darling, save your tears for another day

— Мистер и миссис Маклаген обеспокоены произошедшим в эти выходные… — Причем здесь я? — Вы были там… — И? Минджи оборачивается. Может быть, это было ошибкой. Связываться с ними, но это последнее, что сделал отец перед тем, как свалить к чертям из этого мира. Душит давно забытое раздражение. Её достала вся эта возня. Если бы не это, никакой чертовой вечеринки бы не было в принципе. Минджи прекрасно помнит, сколько времени потратила Шиён, чтобы разгрести за ними всё их дерьмо. — Мы просто… пытаемся установить, что произошло, — продолжает директор. Минджи переводит на него свои еле открывающиеся глаза. — Мистер и миссис Маклаген не хотят обращаться в полицию, поэтому… — Поэтому вы сидите и тратите мое время. Это работает. Браун замолкает, и Минджи видит, как нервно поправляет края платья миссис Маклаген. Что за цирк. Он их адвокат? Она не горит большим желанием слушать её визгливый, писклявый и заискивающий голос, но всё это напоминает ей гребанную очную ставку больше, чем хотелось бы. Не говоря уже о том, что бессмысленно сильно растягивает и без того затянувшееся время и её нервы. Она кое-как давит из себя: — Я приехала и увидела драку. Всё. — Кто с кем дрался? — Очевидно, Джейкоб. — Кто ещё? — Я не знаю. — Который был час? — Где-то около двух ночи. — Скажите, как вы вообще оказались там? — Это допрос? — Нет-нет, просто мы пытаемся установить последовательность событий… — Зачем? — Чтобы понять, что произошло, и кто ещё там был. Джейкоб не сможет посещать школу некоторое время… Мне плевать. В груди клокочет раздражение. Она впивается глазами в Маклагенов, унизительно опустивших взгляд, и не понимает. Как им хватило наглости устроить весь этот цирк. С языка так и рвётся — вы не хотите идти в полицию, но, может, стоит мне? Она не говорит этого. Это чувствуется слишком странно и слишком дико. Сама мысль о том, что она сидит здесь — из-за неё — уже второй раз. Смотрит на директора. Его ровный вид, с редкой сединой, вызывает чуть меньше отвращения. Минджи прекрасно знает, чего они добиваются. И не скажет им этого — ни под каким предлогом. Не надо держать её за идиотку. Это бесит — больше всего. — Мисс Ким, — начинает Браун, сложив руки на столе. — Мы не пытаемся вас ни в чем обвинить. Мы лишь пытаемся понять, как вы оказались там и что конкретно произошло. — Идите в полицию. В чём проблема? Маклагены суетливо переглядываются, и Минджи простреливает понимание. Джейкобу нельзя пить. Впрочем, как и всем, кто там был. Включая её. Из груди вырывается звучный смешок. Маклагены нервно дёргаются, и директор не сводит с неё глаз. Минджи отворачивается к окну и фыркает себе под нос. Ладно. Сейчас это начинает забавлять. Она поправляет рукава рубашки и закидывает ногу на ногу, утопая в кресле. — Где родители второго парня? На их лицах застывает растерянность. Минджи видит, как директор смотрит на свернувшихся в жалкий комок Маклагенов, будто ждёт от них какой-то подсказки. Боже. Больше всего на свете Минджи ненавидит глупость. И тупость. И сейчас чувствует — как зашкаливает градус и того, и другого. Браун не дожидается никакого ответа. Миссис Маклаген что-то шепчет своему мужу, прикрывая рот рукой, тот кивает, но Минджи не слышит. — Они… Не смогли подойти, — в конце концов отвечает директор. — Какая жалость. Надоело. Она поднимается. Может быть, слишком резко. Краем глаза видит, как испуганно вздрагивают Маклагены, видимо, ожидающие, что она будет сидеть здесь, как собака, до скончания веков. Браун тоже поднимает на неё глаза. В них сквозит отголосок стыда. Это оседает бальзамом на душе. Приятно знать, что хоть кто-то здесь, кроме неё, понимает, как это выглядит и к чему приведёт. — В таком случае… Она поправляет часы. — Мы можем обсудить всё позже. Окидывает их всех взглядом. — Когда смогут все. Верно, мистер Маклаген? Он поджимает губы, и что-то так и подбивает дать ему по лицу. Она не переваривает это. Ей хватило одной с ними встречи всего пару недель назад. Ей не нравятся люди. Но некоторые не нравятся особенно сильно. И грёбанные Маклагены, может быть, возглавляют этот грёбанный список. Конечно, это слишком. Слишком много чести. Минджи в очередной раз приходит к мысли о том, что Шиён — это единственный человек, которому она готова простить, что угодно. Но Шиён никогда не выкинет подобную херню. — Да, мисс Ким, — в конце концов кивает Маклаген. — Да-да, приносим извинения, — начинает лепетать миссис Маклаген, Джуди, почти подпрыгивая на месте. Минджи инстинктивно отшатывается. — Ну, вы же понимаете, эти дети… — Надеюсь, что вы не в обиде за то, что мы отняли ваше время… Надежда, как известно, — хочется сказать ей. Умирает последней. Минджи молча окидывает их всех взглядом, и по спине пробегает колючая дрожь отвращения. Она выходит из кабинета в пустынный школьный коридор. Детский сад. Из-за таких людей она и не переваривает бессмысленную болтовню. Сначала они размножаются, и градус тупости в этом мире становится только выше и непереносимее. Её передергивает. И это с этим парнем… Минджи застывает посреди коридора, глядя за поворот, ведущий в сторону учебных классов. Бора. Неужели у неё тоже — нет ни капли мозгов? Она снова валится в это. Руки потряхивает, и тошнотворный привкус оседает во рту. К чёрту всё. Она не будет проходить через это ещё раз. Чего ты ждала? Сначала они размножаются, и градус тупости в этом мире становится только выше. Минджи знала, что яблоко от яблоки не падает далеко, но иногда ей казалось, что яблоня стоит на краю утеса. Видимо, зря. Она выходит из школы. Почему-то подбивает позвонить Шиён. Но Минджи не будет ей звонить. Она знает, что Шиён скажет, слышит это лучше и четче, чем мысли в собственной голове. Надо было отправить её домой. Но вот на дворе октябрь, и она всё ещё здесь. Минджи всё ещё не знает, почему. Достает ключи. Тяжелая связка висит в руках так, будто не весит ни грамма. Она садится в машину и смотрит на молчаливый кирпич школы. Накатывает чувство дежавю. Минджи ненавидит его больше всего на свете. Оно вызывает не самые приятные чувства в груди. И тошнит только хуже, будто она отравилась. Так и подбивает что-то сказать. Ей. Но никого рядом нет, и когда вновь появится — будет уже всё равно. Она заводит машину, и в разразившемся рычании Паджеро едва не глохнет входящий звонок. Достает телефон. Вырывается лёгкий смешок. Надо же, как всё удачно… — Что такое? На другом конце разносится угрюмый вздох. — Привет, — говорит Шиён таким тоном, будто бежала кросс. — Ты случайно не в городе? — Случайно. — Отлично, — вновь выдыхает она. Минджи слышит на фоне какой-то грохот. — Надолго? Можешь подъехать к офису? — Смотря зачем. — У меня кончился бензин.              

—

Офис. Шиён стоит возле своей Тойоты, облокотившись на дверцу и скрестив руки на груди. Минджи въезжает на парковку и провожает её взглядом, останавливая машину прям около. Выходит, брякнув ключами. По лицу лупит солнце. — Привет, — говорит Шиён ещё до того, как она успевает к ней подойти. — Я ненавижу этот день. — Не могу не согласиться. — Только давай, пожалуйста, без вот этих твоих комментариев, — отмахивается Шиён, поправляя пиджак. — Не надо мне ничего говорить. У меня были худшие в жизни выходные. Да, я забыла заправиться. Хотя там был бензин, но теперь она не заводится. И мне нужно к поставщику. Сейчас. Минджи окидывает её взглядом и чувствует, как медленно, но верно ползут вверх брови. Молчит. Она и не собиралась — ничего говорить. Но это неважно. — Окей. — Супер, — вздыхает Шиён так, будто испытала облегчение и разочарование одновременно. — Думаю, это не займет много времени. — Окей. Шиён обходит её, не глядя, и залезает в Паджеро. Минджи застывает посреди парковки около предательски чистой Тойоты ещё на пару секунд. Что-то не так. С этим днём в принципе — что-то не так. Как и со всеми предыдущими. Особенно — в последнее время. Она привыкла, но каждый раз это неожиданно, как в первый. Но в желудке скребется, без умолку, какое-то кислое чувство. Минджи это не нравится. Ей вообще не нравится, когда внутри что-то есть. Она залезает в машину и заводит двигатель. Шиён не говорит ни слова. Молча сидит и рассматривает маникюр, который видела, Минджи уверена, уже сотню раз. Что-то подбивает спросить — что-то случилось? Но молчит. Во рту сухо. Как будто если она обронит хоть слово, следом за ним вывалится ещё десять. Может быть, зря. Она косится на Шиён, выворачивая руль. Склад не так далеко. Управятся за час или полтора. Она успеет вернуться и провести обход — утром не хватило времени. Минджи ждёт. Она знает, что Шиён не из тех, кто всерьёз жалуется на свои проблемы. Минджи не из тех, кто спрашивает. Будь её воля — она бы вообще забыла, что такое слова. Но ждёт всё равно. У неё слишком очевидно измученный вид, чтобы Минджи могла притвориться, будто не замечает. Но Шиён молчит, Минджи не спрашивает. Они подъезжают к складу. Только после этого от Шиён доносится хоть какой-то звук — брякает ручка двери. По асфальту стучат каблуки. Шиён выходит и наклоняется, заглядывая в машину. — Не пойдёшь со мной? — блекло спрашивает она, поправляя волосы. Минджи крепче сжимает руль. — Есть выбор? — Не хочешь — не иди. Минджи раздумывает секунду. — Не хочу. Шиён молча кивает. Бросает напоследок: — Я быстро. Минджи провожает её взглядом. Не нравится ей всё это. Шиён уходит, и Минджи слышит стук её каблуков даже сквозь вакуум Паджеро. Ей не нравится, когда что-то выглядит так. Как сейчас. Будто что-то случилось, но не ясно, что именно. Ей изрядно подействовала на нервы и утренняя ситуация, и Бора… Бора. Постоянно вляпывается в какое-то дерьмо. Будто магнит для неприятностей. Минджи высказала бы ей это, но не горит желанием видеть, как она ревёт. Насмотрелась достаточно. Она отпускает руль и откидывается на спинку сидения, скрещивая руки на груди. Глядит в окно. Они на самом краю города; она не совсем понимает, зачем Шиён было ехать сюда лично, но уверена, что не хочет знать. Слово доверие кажется Минджи выхолощенным и выпотрошенным жизнью настолько, что потеряло всякий смысл. Она даже говорит его вслух. И чувствует, как вместе с пустотой наружу выходит угрюмый вздох. Бора. Минджи думает про грёбанных Маклагенов. И про Джейкоба. Ей плевать. Она может делать всё, что ей взбрендит в голову. Но ровно до тех пор, пока это не касается меня. Что-то происходит, и Минджи понимает это. Эта школа была хуже всего. Даже хуже колледжа. Хуже вообще всего, даже выстрела в спину, разбившего плечо. Зачем-то вспоминаются слова Шиён. Да, было весело. Ей. Минджи не смешно до сих пор. В этом у них с Гахён слишком много общего. Минджи вдруг подрывается с места и вылезает из машины, громко хлопнув дверцей. Прижимается спиной к кузову. Кожу жжёт сквозь рубашку. Солнце сжирает глаза. Она морщится и хмурится, пытаясь уловить носом хоть один порыв ветра. Душно. Жарко. Октябрь. Сплошной бетон. Ничего хорошего. Бора всё ещё здесь. Она не хочет об этом думать, но думает всё равно. Что-то упорно бьётся внутри, разбивая череп, и Минджи смиренно наблюдает, будто со стороны, за тем, как кости покрываются лабиринтом трещин. На языке оседает мерзкий привкус. И в желудке что-то ноет, со скрипом переворачиваясь и сжимаясь. Слишком похожа на мать. Слишком острое лицо, слишком тонкие губы и слишком прямые брови. Минджи хочет забыть, как она выглядит. Но слишком хорошо помнит этот режущий взгляд, и слишком много слёз она видела, ручьем проливающихся из её глаз. Тело передёргивает. Тошнота крепче сжимает желудок, и Минджи чувствует, как что-то едкое и кислое разливается по венам. Стучат каблуки. Она лениво оборачивается, будто только проснулась. Шиён выходит из серого здания склада, безуспешно пытаясь впихнуть какие-то папки в свою болтающуюся на руке сумку. Не влезает. Она чертыхается, и Минджи бы усмехнулась, но её изнутри отчего-то колотит мелкая дрожь. Надо побыстрее закончить со всем этим и ехать домой. Есть дела. Шиён подходит к машине, застывает около и испускает тяжёлый, измученный стон. Минджи вскидывает бровь, но изо рта не выходит ни слова. Шиён сверлит её взглядом так, будто пытается передать что-то мысленно. Минджи не телепат, но спрашивать не будет всё равно. — Достало меня это всё, — вдруг говорит Шиён, и в её опустевших глазах проскальзывает крошечный блик усталости. — Подкинешь до офиса? Минджи кивает и садится в машину. Еле проглатывая в себе звучные, тяжёлые слова. Меня тоже.        Они выезжают с парковки. В Паджеро стоит душная, скрипучая тишина. Но не такая, как в лесу. В лесу скрипят сосны, и ветер разносит их шёпот по всем уголкам Глейшера. Сердце начинает жрать нетерпение. Так и подбивает съехать на трассу, но что-то не дает. Они застывают на светофоре и Минджи против воли скашивает на Шиён взгляд. Она не умеет говорить эти слова, но они вылетают изо рта быстрее, чем хочется. — Всё нормально? Шиён недоуменно глядит на неё секунду, но затем фыркает и смотрит на дорогу. — Спасибо, что спросила. — Я серьёзно. — Я тоже, — быстро отвечает Шиён, смягчаясь. И вдруг смотрит на неё этим своим взглядом. Минджи тяжело сглатывает. — Правда, спасибо. Минджи кивает. Они, наконец, съезжают на трассу. Поперек горла встает мерзкий комок. Минджи сглатывает его, прокашливаясь. — Ты не злишься? — На кого? — хмурится Шиён, оборачиваясь на неё. — На меня. На её лице застывает непонимание, и она хлопает глазами с несколько секунд. До тех пор, пока Минджи мельком не замечает в них блик. — Нет, — говорит Шиён. — А что, ты ожидала, что я закачу тебе скандал? — Нет. — Ты моя лучшая подруга, как ты могла не сказать! — вдруг выкрикивает Шиён, перебивая её. — Я верила тебе, а ты!.. Этого ты ждёшь? — Я ничего не жду. Уже слишком давно. Она смотрит на неё, пока Паджеро беспомощно застывает на светофоре. От Шиён разносится вздох. — Я не знаю, что с ней делать. — Что с ней делать? — Она неконтролируемая, — вздыхает Шиён, вдруг глядя на неё с тоской в глазах. — Она с детства такая, но, ты знаешь. После того, как не стало родителей… Знаю. Если бы ничьи родители не умирали, её жизнь была бы лучше в тысячу раз. — У меня постоянно ощущение, что я её теряю. С каждым днём всё больше и больше. Минджи пожимает плечами. — Может, всё не так плохо. — Может, — Шиён поджимает губы. — Но пока чувствуется… хуже некуда. Она не помнит, как хоронили отца. Помнит только, что стоял жуткий туман. Настолько плотный, густой и всепроникающий, что забил и её голову тоже. Но похороны мистера и миссис Ли — Минджи помнит слишком хорошо. Это яркое, знойное солнце, что стояло тогда во всей Монтане, как проклятие небес. Становится неуместно смешно. Она думала, что с ней этого — никогда не произойдет. Но произошло быстрее, чем хотелось. И не один раз. — Могу заехать вечером. — М? Зачем? — не понимает Шиён. Минджи пожимает плечами. — Зачем люди ездят к своим друзьям? — О, Боже, сбавь этот пафос, — фыркает Шиён, расплываясь в улыбке. — «Люди ездят». Не знаю. Во сколько? Я до шести в офисе, потом… — В шесть будет нормально. — В семь. — Ладно. Они замолкают. Минджи снова вязнет в этом. Она ненавидит об этом думать. Каждый раз — это чувствуется, как бессмысленная трата времени. Но лучше думать об этом, чем о том, что скребется, ёрзая, где-то под кожей. Смотрит на Шиён, что уставилась в окно, будто не видела унылые пейзажи этого города миллион раз. Минджи думает, что им слишком рано пришлось повзрослеть. Она не уверена, что получилось. — Знаешь, я вроде понимаю, что всё это ерунда, — вдруг с тоской шепчет Шиён, заправляя волосы за уши. — Но я не знаю, что мне делать. С ней. Это какой-то кошмар… — В любом случае, ты знаешь. Шиён замолкает. — Она любит тебя. — Ну не знаю. — Я знаю. — О, ты знаешь? — вдруг как-то едко усмехается Шиён. — Могла бы и посвятить. Чтобы я не выглядела полной дурой в глазах своей младшей сестры. — Шиён. — Вот сейчас я начинаю на тебя злиться, — отмахивается она. — Давай не будем об этом. Сейчас. — Окей. Паджеро срывается с места. Но в салоне виснет такая мерзкая тишина, что Минджи начинает мутить. — Я утром ездила в школу. Шиён оборачивается на неё, хмуря брови. — Зачем? — Меня вызвал Браун. Она выворачивает руль, заезжая на парковку перед офисом. Тормозит на привычном месте. Скрипит ручник. Пальцы в нетерпении колотят по ободку руля. — Вместе с Маклагенами. — О, Боже… — стонет Шиён, мотая головой, будто пытается стряхнуть с себя видение. Она мнёт глаза пальцами, продолжая бормотать себе под нос: — Не говори мне ничего об этих придурках. Не делай день ещё хуже, чем он есть. Мне ещё работать. Минджи проглатывает язык. — Окей. Шиён кивает, подхватывая свою сумку и документы. Она бросает на неё последний взгляд, прежде чем открыть дверцу и выйти из машины. — Постараюсь что-нибудь приготовить, — говорит она, склонившись в двери. Из Минджи вырывается смешок. — Избавь меня от этого. — Какая ты неблагодарная, — закатывает глаза Шиён, поправляя смявшуюся юбку. — В любом случае, приезжай. В любое время. — Окей. Шиён кивает, поджимая губы. Захлопывает за собой дверцу. Начинает уходить. На Минджи вдруг что-то обваливается, и она нетерпеливо мажет по кнопке, пытаясь успеть открыть окно. Выкрикивает ей вслед, высовываясь наружу: — Что с машиной? Шиён разворачивается, не успев поймать ручку офисной двери. — Вызову Томаса! — выкрикивает она в ответ. — Не парься по этому поводу. Минджи кивает. Закрывает окно и заводит машину. Обрушившаяся тишина забивается в уши, как жуки.              

-

Минджи едет к Шиён, не захватив бутылку вина. И сожалеет об этом каждую секунду. Непонятно, село ли солнце. К вечеру небо заполонили тучи. Густые, будто вот-вот пойдет дождь. Но дождя нет, и Минджи впервые за всё время чувствует приближение осени. Не эту идиотскую дату в календаре. От этой мысли неспокойно. Нервно. Противно. Минджи не любит, когда нервно. Но это чувство словно пропитало её насквозь. С того самого момента, как Бора появилась на пороге её дома. Бора. Почему она здесь? Минджи не хочет знать. Было бы просто, не будь с ней так сложно. И от этого — только хуже. Только больше напоминаний, только больше воспоминаний, которые Минджи удобряет пылью в своем мозгу. Но они прорастают, как сорняки. Она устала пропалывать. И Бора. Всё ещё не пришла домой. Она знает, что Бора с Гахён, потому что больше ей не с кем быть. Точно не с Минджи. Точно не с Джейкобом. Минджи передёргивает. Если она залетит, я отправлю её обратно к её чёртовой матери. Внутри колеблется чувство, что после вчерашнего Бора вовсе психанула и уехала домой. Это чувство мешается внутри с чем-то другим, вызывая в желудке ощущение, будто она отравилась. Минджи нравится мысль, но не нравится то, что за ней следует. Почти привыкла, что она здесь. Маячит перед глазами, каждый гребанный день. Минджи в самом её существовании чувствует вселенский упрёк. Уколола бы совесть, но кожа покрылась коркой льда. Может быть, ей должно быть всё равно. Но невозможно, когда она так похожа на неё. Иногда схватывает чувство дежавю, будто Минджи застряла в кошмарном сне. Она хмурится. До дома Шиён осталось два квартала. Что она может сказать? Минджи вдруг не понимает, зачем едет. Какая-то глупость. Пытается вспомнить, о чём думала, когда предлагала. Но мысли не собираются в кучу. Тойота Шиён стоит на парковке перед домом, поэтому Минджи тормозит на обочине. Глушит движок. И думает, идти или нет. Без вина как-то совсем неуместно. Минджи знает, что у Шиён должно что-то быть, и знает, что та не предложит ни в одной из Вселенных. Ладно. Она убирает руки с руля и чувствует, как на кожу налипла грязь. Этот дом всегда был огромным. И почему-то думается о том, что у неё мог бы быть такой же. Минджи отмахивается. Слишком много всякой херни в голове последнее время. И чем дальше — тем больше. Ей это не нравится. Сезон тихий, и каждое появление Боры ощущается так, будто та мутит воду на дне старого, глубокого озера. Минджи коробит от одной мысли. Взбирается на крыльцо. Заносит руку, предвкушая треск звонка. Но… — Ты опоздала. Дверь раскрывается столь внезапно, что из-за ударившего по глазам коридорного света Минджи на мгновение чувствует себя засвеченным фарщиками диким зверем. Хмурится и морщится. Шиён стоит на пороге, скрестив руки на груди. Минджи окидывает её всю скептическим взглядом. Смотрит на часы. — На пять минут. — Ещё дольше бы в машине сидела, — бросает Шиён, уходя дальше по коридору. Минджи проходит и закрывает за собой дверь. Откуда-то из столовой доносится приглушенное: — Всё остыло уже, — ворчит Шиён, и Минджи слышит лязг тарелок. Дом кажется пустым. Каждый звон приборов, которые Шиён раскладывает на столе, бурча что-то себе под нос, ощущается, как удар колокола. Минджи думает, что было бы идеально, если бы Бора пришла вместе с Гахён сразу сюда. И они уехали бы домой. Домой… Её сковывает отвращение. Она не хочет звать это так. Минджи едва считает это место своим. Не то чтобы — её. Но привычка душит за горло, и чем крепче, тем сильнее она понимает, как быстро всё перевернулось с ног на голову. — Мясо я готовить не стала, чтоб ты не фыркала, — продолжает свою возню в столовой Шиён. Минджи проходит и застывает в проёме, упираясь плечом в дверной косяк. — Но овощи вроде ничего. Что будем пить? Минджи вскидывает бровь. — Пить? — У меня есть пиво и ликёр, — продолжает Шиён, накладывая рагу в тарелки. — Кофе, чай, какао, вода… Дальше по списку. — Я же за рулём. Разносится лязг. Шиён с треском бросает ложку на тарелку и выпрямляется, оборачиваясь на неё. Её острый взгляд на мгновение будто протыкает Минджи насквозь. — Ты издеваешься? — Минджи пожимает плечами. — Будто тебя это когда-то останавливало. Укол чувствуется справедливым, и Минджи решает ничего не отвечать. Просто проходит в столовую и усаживается за первый попавшийся стул. — Как выпить со мной, когда всё пошло в задницу, так она за рулём, — бурчит Шиён себе под нос, не спуская с неё глаз. Но вскоре продолжает накладывать еду в тарелки, как ни в чем не бывало. — Ну так что? — Пиво будет нормально. — Окей. Принесу тебе безалкогольное. — Шиён. — Что? Ты же за рулём. Минджи не успевает ничего ответить, как Шиён скрывается в коридоре. Смотрит на тарелку. Это плохо, что нет мяса. Но хорошо, что Шиён не стала его готовить. В голову закрадываются, намеком, проблески того, зачем она здесь. Уж точно — не чтобы язвить. Шиён… Минджи вздыхает. Всё слишком перемешалось. Прямо как это рагу. Что попало. Морковь, помидоры, грибы, лук, баклажаны, которые она не может терпеть. И которые оказались здесь — чёрт знает как. Чёрт знает зачем. Прямо как… Минджи неохотно втыкает вилку в баклажан и начинает есть. — Я буду ликёр, — Шиён появляется, как из ниоткуда, и ставит перед ней банку пива. — Тебе не предлагаю. — Окей. Она плюхается на стул рядом с Минджи, испуская удрученный и измученный вздох. Раскручивает бутылку. Минджи пережевывает гребанные баклажаны, и сама их текстура вызывает внутри тошнотворное, гадкое чувство. Открывает пиво. Молча проглатывает. Шиён осушила уже пол бокала своего ликёра. Минджи колко подмечает, усмехнувшись: — Интересное сочетание. Шиён непонимающе хмурится. Минджи кивает в тарелку рагу и на бутылку ликёра. — Я не такой эстет, как ты, — закатывает Шиён глаза, подхватывая вилку. — Я не эстет. — Да, конечно. Они едят в гробовой тишине. В доме тихо, как на кладбище. Минджи думает, где сегодня Гахён. Видимо, они где-то гуляют. Так тихо здесь не было никогда. Это настораживает. И угнетает. Слышится только скрип вилок о тарелки и больше ничего. Минджи нравится, когда тихо. Когда не надо открывать рот, чтобы поддерживать какой-то вымученный, приличный диалог, чёрт знает зачем. Но эта тишина ей не нравится совсем. Она знает Шиён слишком долго. Возможно, это даже плохо. Но это факт. А факты — упрямая вещь. Бора живет у неё уже два с лишним месяца. Это — факт. И упрямство накатывает на неё — с новой силой. Шиён откидывается на спинку стула и подтягивает бутылку, разливая. Минджи отодвигает свою тарелку, с отвращением глядя на кучку скопившихся у края баклажанов. — Как у вас дела? — неожиданно спрашивает Шиён. Минджи отставляет пиво и думает — хорошо, что не успела выпить. — У кого? — Ну, — Шиён делает глоток, глядя куда-то в пустоту. — У вас. Ты всё ещё ведешь себя как бушмен? Или теперь ты что-то типа Санта Клауса? — Не понимаю, о чём ты. Шиён усмехается. Минджи крайне это не нравится. Она отворачивается, перебирая пальцами по алюминию банки. Бушмен. Минджи никогда не вела себя, как бушмен. Она догадывается, что имеет в виду Шиён, и это посылает по всему телу импульсы растущего раздражения. Это она. Явилась к ней, как проклятие Каменного моста. Какой-то призрак из прошлого, на костях которого Минджи с таким трудом построила подобие будущего. Она пьёт пиво и слышит, как хрупкий металл скрипит под давлением пальцев. — Ладно, — вздыхает Шиён. Минджи неохотно переводит на неё взгляд. — И не надо на меня так смотреть. Мне всё это не нравится не меньше, чем тебе. Минджи молча отпивает пиво. Горчит. Во рту оседает мерзкий привкус. Надо было взять вино. — Что — всё? — Уж точно не то, что здесь Бора, — закатывает глаза Шиён. Минджи бьёт током. — Я не буду спрашивать тебя, что ты собираешься с этим делать. Расслабься. — Я не напрягалась. — Да, конечно. Повисает тишина. Минджи уже не понимает, зачем приехала. Пиво толкает её в сон. Она вертит банку по кругу на столе, и это единственный звук, раздающийся на весь дом. Об этом даже не хочется думать. И не получается. В голове пусто, только мельтешит, как стремительно опадающая листва осенью, какое-то тягостное, мрачное чувство. Ей не нравится, что Бора здесь. Но ещё больше не нравится, когда Минджи понятия не имеет о том, где она. Ей хватило того, что было на выходных. В мозгу виснет мысль — это карма. Минджи усмехается себе под нос. Краем глаза видит, как Шиён скашивает на неё взгляд — в немом вопросе. Она не нанималась ей в матери. Лучше не иметь никакой, чем такую, как она. Это Минджи знает наверняка. И потому не может понять, почему Бора — продолжает на неё так смотреть. Будто Минджи ещё секунда — и выбросит её на улицу. Может быть, она была бы и рада. Но Шиён права. Уже слишком поздно. Она морщится и смотрит на время. Пора ехать домой. Живот перекручивает нервозность. И всё вдруг захватывает её, сжимая в тиски. Хочется взорваться. Но внутри не находится сил. Она делает очередной глоток и смотрит в серое окно. Минджи была готова к тому, что Шиён завалит её вопросами. Или обвинениями. Чем угодно. Но не к тому, что она бросит её один на один с этой гнетущей тишиной. Минджи не нравится громкость мыслей. Она залпом опрокидывает в себя пиво, слишком шумно и неровно отставляя банку на стол. Смотрит на Шиён. Та сидит, обхватив своим аккуратным маникюром ножку бокала, и смотрит куда-то в стену, периодически кусая губы. Всё стало слишком неясным. Что внутри, что снаружи. От пива хочется спать. Минджи из последних сил цепляется за единственную связную в голове мысль — всё изменилось. Слишком сильно, и она абсолютно не понимает, когда. И ощущение, что всё изменится ещё, не покидает лёгкие и заставляет её задыхаться. — Всё будет нормально. Шиён реагирует не сразу. Минджи видит, как стекло в её глазах трескается, и она медленно переводит на неё взгляд. Допивает то, что осталось в бокале. Мелко кивает. — Ощущение, будто мир рухнул, — отвечает Шиён спустя минуту. И смотрит на Минджи так, будто вот-вот расплачется. Минджи вся натягивается, как тетива лука. Готовая сию секунду сорваться стрелой. Но Шиён глубоко выдыхает, и этот опасный блик в её глазах исчезает вместе с кислородом. Минджи пытается собрать в голове хоть какие-то слова. — Ты думала так же, когда расходилась с Джином. Шиён вдруг взрывается нервным смехом. — Боже, это было в средней школе, — отмахивается она, глядя на Минджи, как на сумасшедшую. — Нашла, что вспомнить. Впрочем, как будто ничего не изменилось… Минджи просто кивает. Куда спокойнее видеть улыбающуюся Шиён, чем ту, что она наблюдала последние пару часов. Даже если это вымученная улыбка. Минджи сейчас не решилась бы даже на эту. Но Шиён всегда была такой. Готовой улыбаться даже тогда, когда людям пристало плакать. Минджи захватывает намек на облегчение. Пока это не изменится, всё будет нормально. — Могу напомнить про SAT. — Всё, хватит меня позорить, — буркает Шиён, подтягивая к себе бутылку. Но с её лица не сходит улыбка, и Минджи не собирается останавливаться. — Здесь никого нет. — Стены в этом доме слишком тонкие, — мотает головой Шиён. — Гахён услышит и больше никогда не станет слушать мои слова о том, что надо нормально учиться. Минджи виснет. Гахён услышит. Она ломано дёргается, выпрямляясь на стуле. — Гахён? Она дома? — Ага, — кивает Шиён, моментально мрачнея. — Сидит в своей комнате. Ей теперь нельзя никуда ходить после школы. Мы не разговариваем уже два дня. Можешь себе это представить? Её не устраивает то, что меня не устраивает тот факт, что она врёт мне и шатается чёрт знает где, и она решила, что… Минджи не слушает. Всю кожу словно прокалывают иголками. Она смотрит на время. Всю сонливость как водой смывает. Минджи резко поднимается, вынуждая Шиён замолкнуть и впиться в неё своими круглыми, ошалевшими глазами. — Ты чего?.. — непонимающе почти шепчет Шиён, отставляя бутылку в сторону. В висках гудит злость. — Мне пора домой. Она выходит из-за стола быстрее, чем успевает обронить эти слова. Скрипит ножка стула. Но Минджи едва слышит из-за поднявшегося в ушах гула. Твою мать. Холодный ветер в голове сдувает все мысли. Блять, почему она продолжает это делать. Минджи вылетает из дома, бросая Шиён на прощание сухое извини и мрачный шлейф своего настроения. Объяснит потом. Может быть. В голове проносится слишком много всего. Она заводит машину. Лучше бы тебе быть дома. Съезжает с обочины, давит на газ. Паджеро громко рычит, будто вторя её злости. Как специально застывает на светофоре. И вдруг не знает, что будет делать, если её там нет. Хочется ударить по рулю, но вдруг горит зелёный, и Минджи держит себя в руках. И уже не понимает, стоит оно того или нет. Что-то внутри так и орёт — к чёрту всё. Минджи думает об этом, не думая конкретно, но заранее чувствует, как мышцы заливает облегчение и в желудке копится гадкий яд. Сжимает в руке телефон. В салоне разносятся гудки. Из-за них поднимается пронзительный свист в ушах. Бора не берёт трубку. А Минджи не понимает, почему и зачем — продолжает ей звонить.       

-

Фары разрезают лесную гущу. Солнце ещё не село, но мрак стоит такой, будто на дворе кромешная ночь. Тучи перекрыли всё небо, как навес, одним сплошным серым куполом. Минджи отправит её домой. Или не домой. Куда угодно, хоть на все четыре стороны. Она думает об этом, впивается в эту мысль, как в висящий над пропастью трос. Но почему-то с приставкой если. Это бесит, вымораживает и заставляет только крепче вцепиться в руль. Если она не дома, её больше никогда там не будет. Если. Если. Если. Если она не дома, Минджи не знает, что будет делать. Ей совершенно плевать, что с ней будет. Но не плевать на себя. Она не должна и не хочет нести ответственность за чужую глупость. И тупость. Ей хватило сполна. Всего этого дерьма. За всю жизнь. Она не подписывалась под всем этим. Хочется верить, что она сделала больше, чем должна была. Слишком много — и так. И она продолжает вести себя, как она. Минджи тонет в этом, как в болоте. Внутри скребется острое, кислое чувство, и только вцепившиеся в руль руки помогают утихомирить дрожь. Она ненавидит всё это. Всё, что произошло до, всё, что произошло после. Это карма, — так и висит в мозгу. Минджи мотает головой, силясь скинуть с себя это проклятое слово. Машина неровно подпрыгивает на кочках. Жалко подвеску, но ещё больше жалко себя. Тело словно вот-вот разорвется под натиском всех этих мыслей. И тут — На повороте появляется чья-то фигура. Нога выжимает тормоз быстрее, чем Минджи успевает что-то понять. Паджеро стопорится, запыхавшись, и недовольно рычит. Минджи смотрит вперёд, и что-то внутри неё валится, с грохотом ударяясь о стенки желудка. Она выходит из машины быстрее, чем успевает решить, что будет делать. И быстрее, чем захлопывает за собой дверь — Выплевывает в холодный воздух столь же холодное: — Где ты была? Бора стоит перед ней. Маленькая и засвеченная белым светом фар. У неё красный нос и абсолютно стеклянные, покрытые бликами глаза. Она молчит. И Минджи чувствует, как с каждой секундой этого молчания — внутри неё что-то лопается, взрываясь кипучей лавой. — Я тебя спрашиваю. — Шла д-домой… — Пешком, чёрт возьми? Голос рвётся из груди зимней стужей. Бора открывает рот, будто хочет сказать. И… Начинает плакать. Минджи окатывает ведром ледяной воды. Она стынет, и в голове только проносится мысль: твою мать, только не снова. В горле сохнет. Она хочет отвернуться, но не может пошевелиться. И Бора вдруг… валится с ног. Что-то внутри дёргается, но Минджи не двигается. Медленно и беспомощно наблюдая за тем, как так же медленно и беспомощно Бора опускается на холодную землю. Прямо под фарами. Минджи видит, что она всхлипывает, но не слышит ни звука. Только надрывный свист. Прямо под ухом. Он режет по нервам и вызывает головную боль. Бора сидит и плачет, как тогда. Будто находится в мире совершенно одна. Волосы спали ей на лицо, и решительно не видно заплаканных глаз. Но Минджи представляет их слишком хорошо. Её пробивает озноб. И память обрушивается, как проливной дождь. Хочется уйти, куда-нибудь подальше, и не видеть этого никогда. Но Бора рухнула перед машиной, как сошедшая в ущелье скала, и нет никакой возможности обойти и объехать. Изнутри колотит. Она не знает, что делать. В голове слишком пусто, и только дрожат остывшие руки. Будто в такт её всхлипам. Бора обхватывает себя руками, и оттого выглядит ещё более жалко, чем обычно. Минджи раздирает тошнота. Она отворачивается, не желая этого видеть, но слышит каждый её надрывный всхлип слишком хорошо. Все мысли в голове обрушиваются, распадаясь под ногами грудой тяжелых камней. Только и выходит: — Не сиди на полу. Но Бора не двигается с места. Схватывает раздражение. Минджи подходит к ней. Ноги не гнутся. Скрипит вокруг лес. И что-то внутри. Будто на спину взвалили ношу, которую она не способна нести. Гнев разрастается в груди глухой паутиной, не давая нормально вздохнуть. Минджи держит его в себе из последних сил. — Бора. В ответ — ничего. Только всхлип. От которого внутри что-то рвётся, и Минджи наклоняется, хватая её за руку. — Встань, чёрт возьми. Бора не реагирует. Минджи даже не уверена, что она слышит. Крепче сжимает её плечо. Не терпится резко дёрнуть на себя, чтобы она встала. Но будет больно. Сделать больно хочется очень сильно. — Г-Гахён… Минджи замирает, так и обхватив её руку. — Что? — С-сказ… м-мне… — Что сказала? — Ст… с-стольк-ко… Ответом — взрыв слёз. Минджи крепко зажмуривается. Это не повод вести себя так. Как маленький ребёнок. Но Бора — и есть ребёнок. Минджи передёргивает. И кипящая внутри вода успокаивается, перестав так сильно бурлить. Будто кто-то убавил газ. Она опускается рядом — вместе с этим затухающим пламенем. Ей всегда было плевать. Минджи не нравится эта мысль. Из-за этой мысли кажется, что всё не так, как должно быть. И когда Бора вдруг давится всхлипом, и следом за ним — поднимает на неё свои заплаканные глаза — Минджи теряется окончательно. Будто застряла не посреди понятного лучше, чем мысли в собственной голове, флатхэдовского леса. А где-то, где ещё не была. Никогда. Рука валится с её плеча. Минджи трёт глаза, с какой-то кромешной пустотой заключая: — Что ты хочешь от меня? В глазах Боры столько слёз, что неясно, куда она смотрит. Но Минджи чувствует, что на неё. От этого внутри всё стынет и киснет. — Зачем говоришь это всё? Минджи не знает, какой ответ хочет получить. Уверена — что не хочет никакого. От неё невозможно получить связных слов. Минджи не знает, зачем вообще спрашивает. Это бессмысленно. Как и всё происходящее. В груди разгораются тлеющие угли. Бора всхлипывает. Лёгкие заполняет глухой дым. Она утирает лицо, размазывая по щекам бликующие слёзы. — П-потому ч-что м-мне… И замолкает на полуслове. Минджи хочет подняться, чтобы быть от неё как можно дальше. Лучше — вообще не видеть. Когда она сидит так близко и смотрит на неё так остро — внутри кучей противных жуков шелушится тревога. Минджи не нравится это чувство. До чёртиков. Как не нравится и то, что Бора вообще — говорит. Что она вообще — всё ещё здесь. Минджи не хочет ничего слышать. Но не может ничего сделать. — Б-больш-ше… Продолжая сидеть рядом, не в силах разогнуть ноги. И видит, как Бора — набирает в лёгкие побольше воздуха. Как копится в её глазах новая волна слёз. Как у Минджи внутри всё перекручивает — не то отвращением, не то испугом. И как сильно дрожат её губы и всё лицо, когда она давит из себя, будто надрывно и нехотя, как под дулом пистолета: — Н-некому… Это разносится, как оглушительный выстрел. У Минджи раскалывается голова. Будто пробило — её череп насквозь, вынеся наружу мозги и все мысли. Она молчит. Во рту шершаво и сухо, как в пустыне. Едва слышит, как Бора спрашивает следом, блекло и тихо, будто мёртво — вы н-ненавидите меня т-тоже, д-да? Эти слова проносятся мимо, как гул машин на скоростной трассе. Минджи не успевает разглядеть ни единой детали. И потому не знает. Врёт или нет. Когда сухо отвечает: — Нет.