всё, что она сделала — это в очередной раз позволила Вселенной сделать с ней всё, что вздумается. Всем влетело из-за тебя. Жгучее, оглушительно сильное чувство захватывает всё тело столь стремительно, что так и хочется крикнуть — из-за меня?! вновь; сильнее и злее, чем до, выпустив, выкинув изнутри всё накопившееся, но Бора давится вздохом, неровно вдохнув, и вместе с ним — всеми своими словами. — Не я притащила к Джейкобу, блять, Минджи. Бора отвечает быстрее, чем успевает подумать. — Ты думаешь, — в самом деле?! — что она… Минджи. Бора знает, как звучит это имя — лучше своего. Но не может произнести его вслух. Гахён методично, холодно и ровно отодвигает в сторону поднос. Складывает руки на столе. И смотрит на Бору — долгим, испытующим взглядом. Изнутри колотит. И что-то рвется наружу с такой оголтелой силой, что Бора боится сделать любой — неровный вдох или выдох. — Я не думаю, — спустя целую вечность говорит Гахён. — Но это ты позвонила ей. Зачем? Мне было плохо. Эта мысль врезается в голову быстрее, чем Бора успевает отдать себе отчет хоть в чем-то. Мышцы сводит судорогой и оголтелым холодом. Мне было плохо, и я позвонила ей. Это оглушает сильнее всего; сильнее всех этих косых, недобрых взглядов, сильнее отстраненного льда в голосе Гахён и потупленного взора всех остальных; Бора сжимается и задыхается под гнетом этих простых в голове слов. И понимает, что не знает — что сказать. Гахён разочарованно вздыхает и смотрит на время в телефоне. Тэхён сидит рядом с ней, поджав под себя ноги, и ест картошку; Хандон и вовсе листает ленту. Хандон. Будто ничего… не произошло. Бору обжигает стыд, страх, ужас и смятение, но куда быстрее — внутри вспыхивает откровенная злоба; пожар из душащей, дымной, затхлой, ядовитой несправедливости окутывает легкие столь быстро, что она на мгновение чувствует — как не может дышать. И всё это захватывает её скованное тело, как пожар четвертой степени, что вот-вот — вместе с крышей дома обвалит стены; руки колет и жжёт, и Бора отчаянно хочет ударить ими по столу, ударить так, чтобы всё вокруг — обвалилось, сгорело и рассыпалось вместе с ней. Из лёгких кое-как выходит вместе с цепким дымом: — У меня были проблемы… Гахён неохотно отрывает взгляд от телефона, вскидывает бровь и лениво, равнодушно цедит: — Проблемы? — с какой-то почти иронией говорит она. — А просто сказать нельзя было? Обязательно было звонить Минджи, чтобы она потом растрещала всем о том, что было, включая мою гребанную сестру? Это что, настолько сложно для тебя? Бора холодеет. И вдруг хочется закричать — Да. — Неужели непонятно, — продолжает Гахён читать ей нотацию, — что нельзя звонить предкам, блять. Это последнее, что нужно делать. Может быть, ты такая крутая, потому что у тебя такая крутая тётя, которой похуй на всё. Но Шиён не похуй, ты в курсе? И никому не похуй, кроме, видимо, вас двоих. Бора стынет, и в голове проносится столько слов, что она не может ухватиться ни за одно. В выходные тебя это не заботило. Но вместо того, чтобы сказать — она мельком, незнамо зачем, метает взгляд на Хандон. Что сидит, как ни в чем не бывало, закинув ногу на ногу, безразлично клацая пальцами по экрану. И вдруг понимает, что слова — Самая бессмысленная в мире вещь. И эта мысль обрушивается на неё, хуже ледяного проливного дождя; хуже урагана, смерча, бурана и снега, который Бора не видела никогда в жизни; это сковывает, леденит и обжигает кожу, и ей хочется лишь взорваться, либо разрыдаться — прямо здесь и сейчас. Бора молча разворачивается, не в силах совладать с собой, и уходит, цепляясь за единственную в голове мысль — Испариться. Из этого мира, от которого она напрочь устала. Полного гадкой несправедливости. И абсолютно глухих. К ней людей.