darling, save your tears for another day

Это странно. Это очень странно, и у Боры ощущение, будто так не должно быть. Она пялится на свою руку, всю сплошь и рядом вымазанную белым; редкие крошки прилипли к коже, как краска. Это и есть краска. Наверное. Бора ощупывает мышцы, будто не может поверить, что это что-то, что принадлежит ей. Врач споласкивает руки и отходит к столу, принимаясь шелестить какими-то бумажками. Бора сидит на кушетке и не может оторвать глаз от самой себя. — Как ощущения? — доносится сбоку голос. Бора поднимает глаза. Из окна в кабинет лезет, настойчиво и ярко, солнечный свет, и она щурится, прежде чем ответить. — Странно… — неловко шепчет она, продолжая тыкать в кожу пальцем. Лора издает смешок, бросая на неё взгляд, и возвращается к бумагам. — Это нормально. Двух недель достаточно, чтобы ты отвыкла от того, что у тебя две руки, — говорит врач, заполняя документы. — Но, к счастью, недостаточно, чтобы ты забыла, как ими пользоваться, — она приподнимается и протягивает ей какие-то бумажки. Бора инстинктивно — не иначе — хватает их обеими руками, внутренне поражаясь тому, что вообще сделала это так. Левая кажется слабой, и слишком лёгкой; слишком странно не чувствовать на коже этот тяжелый, сковавший мышцы гипс. Бора моргает с несколько секунд, проводя пальцами по сухим листам. — Вот, — доносится от врача. — Отнесешь это своей тёте. Она знает, что с этим делать. Бора угукает и неохотно сползает с кушетки, не в силах оторвать глаз от собственных рук. Это чертовски странно. У неё внутри появляется чувство, словно она родилась заново. Только на этот раз — по-нормальному, может быть, чуть лучше, чем в предыдущий. Она неловко впечатывается телом в стену, когда врезается в дверь, совершенно позабыв о том, что ей надо смотреть на дорогу, а не только на белесую пленку на коже. Она открывает дверь, и в самый последний момент что-то внутри неё вдруг щелкает. — А мне… — неловко спрашивает она, оборачиваясь на врача. Лора поднимает глаза и вскидывает брови, будто удивилась вопросу. — Можно… Всё? Т-то есть, что мне делать? С этим… Лора улыбается, тихо посмеиваясь. — Можешь делать всё то же, что и раньше, — отвечает она. — Только постарайся больше ничего не ломать. Бора кивает и вдруг чувствует, как горячая волна заливает ей щеки и уши. Она неловко прощается и выходит в коридор, прикрывая за собой дверь, и застывает, будто забыла, куда идти. Это странно. Она оглядывает вестибюль. В углу у двери всё так же стоит огромный цветок, похожий на дерево, но… уже не шумит кондиционер, и Бора не трясется от холода, затянутая по горло в её огромную, плотную кофту. На мгновение ей кажется, что что-то не так. Что-то определенно не так — не может же быть, чтобы всё изменилось настолько, всего за какие-то… Две недели, — подсказывает ей что-то внутри, и Бора почти искреннее ужасается этому. Всего две недели назад она сидела здесь — в шортах! — умирая от холода, а теперь… У неё нет гипса, но есть рука; нет друзей, но есть… Минджи. Взгляд цепляется за неё, неожиданно и плотно, будто притянутый магнитом. Минджи сидит в кресле, что-то переключая в своем крошечном телефоне. На её лице отпечаталось хмурое, тяжелое выражение. Бора не торопится пошевелиться, будто боится спугнуть. Ей надо окликнуть её, или подойти, и отдать эти бумаги, но… Это странно. Она как будто тоже… стала… другой. От этой мысли внутри что-то вспыхивает, резко и неожиданно, как спичка; и столь же быстро тухнет, исчезая во тьме. Бору передергивает, и руки вмиг становятся влажными. Но она не может пошевелиться. Почему-то. Смотрит на неё так, будто видит впервые; и страх ерзает под кожей, но жидкий, щекотный, совершенно иной. Никто не обращает на неё внимания, и Бора чувствует себя вором, забравшимся в чей-то дом, в чью-то жизнь — видящим то, что ей видеть — не положено. Медсестра за стройкой регистрации чем-то брякает, и Бора неожиданно дёргается, подпрыгивая на месте; но не Минджи. Ни один мускул на её лице не шевелится от этого резкого, рваного звука. Она сидит, широко расставив в тяжелых армейских ботинках ноги, продолжая, хмурясь, вглядываться в крошечный экран своего телефона — тот в её огромных руках кажется совершенно игрушечным. Бора сглатывает. И чувствует, как по её лицу расползается жар. От того, что она смотрит на неё — так долго и так беззастенчиво открыто. Но Минджи не обращает внимания. И не замечает. Так кажется. До тех пор, пока по приемной не разносится сухое: — У меня что-то на лице? Внутри что-то обрывается и с грохотом падает вниз. И следом — изо рта валится тихий, почти испуганный звук: — А?.. — Ты пялишься. Минджи поднимает на неё взгляд, и только после этого Бора осознаёт — что происходит. Она вся вспыхивает, и прямо чувствует, как кипящая лава заливает всё её лицо — сантиметр за сантиметром, и обжигающий, горячий стыд захватывает лёгкие, не давая вздохнуть. Её глаза распахиваются, и она кое-как открывает рот, силясь что-то сказать. — Я… Я п-просто… — суетится Бора, вдруг заикаясь. На коже пожар. — Врач сказала отдать вам… Это. — Ну так отдай. Бора тяжело сглатывает и делает к ней осторожные, неровные шаги. Запинаясь на ровном месте, будто разучилась ходить. Тело бросает то в жар, то в холод, и она косится в сторону, силясь отвернуть от её взгляда — собственное полыхающее лицо. Минджи встаёт и перехватывает у неё из дрожащих рук бумажки, и только после этого Бора чувствует, как же сильно вспотели собственные руки; ей становится неловко, ужасно от мысли, что, возможно, следы этого — остались на сухой бумаге. Но Минджи ничего не говорит и лишь молча отходит к стойке регистратуры, начиная разговор с медсестрой. Бора не слышит, и её разрывает от любопытства и одновременного желания деться куда-нибудь, спрятавшись. Она озирается и жалеет о том, что не включен кондиционер. Было бы славно, ударь он её по лицу — своей холодной воздушной пощечиной. — Вот, поставьте подпись здесь, и здесь, — доносится со стороны голос медсестры. — Оплата… — Наличными. Бора оглядывается. И наблюдает за тем, как Минджи стоит у стойки, заполняя какие-то бумажки. Стойка кажется неестественно крошечной под гнетом её вытянутого, длинного тела. И вся Минджи кажется ей вдруг — какой-то совершенно не подходящей этому месту. Вот у неё зацепилась за рукав, неровно оттянувшись в сторону — прядь собранных в хвост густых, чёрных волос. У Боры покалывает руки в желании подойти и вернуть её на место, ко всем остальным. Это кажется ей неправильным; будто неверный пазл, оказавшийся совершенно не в том месте. Слишком неряшливый, как и всё, что она видит. Воротник рубашки чуть перекрутился, один её край заправлен под ремень джинсов чуть лучше, чем другой, и на тяжелых чёрных ботинках красуются серые пятна засохшей грязи. Но всё это не работает так, как надо. Боре почему-то кажется, что почти стерильная — бело-серая — приемная выглядит совершенно неверно; и только Минджи, её чуть сгорбившаяся над стойкой фигура — выглядит так, как нужно. Она резко мотает головой, и в шею стреляет оглушительная боль. Что за чушь!.. Бора трёт, разминая, свое плечо. Больно. Чёрт. На мгновение это работает, и пока она пытается размять саднящую шею, Минджи прощается с медсестрой и подходит к ней, тут же придавливая Бору к полу своим ростом, как букашку. — Пошли. Пора обедать. Бора угукает, пропуская мимо ушей ёкнувшее в груди сердце. Они выходят на улицу. Минджи открывает дверь и пропускает её вперед, будто у Боры на руке всё ещё треклятый гипс и она не способна решительно ни на что. Но оттого — кожа щёк сгорает лишь ярче, и даже холодный дневной ветер не тушит этот пожар. Бора доходит до машины, слыша лишь неровное колебание собственного дыхания. Она застывает перед дверцей и ждёт, пока Минджи обойдет внедорожник и звякнет ключом. Солнце засвечивает ей глаза, и под толстую ткань кофты пробирается холодок. Она не может отвести от Минджи глаз, но ловит себя на ощущении, будто смотрит, не видя. Звенит сигналка и раздается хлопок — Бора моргает и неожиданно обнаруживает, что залитое солнцем лицо Минджи вдруг исчезло, оставляя за собой глухую пустоту парковки. Бора резко мотает головой и дёргает за ручку дверцы, залезая в машину. Упирается рукой в сидение и тут же вспыхивает ужасом — будто всё ещё плохо и ей нельзя опираться на собственные кости. На — саму себя. Она захлопывает дверцу и устраивается разминать покрытую белой пеной левую руку, словно всё ещё не может поверить, что таковая — у неё есть. Минджи поправляет зеркало заднего вида и направляет на неё сквозь — как горячий лазерный луч — свой оглушительно чёрный взгляд. — Что ты хочешь? Спать. Бора осматривает руку и ловит себя на ощущении, будто не желает в эту минуту ничего сильнее и отчаяннее — чем это. Она шевелит пальцами, то сжимая, то разжимая кулак, и только когда молчание затягивается настолько, что выкачивает из салона весь воздух — Бора бодрится и открывает свой несчастный рот. — А?.. Что? — Обед. — Не… не знаю. — Тогда поедем в Lily's. Ревёт взведенный двигатель. Скрипит ручник. Бора смотрит за окно и не может избавиться от чувства, что этот день длится слишком долго. — И аккуратнее с рукой. Блеклый голос Минджи растворяется в скрипе съезжающих на дорогу колёс. — Заляпаешь весь салон. Бора вспыхивает и давится возмущением, впиваясь в её затылок глазами — ты!.. Таскаешь на своих ботинках столько грязи, как будто!.. Она пропускает чересчур неровный вдох, чувствуя, как внутри поднимается горячее, огромное, плотное — праведное негодование. Но Минджи не обращает на неё никакого внимания, выкручивая на повороте руль. Да чтоб тебя, чёрт возьми!.. Бора делает глубокий, размеренный вдох, ловя себя на мысли — вообще плевать. Но смиренно держит руку исключительно на своих коленках — до конца всего их пути.       

---

       Они приезжают в Lily's. Бора смиренно плетётся за Минджи, что демонстративно открывает ей дверь. Что за ерунда!.. Я могу сама, — вспыхивает она где-то внутри, пряча лицо за капюшоном толстовки, как в песок. Но ничего не говорит и прошмыгивает внутрь, быстро и суетливо, обращая на всё это куда больше внимания, чем нужно. Бренчит колокольчик. Мимо пробегающий парень-официант приветствует их, тут же скрываясь в подсобке. Бора делает глубокий вдох. Минджи в два широких, медленных шага подходит к вытянутому бару, хватая со стола два меню — и, как ни в чем не бывало! — уходит в дальний конец зала, за самый последний столик — у окна. Бора стопорится и не знает, куда себя деть. Слишком много. Много. Мыслей. В голове; она ловит половину — она, они всегда там сидят? надо сходить вымыть руки, или потом; она что, только что стащила меню? не дождавшись официанта?! — и в конечном итоге делает первое, на что реагирует тело — какой-то неровный шаг, который несет её в сторону туалета. Она проходит мимо заваленного книгами уголка и ловит себя на ощущении, что не изменилось вообще ничего. Взгляд цепляется за футболку, и Бору передергивает. Поездка в Монтану — это возвращение домой… Её схватывает нестерпимое чувство дежавю. Она намыливает руки, особенно сильно — несчастную левую, отковыривая остатки прилипшего гипса, и бесконечно думает. О ней. О своей жизни. И о ней. Что сидит там, в конце зала — и на сей раз Бора знает это наверняка; и она выйдет, снова — столкнувшись с ней, как с грузовиком, и… Бора чувствует себя окончательно запутавшейся. Она тратит попусту воду, поглядывая на себя в заляпанное разводами зеркало, и понимает, что уже не понимает — как — к ней относится. И как ей стоит — относиться. Она плещет в лицо холодной водой, больше в надежде остудить пылающую кожу, чем смыть остатки пролитых слёз. Крупно вздрагивает. Снова смотрит на себя в зеркало. И отчего-то, вдруг — кажется сама себе старше в сотню раз. Бора вглядывается в собственное лицо, силясь смотреть исключительно в глаза, и уже не понимает, кто она; только чувствует, на задворках сознания — что не хочет смотреть. Слишком похожа. На свою мать. По коже бегут ледяные мурашки, Бора цепляется краем глаза за собственный взгляд — и кубарем валится в пропасть. Может, поэтому — в её глазах всегда так оглушительно темно? Она выключает воду. Поправляет спутавшийся капюшон. У тебя есть одежда. Но ты ходишь в её шмотках, как попрошайка. Боре вдруг хочется стянуть с себя эту чёрную кофту, выбросив в забитое бумагой мусорное ведро. Она думает о том, что это была ошибка. Но уже не понимает — что именно; не успевает додумать даже простую мысль — не стоило приезжать сюда — как следом за ней, перебивая и отбрасывая в сторону, летит другая; этот круг петляет в голове, как воронка водоворота, и в конце Бора чувствует, как разбивается — упирается — в холодное, каменное дно. Будто ничего не могло пойти по-другому. С самого начала. Она выходит, даже не высушив руки. Прохладный воздух щекочет кожу. Бора ёжится, будто умирает от холода. При виде Минджи что-то тянет в желудке. Бора спихивает это на голод и чересчур облегченно плюхается на диван — прямо напротив. Минджи поднимает на неё оглушительно чёрный взгляд. Но внутри — не находится в ответ ничего. Бора вдруг чувствует себя так, будто стала такой же тёмной, как его непроницаемая пустота. — Что будешь? Бора едва вздрагивает от её глухого голоса, но подтягивает к себе меню почти не трясущимися руками. Разглядывает секунду, две. Три. И не может понять ни единого слова, будто не знает языка человеческого. Напряжение копится, приправляясь паникой, и через несколько мгновений Бора чувствует себя взведенной до чёртиков. На коже трескается, рассыпаясь, как лёд, вся эта холодная, покрывшая тело корка, и её бросает в жар — с оглушительной силой. Минджи смотрит. Она не видит этого, но чувствует это — каждой клеточкой своего существа. Язык приклеивается к нёбу, во рту становится опустошительно сухо, и Бора в панике бегает глазами по меню — завтраки, обеды — судорожно пытаясь вспомнить, кто она, какой сегодня день и который час. Пока откуда-то из самой глубины сознания не всплывает блёклое, далекое ощущение, и Бора шепчет, прохрипев, почти автоматически: — Молочный коктейль и… — она прочищает горло, вспыхивает лицо, — …сэндвич. — И всё? — Д-да… — Какой? Вопрос виснет в воздухе, как меч над её головой, и Бора в испуге поднимает голову. Взгляд Минджи напротив — ощущается как направленное ей в лоб дуло пистолета. — Ч-что?.. — непонимающе шепчет Бора, чувствуя, как взмокла уже — целиком и полностью, до самой последней нитки. — Коктейль. Какой? — А… Бора ныряет в меню, силясь спрятать в нем голову, как страус зарывается в песок. Будто не очевидно, что везде — одно и то же! Можно было сказать любое слово, — шоколадный, ванильный, — и она бы не прогадала. Эта мысль нагоняет с опозданием, и Бора дрожащими руками отодвигает от себя — размазывая по столу — меню, вмиг чувствуя, какими холодными и мокрыми стали собственные ладони. — Шоколадный… — Хорошо. Подходит официант, Минджи делает заказ — Бора не слышит. Ничего. До тех пор, пока не осознаёт, что они сидят теперь — в оглушительной тишине, и шепотом играющая музыка вливается Боре в уши, как шелест листвы, и она не может расслабить напрягшееся всюду тело. Украдкой косится на Минджи. Та сидит, снова тыкаясь в своем телефоне. Что там можно смотреть!.. Разве что — список контактов. Бору нагоняет мысль, что, может быть, она пишет кому-то сообщение. Точно. Поэтому — так долго, с этими кнопками… Но быстрее, чем это, она думает — у неё опять порез на ладони. Засохший, с застывшей корочкой кровью, прямо между костяшек. Бора вдруг вспоминает о том, кто она — и чем занимается, и её всю схватывает пронзительный шок. Кем она вообще — работает? Рейнджером? Что она делает? Каждый день, или не каждый, Боже, я вообще не понимаю, как она живет — в лесу? Бора виснет и ловит себя на ощущении, будто задалась этим — очевидным, чёрт возьми! вопросом — впервые. Из ниоткуда мелькает, пробираясь в голову, как вор, мысль про колледж. Бора почти подпрыгивает на месте; её обливает горячущий стыд, и она вся вспыхивает так, будто Минджи могла услышать эту мысль. О чём ты — вообще! — думаешь, Господи. Какие деньги на колледж? Какие — деньги; на колледж. От неё. Бора тонет в диване, силясь спрятаться то ли от Минджи, то ли от этой позорной мысли, которую она не хотела в своей голове. Ты не можешь её об этом просить. Не говоря уже о том, что она выглядит так — будто не сможет тебе этого дать. Бора говорит себе, что это всё сущая глупость, но кислое разочарование, перемешанное с отчаянием, уже оседает в её желудке. И когда сбоку доносится: — Ваш заказ, пожалуйста. Она чувствует себя так, будто не хочет и не может — ничего съесть. Но вспоминает о том, чем кончился такой ход её мыслей — последний раз. С трудом подтягивает к себе тарелку. Делает первый укус, лишь краем глаза видя — как Минджи напротив принялась обедать тоже. Обедать. Бора даже не завтракала, так может ли вообще — назвать это — обедом? Она откусывает сэндвич и призывает себя съесть хотя бы половину. Еда не лезет в горло, и желудок схватывает такая ядовитая тошнота, что она боится проглотить хотя бы кусок. Словно этот кусок — сработает, как спичка в пороховой бочке, и от одного-единственного контакта с пищей — её тут же вывернет наизнанку. И это почти происходит, когда из ниоткуда, вдруг — ей на голову сваливается, будто оглушительный гром, один-единственный вопрос: — Как дела у Гахён? Бора давится. Что за день! Она закашливается, хватаясь за горло, и бегом подтягивает к себе молочный коктейль, силясь протолкнуть застрявший поперек горла комок. Почему все — сегодня, блин!.. — пытаются делать это. Даже Минджи. Бора впивается в неё глазами, и не понимает — её поражает неверие или она сейчас задохнется от возмущения. Она проглатывает сэндвич и еле бормочет: — П-почему вы спрашиваете? Минджи отодвигает пустую — уже! — тарелку в сторону и складывает руки в замок на столе. — Ведёт себя странно. — Странно?.. — Я заезжала к ним утром. У Боры кусок встает поперёк горла. Странно. Да. Конечно. Может, для неё это в порядке вещей — так себя вести, — цедит в голове язвительный голос, — с друзьями. Оу, нет, может быть, мы и вовсе не друзья. С чего я взяла? Бора возмущенно-обреченно фыркает себе под нос и поскорее засовывает в рот трубочку, чтоб оттуда не выпало чего похлеще. — Ну так? Что — ну так? — хочется взвизгнуть ей. Что — так? Что ты — хочешь услышать? Бора вдруг вспоминает, все эти разы, и Гахён… Где она, а где — Гахён. В картине её мрачного, пасмурного мира. Кожу стягивает колючее раздражение. — Я не знаю, — едва давит она из себя. — Не знаешь? Или не хочешь говорить? Бора клянётся, что так и читает эти слова — в её глазах. Судорогой сводит спину. Она отодвигает коктейль с таким видом, будто намеревается доесть обед, и тот мешает ей — стоя перед тарелкой. Смотрит на Минджи. И Минджи почему-то выглядит так, будто Бора видит её — впервые в жизни; или будто — они не… Как будто они — это не они. А кто-то другой. Какие-то другие — знакомые или не очень — люди, случайно или намеренно встретившиеся в очередной забегаловке, чтобы выпить кофе и перекинуться парой слов. В мозгу что-то надрывно пищит — это Минджи. Бора говорит себе — да. Это Минджи, и теперь я живу с ней. Возможно, окончательно. Перед глазами мелькает всё, чем Минджи была и не была — для неё — за все эти месяцы, и Бора повторяет себе — да, это она. Но я понятия не имею, кто — этот человек. — Мы не общаемся… — давит из себя Бора почти шёпотом, — …последние дни. — Почему? Оу, знаете, она послала меня нахуй, — или не посылала? — неважно; в любом случае, она сделала всё, чтобы это чувствовалось таковым. Почему? — спросите вы. Потому что вы существуете в моей жизни. Потому что вы приехали, а я позвонила вам, сама не зная зачем. Просто захотелось. Просто — я больше не знала, что делать. Мне было плохо, противно и совершенно паршиво. И я почему-то решила, что вы сделаете лучше. А получилось — как всегда. Впрочем, не удивительно — это ведь я. Со мной всё всегда — именно так. Бора проглатывает коктейль, и вместе с ним — все свои мысли. — Поругались… Минджи придавливает её своим взглядом, выдерживая длинную, тяжёлую паузу. Молчание копится между ними, как грязь в водостоке. Густое и липкое. — Не хочешь — не говори. Она отцепляет от неё глаза, подтягивая к себе кружку с кофе. — Я не хочу лезть тебе в душу. Но ты уже! Закралась так глубоко, что… Я не знаю — что. Бору заливает ледяной водой. Она вдруг сильно, плотно, ощущает — это чувство — в своей груди, будто у неё из лёгких — выкачали весь кислород. И это — пугает. Всё тело бросает в холодный пот, и она чувствует, как стремительно немеют руки, и как глухо и мучительно туго, но быстро начинает биться собственное сердце. Грудь заполняет вакуумная, пустая, но сдавливающая пустота. Она глядит на Минджи с таким ужасом, будто та сейчас — проткнет её тело иголкой, и Бора взорвётся. Но так и хочется сказать — и не надо. Бора почему-то уверена, что ей не понравится то, что она там увидит. Мне же не нравится. Минджи делает глоток. — Помиритесь. — Что?! — вылетает ошеломленное быстрее, чем Бора успевает подумать. В ушах поднимается тихий, надрывный писк, и она почему-то ощущает свой невинный вопрос так, будто послала Минджи к чёртовой матери. Она вся сжимается, в оцепенении наблюдая за тем, как Минджи отпивает свой кофе — что она пьёт, чёрт возьми? без молока? — и отводит взгляд в сторону. В воздухе будто наконец появляется кислород. — Откуда… то есть, — с чего ты взяла? — П-почему вы так думаете? — Я знаю Шиён. Бора глупо хлопает глазами, уставившись на неё так, будто Минджи не говорит, а называет буквы, которые совершенно — не складываются у Боры в слова. — Они похожи. Похожи. В чём!.. Бора тяжело вздыхает и подтягивает к себе коктейль, больше — чтобы занять руки, чем потому что хочет пить или есть. И думает. Похожи. В чём?! Чтобы… в том, чтобы — врать всем напропалую?! Со всеми ругаться, или — устраивать в жизни бесконечный бардак?! Бора вздыхает тяжелее прежнего, чувствуя, как изнутри поднимается почти натуральная злость. Что за чушь! Она видела Шиён всего несколько раз — уж точно меньше, чем общалась с Гахён, — но готова поспорить, что… От раздражения горит кожа. И опять — из-за неё. Бора ловит себя на этой мысли, вдруг так ясно и отчетливо, что это заставляет её почувствовать себя на грани слёз. Каких-то бессмысленных, совершенно бессильных и нестерпимо колючих. Она издевается надо мной, или что, — ворчит в голове озлобленный голос, пока Бора подтягивает к губам трубочку и втягивает в себя холодно-шоколадное молоко, силясь потушить этот пожар. Она — определенно да. Похожи. Да даже если — это так — какая, к чёрту разница, ведь… Она вдруг вспоминает, неожиданно резко и неприятно — весь сегодняшний день. Уже слишком поздно. Бора вздыхает, устало и долго, и изо рта вместе с углекислым газом вылетает: — Не думаю… — Что? Она прокашливается, окончательно сдавшись. — Н-не думаю, — повторяет она хрипло. — Вся школа… Это из-за… того… что… Сердце колотится, как сумасшедшее, и Бора вскидывает на Минджи затравленный взгляд, прежде чем вытолкнуть из себя, силой: — Что произошло в выходные. Минджи на мгновение замирает, и медленно, растягивая это мгновение, как резинку жвачки, отставляет кружку на стол. Бора следит за каждым её движением. Неотрывно, в ужасе, взведённо и нервно, будто в любой момент — ей нужно сорваться, чтобы бежать. — А что произошло в выходные? Бора слышит это. Она слышит, но не разберёт, но чувствует, где-то сквозь эти слова — другие. Видит, как от вздоха — едва заметно поднимаются её широкие плечи, и кричит себе — давай. Держись. Ты должна — посмотреть ей в глаза. Это невозможно — больше — выносить. Но только Бора делает это — в чёрном мраке её взгляда мелькает нечто такое, от чего сердце пропускает удар и Бора с ног до головы покрывается ледяными мурашками. — Гахён думает… и… Н-не только она, — продолжает Бора с потугой. — Что… Это я в-виновата, что всех наказали. — И почему? Минджи вновь подхватывает кофе, и Бора считывает это — как хлипкое перемирие и лучший момент, чтобы нанести ответный удар. В надежде, что этот удар — не будет звуком молотка, забившего в крышку её гроба — последний гвоздь. Она набирает в лёгкие как можно больше воздуха, и выдает, будто сдувшийся шарик, на одном дыхании — эти страшные слова. — П-потому что вы приехали. В ушах звенит. Бора видит, как рука Минджи застывает — где-то с кружкой кофе на полпути к гладкой поверхности стола. Она вдруг поднимает на неё свой чёрный, как мгла, взгляд — и этот взгляд припечатывает Бору к спинке дивана, как ураган. Она вся сжимается, нервно кусая губы и впиваясь ногтями в кожу ледяных, сложенных на коленках рук, и едва заставляет себя держать глаза открытыми, впившимися взглядом куда-то в пол — борясь с желанием зажмуриться, будто в ожидании удара. Напряжение разливается по венам, как раскаленный свинец, и Бора крупно, преступно очевидно вздрагивает, когда — В её уши, словно пуля, влетает смешок. Она в удивлении — или ужасе — распахивает глаза, и вперивается ими в Минджи, будто хочет воскликнуть: вы тоже — это слышали? Но сталкивается, нос к носу, с её заплывшими чёрной тяжестью глазами, и едва заметной — Ухмылкой на поджатых губах. — Надеюсь, ты сказала ей, что это полная чушь. — Н-нет, конечно! Бора взрывается, вся подпрыгивая на месте, кожа вспыхивает, покрываясь огнём, и она суетливо придвигается к столу, цепляясь руками за край, проскальзывая по столешнице влажными, дрожащими пальцами. — Т-то есть, откуда я… — запинается её язык, будто подкоркой чувствуя, что она вот-вот сболтнет лишнего. — Вы ничего не сказали, — более твёрдо. — В л-любом случае, это уже нева… — Оу. Этот звук. Отчего-то звучит так — Будто Бора никогда в жизни не слышала ничего более пугающего, чем это. Минджи ставит кружку на стол, складывая руки в замок — прямо под подбородком. Бора еле проглатывает кислород. — Вот, значит, какого ты мнения обо мне. — Ч-что?.. Она замирает, в ужасе и оцепенении, будто только что случайно — убила человека, и из головы вихрем сдувает все мысли. — Что? — глупо повторяет она, мысли путаются, сердце колотится, слова не сходятся, — н-нет, я… Нет. — Но ты так думаешь. — Нет!.. — вскрикивает она столь громко, что видит, как Минджи едва поднимает бровь. Бора затравленно озирается, прямо слыша, как её вскрик эхом разносится по всему помещению, и не может избавиться от чувства, что теперь на них — на неё — пялятся все и каждый. Но всё смазывается перед глазами, и она только и может, как спрятать лицо в ладонях и вообразить, что из её горла вырвался самый протяжный и отчаянный крик из всех, на какие она только способна. Но холодные руки лишь едва остужают полыхающее сплошь и рядом лицо, и сердце продолжает глухо и часто биться у неё в глотке. Край кружки брякает о стол, Бора вся дёргается и вспоминает о том, что Минджи — всё ещё здесь. — Н-нет, я так не думаю, — бормочет она себе в ладони. Неровно вздыхает. Господи. — Н-но я н-не знаю, что думать!.. Вы н-ничего не сказали, зачем вас в-вызывали в школу, я… Ничего не понимаю. Она отрывает ладони от лица, делает глубокий вдох и косится на Минджи, что сидит прямо напротив — словно каменное изваяние, с пустым выражением и скрещенными на груди руками. — Из-за этой… в-вечеринки вообще, или нет, — с трудом договаривает она, ожидая катастрофы. Она не может поверить, что сказала об этом вслух, но вдруг внутри чувствует — что ей уже всё равно. Бора тонет в ощущении, что хуже — быть просто не может. Оно поглощает её — с ног до головы, как тонущее посреди океана тело; она смотрит по сторонам, петляя в воде — и видит прямо перед собой пропасть глубокого синего. По спине проезжается страх. Она не знает, что ждёт её там — на самом дне. Но у неё больше нет сил барахтаться. — Да. Из-за вечеринки. Она вздрагивает, суетливо и резко — будто услышала её голос с диким опозданием. — Но это не имеет значения. — В с-смысле?.. От Минджи доносится густой, тяжелый вздох. Вся кожа покрывается ледяными мурашками. Минджи поправляет съехавшие часы на запястье, будто её не волнует сейчас ничего, кроме этого, и едва заметно придвигается ближе, складывая руки по локоть — на стол. Бора нервно сглатывает. И вдруг вспоминает — вообще всё. Это проносится за секунду; она не видит, не осязает толком, но в ней стреляет — как ток — это чувство, словно склеенные отголоски миллиона других; миллиона других, больных, колючих, с привкусом надежды, с горечью во рту, как глоток свежего воздуха, и всё — из-за неё. В груди становится слишком тесно. Она пялится на Минджи и вдруг остро осознаёт, что всё это — из-за неё, и Бора уже давно достигла самого дна. Придавленная одним её взглядом — как толщей холодной, тяжелой воды. — Если у тебя проблемы в школе, так и скажи. Минджи смотрит на неё, не сводя глаз и даже — как будто бы — не моргая, и Бора окончательно виснет. В голове не остается ни единой связной мысли, только сердце колотится в горле и всё тело обмякает, как труп. Бора тонет в её чёрных глазах, мечась, не понимая — они пусты, как тёмный стеклянный шаг, или слишком глубокие, чтобы она могла хоть что-то — в них усмотреть. Но не может протиснуться сквозь мертвенную невозмутимость её лица. — Н-нет. У меня проблемы — Только с тобой. Внутри что-то с грохотом переворачивается, быстро и резко, с ног на голову, и Бора пугается этого так, будто бросилась со скалы. Тело заливает текучая слабость, и на мгновение она совершенно не чувствует ног и кончиков пальцев. Холодное осознание подкрадывается к ней, как монстр в темноте. Изнутри терзает оголтелый, когтистый страх, разрывающий её на кусочки. Бора не понимает, что чувствует. Но знает — о чём думает. — Точно? Она кивает, хоть в ушах отдается звон — скажи ей. Но во рту образуется пустыня, и мыслей в голове становится столь много, что Бора не успевает и не хочет — их поймать и превратить в слова. Только смотрит на неё; вцепившись, как в спасательный круг, в одно только чувство, непонятное, огромное, горячее и душащее, целиком и полностью захватившее и сковавшее её тело, как раскаленная цепь. Минджи. — Обязательно скажи мне, если что-то будет не так. Минджи. Взгляд прилип к ней, намертво, но Бора не понимает, кого или что — она видит, и не знает, что сказать, перекатывая на языке одно только слово. Минджи. И это слово — это имя; вдруг кажется ей средоточием всего. Бора не знает, что за ним стоит, что скрывается — за этими чёрными, непроницаемыми глазами, покрывшееся — может быть, — пылью, как книги под её кроватью. Она чувствует, что не имеет об этом — ни малейшего понятия, но сердце вопреки колотится так сильно, словно вот-вот проломит рёбра и выпрыгнет наружу — прямо к ней. И на секунду ей даже кажется, что Минджи может — её защитить. Бора чувствует, что хотела бы этого больше всего на свете. И эта мысль кажется ей — Настоящей катастрофой.       

---

       Бора плетётся на французский, не в силах поверить, что ей снова — придётся через это пройти. Утро проходит, как в тумане; она чувствует себя окончательно оторванной от земли. И от Земли — тоже. Мысли уплывают, растекаясь, кучей цветных огней, как Млечный путь; Бора не стремится понять, где находится — какая из них, и просто плывет вслед за ними, растворяясь в свечении. Каким-то удивительным образом снятый гипс будто бы добавляет ей уверенности. Это просто смешно, но мне кажется, что теперь я могу всё. Как будто что-то произошло — вчера, и сегодня утром она проснулась совершенно другим человеком. Ей пусто, холодно и всё равно. И только одна мысль заставляла её сердце разгонять кровь по венам. Минджи. Сегодня Бора жалеет о том, что не сказала ей ничего — вчера. Она идёт по коридору, утопая в этом горьком сожалении, совершенно не слыша и не видя — ничего вокруг. Может, оно и к лучшему. Но! Мне теперь жутко интересно, что было бы… Что было бы, скажи она об этом — ей. Что могла сделать Минджи? Могла ли она вообще — сделать хоть что-нибудь? И чем бы было это — что-нибудь? Сделало бы оно хуже, или лучше, или… Бора заворачивает за угол, чуть не врезаясь носом в чью-то грудь — и просыпается. Она застывает посреди коридора. Резко, неровно. Сердце грохается куда-то вниз, не отбив свой последний удар. Под кожу забирается оголтелый холод, и следом за — по венам разгоняется горячая лава. Бора видит в коридоре Гахён. Стоящую возле шкафчиков. Вокруг неё скопились какие-то девчонки. И где-то за ней — болтается розовая макушка Хандон. Бора застывает и совершенно не знает, что — Из этого хуже. Дерьмо!.. Она отскакивает в сторону, прижимаясь спиной к стене, будто шпионит за ними и ей ни в коем случае нельзя допустить — чтобы её кто-нибудь увидел. Но она не шпионит. И мне надо на французский. Чёрт, чёрт, чёрт! Бора крепко зажмуривается, в ушах стучит, и она цепко сжимает в кулаки влажные руки, впиваясь в кожу ногтями. Она вдруг вспоминает, что случилось, будто до того — закапывала эту мысль в самую глубокую яму. Хандон. Поцеловала меня. Бора обжигается об эту мысль, и желудок скручивает кипящей тошнотой. И чувствует, как от одного её вида — внутри всё переворачивается, ломаясь. Просто пройди мимо. И всё. Даже не смотри. Просто сделай это. К черту её. И её тоже. Это того не стоит. Боже, надо было сказать Минджи. Чёрт возьми, Бора! Почему ты — никогда! — не можешь, просто взять и… — Бора? Боже! Она вздрагивает, подпрыгивая на месте, и больно ударяется локтем о стену, изо рта вылетает болезненный стон, сердце кубарем валится вниз со скалы, и она чувствует себя на грани задохнуться от паники, пока не… Поднимает глаза. И видит, перед собой… Секретаря? — Бора Ким? — переспрашивает женщина, вскидывая брови. Бора беспомощно следит за тем, как те взмывают вверх, минуя толстую черную дугу очков, и с диким опозданием выдавливает из себя глухое да, здравствуйте. — Что… — мямлит она, потирая ушибленный локоть и озираясь по сторонам, будто её прижали к стенке, чтобы отчитать. — Что-то случилось?.. Женщина подтягивает смятые подмышкой какие-то папки. — Ничего страшного, — продолжает она. — Мне нужно заполнить с тобой кое-какие бумаги. Пройдем в кабинет директора? У тебя сейчас французский, не так ли? — Д-да… — шепотом тянет Бора, будто не уверена, так это или нет. — Да, хорошо. — Отлично. И с этими словами — она молча уходит, цокая каблуками по коридорной плитке, и этот звук проезжается Боре по мозгам так, будто ей в черепушку постукивают крошечным молоточком. Она хочет оглянуться, незнамо зачем, будто чтобы убедиться — что они ещё там — но одёргивает себя в последний момент и следует за секретарем. — А это… надолго? — решается задать вопрос она, когда подбегает к женщине и выравнивается. — Просто… У меня урок, и… — Как раз за этим ты мне и нужна, — отвечает та, не дослушав. — Впрочем, не только ты. Бора молча кивает, не решаясь более — открыть свой рот. Боже, да что опять — не так. Она не может избавиться от чувства, словно сделала — что-то не то, но решительно не может придумать, что именно. Нервы взвинчиваются до такой степени, что она не может перестать кусать губы. Дорога до кабинета мистера Брауна кажется ей вымощенной в ад вечностью. Но только они приближаются, Бору с ног до головы охватывает какое-то уж совсем неприятное чувство. Она не может избавиться от ощущения, что что-то случилось. И что сейчас она завернёт, зайдя — в эту дверь. И увидит там Минджи. Тело холодеет, и Бора моментально чувствует себя на грани грохнуться в обморок от одной только мысли, что что-то произошло и Минджи — уже здесь. Когда всё только… Только!.. Стало… Нормально. Нормально? — фыркает в голове какой-то голос, и Бора покрывается мурашками. Нормально. Нашла, что сказать. Но Бора заходит и не видит решительно ничего. Кабинет Брауна закрыт, и секретарь садится за свой длинный стол, одним только жестом подзывая её к себе. Бора тяжело сглатывает и подходит на негнущихся ногах. Перед ней расплываются какие-то бумаги. — В общем, — начинает секретарь, выуживая из ящика ручку. — Мистер Бертье уходит на длительный больничный, и теперь нам нужно решить, как и что… — Что? — выпадает глупое изо рта. Секретарь вновь вскидывает брови и скептически глядит на неё исподлобья. — Мистер Бертье уходит на длительный больничный, — повторяет она. — У нас записано, что ты ходишь на французский как часть своей программы ЭйПи. Или это не так? — Всё… так. — Отлично. Как я уже сказала, мистер Бертье больше не сможет вести этот предмет. Понадобится время, чтобы найти ему достойную замену. Школа предлагает тебе либо выбрать для изучения другой предмет из этого списка, — она толкает к ней одну из заготовленных на столе бумажек, — или дождаться возобновления программы. Но, хочу тебя предупредить, это может быть очень не скоро. Может получиться так, что ты останешься без дополнительного предмета в дипломе. Бора молча подтягивает к себе листок, пробегаясь глазами по списку. — Я… не знаю, — говорит она больше сама себе, чем секретарю. — Подумай, — говорит секретарь. — До завтра. Листочек можешь взять с собой. Бора сдавленно угукает и берёт бумажку, едва не роняя ту на пол. Она выходит в коридор, продолжая бессмысленно пялиться на список предметов, и не может прочитать по-настоящему — ни один из них. Спустя минуту в коридоре появляется шумная толпа, Бора оглядывается: они все заваливаются в приемную, откуда она только что вышла. По нескольким смутно знакомым лицам она понимает, что это её группа французского. Видимо, секретарь как раз шла из кабинета, где предупредила всех остальных… Ничего не понимаю. Бора отходит чуть дальше и с сожалением осознает, что у неё начинает болеть голова. Она тушуется посреди коридора, продолжая читать список предметов, совершенно не понимая, что видит, будто забыла язык человеческий. Это значит, что я могу пойти домой? Уже сейчас? Это был последний урок… Она кусает губы, решая, что подумает об этом как-нибудь потом, — но тебе сказали до завтра, — и ещё раз читает список, пока… Не слышит — раздавшийся на весь Колумбия Фолс — чей-то вскрик: — О, Бора! Бора затравленно озирается. С другого конца коридора идут… К ней? Хосок? И Тэхён? — Мы как раз искали тебя! — выкрикивает Хосок, приближаясь к ней почти бегом. Они подходят, и Бора ничего не может поделать с тем, что пялится на Тэхёна — прямо чувствует это! — с таким лицом, будто увидела призрака. — Нам сказали, что всю группу франца отправили к директору, — договаривает Хосок, наконец, подойдя к ней. — Хорошо, что это так. — Что… — только и роняет Бора, метая взгляд между ними двумя. — Что такое? Тишина. Она видит, как Хосок смотрит на Тэхёна — Тэхён смотрит на Хосока; они переглядываются, переминаясь с ноги на ногу, и всё это тянется так долго, что у Боры вместо головной боли в мозгу образуется несусветная каша. Тэхён пихает Хосока локтем под бок, это повторяется снова и снова, и в конце концов Хосок шикает на него и косится на Бору. — Это всё Джейкоб, — наконец, говорит он. — Я так и думал. — Ага, — поддакивает Тэхён. — В смысле?.. — в недоумении тянет Бора. Какой Джейкоб? Что — Джейкоб? Она повторяет это про себя, не чувствуя практически ничего, будто её только что разбудили, силками скинув с кровати. Но внутри роется, как кучка жуков, какое-то противное, нехорошее предчувствие — От одного только этого имени. Хосок поправляет челку, озираясь по сторонам, будто боится, что их подслушают. И затем тихо, еле слышно говорит: — Ну, про вечеринку, — шепчет он, — это Джейкоб виноват в том, что об этом узнали родители всех и администрация школы… А, это. Она вздыхает, возможно, слишком шумно; уж точно сильнее, чем нужно, и почти говорит — мне уже всё равно. Но цепляется взглядом за это почти радостное, нетерпеливое выражение на их лицах — и проглатывает свои поспешные слова. Какая разница — кто виноват? Будто это имеет — сейчас, для неё; хоть какое-то значение. Бора не удивлена, но всё равно говорит: — Откуда вы знаете? — Я с ним поговорил, — встревает Тэхён, взмахивая своей гривой. — То есть, не с ним, конечно. С Чонгуком. Это вышло случайно, я ходил на интервью с Юнги, но звучит как охренительный заголовок: «Джейкоб Маклаген — волк в овечьей шкуре, чёрт возьми!» Из кабинета директора начинают один за другим вываливаться люди, и они все втроем подпрыгивают, как чертовы заговорщики. Хосок кладёт руку Боре на плечо и кивает в сторону, уводя их из центра коридора ближе к стене и дальше — от посторонних ушей. — Да я пришёл в зал, — продолжает Тэхён почти невыносимо тихо. — Никого нет. И слышу, как тренер их ругается с кем-то. С Чонгуком, конечно. Я нихуя не понял, кроме того, что у них какой-то разлад в команде и Чонгук вроде как пытался доказать, что это не он виноват. Потом он вышел, — Тэхён замолкает, отскакивая в сторону от пронесшейся мимо толпы, — сел рядом со мной. Я сидел, типа, воу, не так близко, красавчик. Короче. Тэхён поправляет беспорядок на своей голове и наклоняется к ним, заговорщически шепча: — Мы что-то разговорились, и он сказал мне, что это Джейкоб распиздел всем про драку, нажаловался предкам, те позвонили предкам Чонгука, а теперь его, Чонгука, то есть, все пилят, мол, вот ты сволочь, пиздишь своих и бла-бла-бла. — Да, — подтверждает Хосок. — Я так и думал, что здесь что-то около того. Моим родителям тоже кто-то позвонил. — Я не знаю, звонил ли кто-то моим предкам, но батя не был в восторге от этой новости. Хотя меня там даже не было, блять! Хотя, я не хочу представлять, что бы было, если бы я там был. В общем, видимо, это Джейкоб всем распиздел, и — ну, ты знаешь, слухи… дело такое… Слухи дело такое. Да, думаю, я знаю прекрасно, — хочется съязвить Боре, но она держится из последних сил. Вдруг обнаруживая листочек с предметами — скомканным в своих холодных, мокрых ладонях. Дело такое. Единственное, что никогда не покидало её, за всю её жизнь — это именно они. Слухи. Бора с горечью осознает, что Колумбия Фолс — не стала никаким исключением. — И… что? Хосок усмехается, чуть улыбается — и с таким видом, будто это именно то, чего они все хотели. Бора не хотела ничего. Ни разбираться с этим, ни идти на вечеринку, ни приезжать сюда, ни жить с… Она падает в это, быстро и стремительно, вне всяких ожиданий; только чувствует, как на мгновение немеют ноги, будто она лампочка, у которой отключили и тут же включили обратно ток. Сердце пропускает удар — вместе с ним. Бора думает о том, есть ли Минджи дело — до слухов. Ей отчаянно хочется верить, что нет. Но она даже не знает, есть ли Минджи хоть какое-то дело — до неё самой. И эта мысль моментально — ядом расползается по венам, отравляя ей кровь. — Ну, если коротко, мы решили начать с ними информационную войну… — Да, — кивает Тэхён. — Заебали. А Чонгука даже жалко. А меня? Меня — вам не жалко? Бора хмурится и чувствует, как желчь копится на языке. Она перебирает в руках края листа и силится проглотить все свои слова, пялясь исключительно в пол. Обязательно скажи мне, если что-то будет не так. Скажи. Ты уверена, что хочешь — это слышать? — цедит в голове язвительный тон. Как ты поступишь, зная, что со мной делает — эта школа, и сделала — твоя любимая Гахён, чёрт возьми? Любимая. Бора обжигается об это слово, и всё внутри неё вспыхивает, как спичка. — А Гахён? Повисает гнетущая тишина. В коридоре шумно, все ходят — туда-сюда, домой, на следующий урок, репетицию, Бора слышит обрывки всех этих разговоров, но эта затянувшаяся после одного только слова пауза — проезжается ей по мозгам, как асфальтоукладчик. — Ну, э-э-э… — тянет Тэхён, бросая на неё какой-то провинившийся взгляд. — Гахён, это… дело тонкое. — В смысле? — Не знаю, я ей не говорил, но, думаю, она уже в курсе. — Она всегда в курсе, — подтверждает Хосок. — Не зря редактор, — хмыкает Тэхён. — Но она… Это самое… Как бы это сказать… — Слишком гордая, чтобы в этом признаться. Тэхён бросает на Хосока удивленный, почти испуганный взгляд, но Хосок лишь пожимает плечами. — Что? — спрашивает он, впериваясь в Тэхёна в ответ. — Разве я не прав? Тэхён ничего не отвечает, потупив взгляд в полу. Бора фыркает, не сдержавшись. Может, это они — похожи. Она вдруг вспоминает этот разговор, случившийся с ней будто в прошлой жизни, который она услышала — за мгновение до того, как Минджи сказала ей то, что сказала, и как Бора чуть не потерялась в гребанном лесу, пожалев обо всех решениях в своей жизни. Её пробирает едкий, истерический смех. О, да, у них действительно много общего. Бора вдруг остро осознает, что хочет быть любимой — для Минджи — тоже. И эта мысль, учитывая всё — Разрывает её сердце на сотни маленьких кусочков. — Напишешь об этом в газете? — Нет, конечно, — фыркает Тэхён. — Я бы и рад, но у нас же — типа — перемирие… Бора окончательно скисает, не слушая. Она будто уходит под воду. Снова. Снова тонет в этом, и это чувство — при мысли о ней — возвращается и бьёт с новой силой, с привкусом беспросветной печали и едкого разочарования. Все слова обесцениваются, растворяясь в этом потоке, и она в последней отчаянной попытке пытается ухватиться за них, удержав при себе. Но они уходят сквозь её пальцы, как песок. — О, Бора, — раздается вдруг удивленно-радостное. — Тебе сняли гипс? — О, реально! Бора медленно поднимает на них глаза. — А… это, — еле тянет из себя она, — да, вчера после школы. — Чёрт, ты больше не Танос, — хмыкает Тэхён. — Но это пофиг. Всё нормально? Ниче не болит? — Нет, всё в порядке. — Это хорошо. Да. Это хорошо. Но как будто бы — только это. — Я… — начинает Бора, переминаясь с ноги на ногу. — Пойду… Домой. — Ты не пойдешь? — осторожно тянет Хосок. Бора хмурится. — Куда? — Сегодня, ну… Это, — тянет Тэхён. — Собрание. Газетное. Она пялится на них, передвигая взгляд от Тэхёна к Хосоку и обратно. Абсолютно не понимая, что отражается на их лицах. Но ей всё равно. Она так и не поняла, какая роль — отведена ей во всей этой суете с газетой, и… Сейчас. Особенно сейчас — Бора знает только одно. Козёл отпущения — это явно не то, что подходит. И она совершенно — Не хочет туда идти. Она сухо отмазывается, больше для галочки, чем действительно — придумывая пару оправданий про дела, домашку, приезд Минджи, которого нет — и уходит прочь. На мгновение ей кажется это слишком жестоким, и откуда-то из глубины воет совесть. Они ведь хотели помочь. Бора не уверена, что этого хочет. И не оставляет ощущение, что ей никто и ничто — уже — не могут помочь. Скорее всего. Кроме неё. Эта мысль стреляет внутри, как гром среди ясного неба, и Бора в мгновение ока захлебывается мыслью, что единственный человек, от которого она хотела бы этого — Не хочет этого в ответ. Слёзы лезут на глаза, и она говорит себе, что больше не может плакать. Но давится ими и уходит на остановку, ожидая автобус. Даже не надеясь, и не пытаясь — Ей написать.