[31] lie
26 ноября 2024 г., 17:31
Бора прячется ото всех.
Она идёт по школьному коридору, по самый нос накинув на голову капюшон. Но чувствует, как в ней прожигаются дырки — от чужих взглядов, и чем дальше, тем больше. Изнутри трясёт. Её пробирает озноб, и она лишь сильнее кутается в её кофту, будто кофта Минджи — пуленепробиваемая и способна защитить от всех невзгод. Бора крепче прижимает к себе «Убить пересмешника», ладони холодные, трясутся, влажные и слабые, и она боится выронить книгу из рук, как боишься держать над обрывом в руках телефон.
Она успела прочитать совсем немного, и совсем немного испугаться, что у неё после перелома рука тоже станет короче, как у Джима; Бора бы утешила себя тем, что всё равно сможет гонять футбол, но никакой футбол ей не был нужен в помине и после того… что случилось, при виде спортсменов её каждый раз сковывало лихорадкой. Хотелось испариться. Не хотелось — совершенно — покидать уютную, теплую кровать, с исчезнувшим с простыней инеем, потому что перед сном Минджи разожгла камин. При одной только мысли об этом тошнота в желудке лишь усиливалась всё утро, словно у Боры в животе горело гигантское пламя. На губы лезла проклятая улыбка, когда она в сотый раз вспоминала, как неловко и странно — и неловкость и странность этого Бора смогла оценить только утром — Минджи достала эту пыльную книгу из-под своей пыльной кровати, и Бора давила всё это в себе из последних сил.
Это последнее место, где она должна улыбаться.
Она заворачивает на французский.
Прошло уже больше месяца, но внутри всё ещё скребется сожаление от мысли, что она выбрала именно этот язык. В прошлой… В Сан-Франциско у меня был в основном итальянский. Я могла бы взять итальянский и, в общем-то… я не знаю, что. Что-нибудь. Это не было слишком тяжело; но они практически ничего не делали, и Бора чувствовала себя так, словно топчется на месте.
Впрочем, не только здесь.
Она заходит в класс и испытывает горькое облегчение от мысли, что нет никого… из них. И вновь колет сожаление, въедливая тоска и разочарование; ещё несколько дней назад Бора сказала бы, что ей грустно от того, что никто из её друзей не ходит с ней на этот нудный урок.
Сейчас она этому только рада.
Она плюхается на свое привычное место в конце кабинета и подтягивает книгу. Читать неудобно, потому что мешается гипс. Ладно. Не мешается. Просто мне… Она вдруг виснет в своей собственной голове. Минджи сказала, что они снимут его сегодня, потому что врач не работает по четвергам, и… Бора вдруг обжигается об эту мысль.
Она звонила в клинику?!
Она вообще — помнит!.. Уши пылают. Внутри что-то сковывает холодом, когда Бора вспоминает, как вообще его заработала. Но всё это кажется настолько невероятно далеким воспоминанием, где-то в прошлой жизни, что она не придает этому большого значения. Я уже забыла, блин, что с ним вообще надо что-то делать, кроме того, что не мочить. Стоп. Его сегодня снимут. А как мне… Мне сходить самой или?.. Мы же!..
Бора почти в панике достает телефон из кармана, едва не роняя на пол и его, и лежащую на самом краю книжку. Открывает переписку с Минджи. Руки потеют и становятся совсем ледяными.
Бора набирает и стирает сообщение.
Мы сегодня пойдем в клинику?
во сколько мне нужно идти в клинику?
Вы заедете за мной?
Что мне делать с гипсом сегодня?
во сколько гипс Гипс нужно снять сегодня?
Она со вздохом падает головой на парту. И пялится в светящийся экран телефона. Надо было спрашивать утром!.. Но уже поздно, и совсем скоро начнется урок; Бора тяжело вздыхает и тыкает на кнопку отправить сообщение, промахиваясь, и тут же блокирует телефон, относя его в учительскую коробку.
Бора сталкивается с мистером Бертье прямо около входа, неловко здоровается, оставляет телефон и возвращается на место, предвкушая самые скучные два часа в своей жизни.
Надо было брать итальянский.
вы можете приехать пораньше? я заканчиваю в час, я могу сходить сама, может быть, встретимся там? — но спотыкается о то, что не помнит адрес. Твою мать!..
Выходит в коридор. Физкультура была отвратительной, как всегда, и она чувствует себя настолько же отвратительно; потной, уставшей, совершенно грязной. Бора пробирается через вывалившуюся в коридор толпу к своему шкафчику, с таким отчаянием, будто намерена залезть в него и просидеть там до конца своих дней. Все смотрят. Все. Она знает это и чувствует, и каждый вольный — или невольный — толчок в бок воспринимает, как наказание. За что? Я ничего не сделала, — ты сделала, достаточно. Бора отцепляет от себя очередной липкий взгляд и открывает шкафчик.
И —
Обваливается лавина.
Бора моргает, и через мгновение — под её ногами растекается толща бумаг. Она замирает. В голове пустота. Пока не появляется, как одинокий вой среди глухого, темного леса — первая мысль; и холодное, зыбкое чувство по коже. Сердце грохочет в ушах, и она робко наклоняется, чтобы собрать…
Рука замирает на полпути.
Перед глазами всё размазывается, но она больше чувствует, чем знает, что это такое. Мир вокруг замолкает. Внутри пищит мысль — не читай. Но она видит. Следом. Друг за другом. Тупая сука. Бора сглатывает ком в горле. Убирайся. Она собирает листы. Ты всех раздражаешь. Руки дрожат. Вали назад в ту дыру, из которой ты вылезла. Сгребает бумажки. Нам не нужны здесь такие, как ты и твоя наркоша-мать. Ладонь замирает.
Шлюха.
Она обжигается и отскакивает, прижимая к себе руку. Приземляется на холодный пол. Гипс ударяется о ледяной кафель. Не могу поверить. Бора затравленно озирается, ломая шею, липкая ладонь скользит по полу, собирая пыль. Кто это написал. Мимо снует толпа, Бора сидит на полу, не в силах поднять голову выше. Посмотреть — в глаза. Через мгновение душит паника, что её растопчут, как букашку. Эта паника подталкивает тошноту к горлу. Она отворачивается. И глаза мажут — шлюха. По коже проезжается зуд, и это слово чувствуется на языке, словно выжженное клеймо. Пока не раздается — прямо в голове.
Её голосом.
Невозможно дышать.
Бора чувствует, как воздух застревает в её горле, как горло сжимает удушьем, сдавливая мышцы и кости, и как она не может проглотить слюну, силясь выбить затхлую духоту из своих лёгких. Нет, нет, нет. Она вспоминает это, хотя не хочет этого помнить, и почти кричит вслух — не думай об этом — но картинки выплывают, вставая перед глазами, всплывая, как труп из воды, и она не может — не может — отделаться от чувства, что ещё мгновение — и захлебнется этой соленой, ледяной водой, и последним, что почувствует, будет жженый удар по щеке.
Тело заполняет грязное, отвратительное чувство. Это она. Это грязь. И Бора потонула в ней — с головы до ног.
— Бора, у тебя всё в… Оу, чёрт.
Она ломано дёргается, обжигаясь об воздух. Вздымает глаза вверх. И видит его. В лёгких взрывается паника, и она почти кричит — нет, не смотри, не смотри!.. И вдруг хочется разбиться навзрыд, упасть ему в ноги и жалко молить, плача. Будто можно поверить, увидев. Но он видит, и Бора замечает отражение этих осколков слов — в его застекленевших глазах. И не двигается с места.
Хосок садится на корточки. Бора мажет по нему распахнутыми, сырыми глазами — и сразу чувствует, что вот-вот взорвётся рыданиями. Его челюсть сжимается, лицо становится острым и худым, как у трупа. Её трясёт. Он сгребает руками весь беспорядок, не глядя на неё ни секунды. Она чувствует, как на лицо — срываются первые горячие капли. В коридоре шумно, шёпот, топот ног и чей-то смех. Бора не слышит ни единого звука, кроме отчаянно задыхающегося в груди сердца. Только одно слово —
— Ублюдки.
Хосок резко поднимается, комкая в руках груду бумаг. У Боры не хватает сил вздрогнуть. Она смиренно провожает взглядом его путь до ближайшей урны. Изнутри колотит. Хосок возвращается, и на его лице столько пустой злобы, что Боре становится страшно — от протянутой вдруг руки. Она отодвигается назад, ломано, ранено, упираясь затылком в открытую дверцу шкафчика. Зажмуривается, и всё тело рвёт на куски оголтелый страх; она сжимается, готовая к тому, что раздастся удар. Но ничего не происходит. Секунду. Две. В каждую из них — Бора чувствует, как всё тело стягивается в узел настолько, что бьет судорогой по окаменевшим мышцам. В ногах, животе, шее, спине. В уши лупит, пощечиной, её крик — шлюха, шлюха, шлюха. Бора всхлипывает, и вниз проваливается желудок. Она прикрывает лицо руками и ждёт, когда это закончится.
Но ничего не кончается.
На плечо ложится рука, и Бора взрывается.
— Н-не трогай меня!
Она отскакивает назад, колюче проезжаясь коленками по зыбкому льду пола. Локоть ударяется обо что-то холодное и тяжелое.
— Бора, я…
Этот голос.
Это не этот голос.
— Хотел просто…
Тело на мгновение расслабляется, напрягаясь только сильнее.
— Тебе помочь.
Веки приподнимаются.
Хосок протягивает ей руку, Бора смотрит ему в глаза и видит собственное размытое отражение. Петля в груди затягивается только сильнее. Будто он сжимает её, завязывая прикосновением рук к коже. Бора вдруг оказывается на ногах, но не чувствует ступни; будто подвешенная. Горло жжёт. Повешенная. В воздухе. На смех — всем. Хлопает дверца шкафчика, Бора ломается, дёргаясь, так крупно, что с грохотом вылетает из лёгких всхлип.
— Истеричка… — доносится откуда-то сбоку.
Бору бьёт этим словом, как хлыстом.
Хосок подхватывает с пола её рюкзак и закидывает себе на плечо. Его сухая рука вдруг касается её ладони, пропитываясь липкой грязью насквозь. Бора хочет отдернуть себя, но тело замерзло, как лёд в морозилке.
— Чего встали? Дел больше нет? — раздается в затянутом шёпотом коридоре пустой и злой голос Хосока. Бора вздрагивает. — Валите отсюда и займитесь своей долбанной жизнью.
Он стягивает с себя рубашку, и та через мгновение — оказывается на её плечах.
— Пойдём, — тихо шепчет Хосок, прижимая её к себе свободной рукой. — Всё будет хорошо.
Бора не верит.
Но делает — следом за ним, осторожный шаг. Толпа расступается, откатывается назад, как волна в океане. Они поворачивают за угол. В заложенный нос бьёт цепкий, густой запах. Бора не понимает — так ощущается унижение или осевший на рубашке парфюм. Хосок открывает перед ней какую-то дверь, и на Бору сваливается хохот и гам. Дверь захлопывается за её спиной, и шума становится только больше — в ушах. Хосок замирает перед ней и поджимает губы. Она видит суетливое, цветастое мельтешение за его спиной. И хочется зыбко сказать — не говори ничего. Но она не может раскрыть рта. И его пронзительный взгляд — режет хуже любых слов.
Мне жаль.
Бора чувствует это, как укол — под самое сердце.
Он вздыхает, будто хочет что-то сказать, и у Боры по спине прокатывается лёд. Как вдруг раздается — громкой сиреной — на всю Вселенную:
— Как же я заебался!..
Бора вздрагивает, сжимаясь в плечах и стягивая в дрожащих руках края его рубашки. На лице Хосока отпечатывается недоумение, прежде чем он оборачивается на крик. Бора вторит его взгляду. И что-то обваливается внутри неё, заставляя ноги неметь, и она почти подрывается с места, скрываясь, прячась и исчезая. Но.
Это Тэхён.
К ним идёт Тэхён, и судя по беззаботной, дрожащей ухмылке на его лице — Тэхён идёт к ним и не видит, что она здесь. Улыбаться невозможно. Бора чувствует себя мерзкой и отвратительной всем, и боится представить, насколько этот смрад ощущается в воздухе.
— Молю, скажи мне, что ты не готов, — раздается голос Тэхёна, как ни в чем не бывало. Он приближается к ним, и каждый его неслышный шаг — слышится громовым раскатом. — Я хуево выучил третий акт, и мне надо каким-то магическим образом выжать это из себя сегодня.
— Я сегодня не играю, — просто говорит Хосок, вставая перед Борой, как стена.
Тэхён приближается смертельно близко, и Бору до того трясет лихорадкой, что она не может понять — он действительно не видит её или она…
Окончательно стала призраком.
— В смысле?! — кричит Тэхён, застывая на полпути.
Его руки драматично падают вниз, шлепая по бёдрам, и Бора прыснула бы со смеху, если бы тот не застрял в её горле удушливым комом.
— Песни Офелии в четвертом акте, Тэ, — скупо отвечает Хосок. — Мур сказал мне подойти, чтобы обсудить некоторые моменты. И чтобы я посмотрел репетицию.
— Чёрт возьми, этот гребанный комок шерсти!.. — воет Тэхён, впиваясь руками в свои растрепанные кудри.
Но затем что-то меняется в его лице, и он секунду пялится на свои ладони, выставив их перед лицом.
— Держи подальше мысль от языка, а необдуманную мысль от действий… — бурчит он себе под нос, засовывая руки в карманы кофты.
Бора слышит, как Хосок тихо смеётся себе в кулак.
— Я оставлю это без комментариев.
— Сделай одолжение, — бурчит Тэхён, накидывая на голову капюшон. — Боже, за что мне всё это…
Он демонстративно разворачивается — прокручиваясь на одной ноге — и стремительно приближается к первому ряду сидений, сплошь и рядом заваленных чьими-то вещами и реквизитом. Хосок оборачивается на неё, кивая в сторону — мол, пошли. Бора готова взмолиться. И к горлу подкатывают оправдания — нет, мне нужно идти, я не останусь, — но ужас при мысли о том, чтобы выйти в коридор и снова встретить всех этих людей — возвращает её в реальность. Лучше быть здесь, думая, что Тэхён тайно ненавидит её, чем выйти наружу и столкнуться с этой ненавистью — лицом к лицу.
Они садятся в ряд. Хосок делает воистину рыцарский жест и устраивается между ней и Тэхёном. Бора бы сказала, что ей от этого легче, но лёгкость — это чувство, которое она уже не помнит, как ощущается. Её мелко колотит, и она прячет руки под его рубашкой, впиваясь ногтями в холодную кожу ладоней.
— Скоро SAT, — вздыхает Тэхён, прикрывая руками лицо. — И этот спектакль!.. Батя пилит меня каждый день, — он вдруг рывком наклоняется к Хосоку, хватает за руку, вытягивает вперед свой длинный указательный палец и быстро, неровно пилит им запястье Хосока. — Вот так, снова и снова, каждый день, только по мозгам. Представь, что я засунул этот палец тебе в мозги и начал ковыряться там, тыкая в разные места?
— Нет, спасибо, — сдержанно отвечает Хосок, с трудом отцепляя впившегося в его руку Тэхёна. — Мне хватит и такой демонстрации.
Тэхён стонет — с каким-то невообразимым отчаянием — и совершенно театрально вдруг грохается на пол, сворачиваясь в клубок и затыкая руками уши.
— Вот так я провожу каждую ночь, — бормочет он, поглядывая на них снизу-вверх из-под своих взъерошенных и разметавшихся по лицу и полу волос, — только это почти бессмысленно, потому что всё его ворчание раздается у меня прямо в мозгу.
— Ты преувеличиваешь.
— Это чистая правда!..
Тэхён вдруг подскакивает, одним рывком-прыжком залетая на сцену. Он выпрямляется, вокруг снуют, суетясь, какие-то люди, и наэлектризовавшаяся прядь волос взлетает вверх, когда он силится пригладить её обратно. У Боры в груди мелькает щекотное чувство. Она почти улыбается, пока не смотрит на обернувшегося на неё Хосока. В его глазах так и мечется — видишь, я же говорил, что всё нормально. Всё не нормально. И эта мысль — моментально отравляет всё вокруг.
— Не уйти ли нам подальше с открытого воздуха, милорд? — нараспев тянет Тэхён, почесывая невидимую бороду на лице.
Стынет секундная пауза, в которой он впивается глазами в Хосока, мелко кивая; прежде чем тот отвечает, громко и уверенно:
— Куда, в могилу?
— В самом деле, дальше нельзя, — умудренно заключает Тэхён, спрыгивая со сцены.
Он подходит к ним, вставая напротив, и Бору придавливает, как обрушившейся скалой, его мгновенно помрачневшим лицом.
— Это полный пиздец. Он сказал мне, что если я завалю этот SAT, на сдачу всех последующих буду зарабатывать сам. А я вообще не хочу ничего сдавать! Боже, давайте уедем в Мексику.
Хосок хмурится.
— Почему именно в Мексику?
— Разве не все вынужденные мигранты так делают?
— Все вынужденные мигранты делают наоборот.
— Ну и чёрт с ними. Все едут из Мексики, а я поеду в Мексику, как Троцкий. Впрочем, после такого точно – только в могилу… — фыркает Тэхён, усаживаясь на полу. — Давайте после репетиции пойдем в столовку и напьемся кофе до сердечного приступа.
— Я не могу, — тихо говорит Хосок. — Мой отец хочет написать на меня завещание. Мы сегодня идём к юристу…
— Оу, чёрт. Надеюсь, ты ещё не скоро станешь налогоплательщиком.
— В Монтане нет налога на наследство.
— А, да? Славно, — хмыкает Тэхён, качая головой. — Если я умру, завещаю вам всё свое Лего Стар Варс. Я чувствую, мой конец близок… Такими темпами — уж точно.
Бора видит, как Хосок фыркает, отмахиваясь, и направляется в сторону сцены, напоследок кидая на неё обеспокоенный взгляд. На дне желудка оседает неприятная тяжесть. Она крепко сжимает ладони, впиваясь в кожу ногтями, и чувствует, как по всему телу разливается волна холодного пота.
Бора уверена, что мать просадила всё до последнего цента.
Если вообще — что-то было!.. За глотку душит отчаяние, что у неё нет денег на колледж. Бора топит его глухим смирением. Ты давно знаешь, что не пойдешь в колледж. Ты просто закончишь школу, и это всё, что ты можешь, — назидательно звучит в голове густой голос. Я даже не уверена, что закончу. Вот видишь. Всё это — не для тебя. Все эти люди, вся эта школа. Вся эта жизнь. Она тонет в этом настолько глубоко, быстро и стремительно, что наступившее опустошение — кажется естественным ходом вещей. Глаза фиксируют, как Хосок подходит к роялю, поднимая крышку и задумчиво проводя пальцами по клавишам, будто собирая пыль.
— Надеюсь, он хорошо играет.
Бора наблюдает за тем, как Хосок подтягивает к себе табуретку, усаживаясь за инструментом. Я уверена, что хорошо, — хочется сказать ей. Всё, что он делает — хорошо. И эта мысль кажется столь же естественной, сколь пожирающей её изнутри. Пока на голову не сваливается осознание.
Глаза вдруг расширяются, и она впивается ими в сидящего на полу Тэхёна, столь машинально быстро, что не отдает себе в этом никакого отчета. И ищет — вокруг — кого-то другого. Но никого нет, хотя много всех; лишь она и Тэхён, сидящий перед ней в рваных джинсах, и его побитые синяками коленки торчат в разные стороны.
Кожу обжигает оглушительный стыд, и она суетливо мямлит, умирая от страха:
— Н-наверное, да…
Он сказал это ей.
Ей, чёрт возьми!
Бора снова оглядывается, в надежде найти хоть кого-то, кто не она. В зале много людей, и никто из — не обращает на них никакого внимания. На неё. Она впивается рукой в спинку сидения, разворачиваясь почти на триста шестьдесят градусов. Кто-то занят реквизитом, кто-то болтовней, какие-то парни в конце зрительного зала пропихивают через дверь какую-то массивную декорацию. И всем всё равно. На то, что она здесь, на то, что на её лице, огромным, красным, воспаленным пятном — выжжено это слово.
Может быть, всё равно и ему?
Бора боится узнать ответ.
— Хоть кто-то в этой школе должен делать хоть что-то хорошо, — отвлеченно тянет Тэхён, не глядя на неё. Со стороны сцены доносится первый звук ожившего фортепиано. — Боже, мне надо доучить реплики, но я так не хочу. Не могу об этом думать. Вообще.
Тэхён падает на пол, растягиваясь во всю свою суматошную длину. Он растопыривает ноги в стороны, подкладывая под затылок руки, и пялится в потолок. Хосок начинает играть; знакомую мелодию, но Бора не разберёт, какую именно. Ей хочется посмотреть, заглянуть, подсмотреть — как рисунки в его блокноте, — но она не может оторвать от Тэхёна глаз. Будто не может поверить, что он здесь, и что говорит ей совершенно не то, что должен. Что говорят ей — все остальные.
— У меня ещё завтра интервью. С Юнги.
Бора прочищает горло и с трудом давит из себя, плотнее закутываясь в рубашку Хосока, как в щит:
— С Юнги? — выходит хрипом.
— Да, — глаза Тэхёна расширяются настолько, что становятся совсем круглыми. — Ты тоже это чувствуешь?
— Что… именно?..
— Масштабы этого пиздеца.
Бора беспомощно кивает, не зная, что сказать, хоть Тэхён всё равно и не видит. Ей хочется наклониться и прошептать, вопрошая — что происходит?.. но это кажется сущей глупостью, даже ей. Поэтому она застывает, ничего не предпринимая, и просто ждёт того, что произойдет дальше. Она чувствует эту тишину, но громкую, с гамом, смехом и криками вокруг, почти осязаемую, как плотный, густой туман. Сквозь его серую дымку не видно решительно ничего. Тэхён больше не заговаривает с ней. Бора не знает, рада этому — или нет. Она тонет в смятении, нетерпении и нехорошем предчувствии, теряясь во времени. Точно. Время. Который час, чёрт возьми…
Она выуживает из кармана джинсов телефон, чуть не роняя его из влажных, подрагивающих рук. Час-десять. Прошло всего двадцать жалких минут, и за эти двадцать минут — Вселенная успела прокатить её через все круги ада. Она откидывается на спинку сидения, борясь с желанием подтянуть к себе коленки. Зачем-то открывает переписку, с десяток раз перечитывая сообщение Минджи и соотнося его содержание с тем, что видит в правом верхнем углу своего экрана. Будто запуталась во времени, будто время — вообще неправильное. Неподходящее. Ни для чего.
Вдруг грохочет дверь, и Бора дёргается, возвращаясь в реальность. Краем глаза замечает, как на лице Тэхёна мечется недоуменное, почти недовольное выражение, будто он спал и его разбудили. Оно меняется на испуг — только когда по всему залу разносится громогласное:
— Приступаем к работе!
Тэхён быстро подскакивает, путаясь в ногах и почти врезаясь носом в пол. Мимо проносится огромная, высокая, чёрная тень. До Боры с опозданием доходит — это преподаватель. Тэхён подбегает к сидению со своим рюкзаком, и Бора видит, как его рот раскрылся в беззвучном крике.
— Хосок, рад, что ты пришёл, поговорим позже, — раздается указание, и Бора замечает, что массивная тень оказалась на сцене. Хосок закрывает рояль и спускается вниз. — Мы начинаем, Офелия — сюда, где Гамлет? Полоний, чёрт возьми, что ты там возишься!..
Тэхён наклоняется ниже, выглядя, как поджавший уши нашкодивший кот. Он кое-как вытаскивает, сминая, из своего рюкзака какие-то листы и запрыгивает на сцену. Рядом появляется Хосок, как из ниоткуда. Бора смотрит на него, её взгляд мечется между ним и…
— А мистер… Мур не будет против, что я здесь? — робко, шепотом спрашивает она, когда Хосок присаживается на соседнее сидение.
— Думаю, нет… — как-то не очень уверенно отвечает Хосок, и у Боры по спине пробегает холодок. Вдруг в зале гаснет основной свет, и лишь жженое освещение ярких софитов подсвечивает сцену. Бора невольно щурится. — Если спросит, я скажу, что мы вместе занимаемся в оркестре и ты со мной.
Бора кивает.
Она и оркестр — что за чушь.
Но не решается спорить.
По всему залу раскатами грома звучат указания, но Бора не вслушивается, погружаясь под воду. Она сжимает в своих руках телефон, и все её мысли сосредотачиваются на моменте, в который она покинет это место и встретится с Минджи.
И ловит себя на ощущении, что ей хочется этого —
Больше всего на свете.
-
К ланчу накрывает. Бора запирается в туалете, сидя практически на полу, безмолвно рыдая и чувствуя себя героем какого-то идиотского сериала, который она никогда не хотела смотреть. Слёзы льются из глаз потоком, который невозможно остановить; и внутри даже не находится сил, чтобы о чём-нибудь думать. Я больше не могу. Я больше не могу. Не могу. Не могу. Слова повторяются, одно за другим — в голове, — и их горький привкус оседает на языке. Жалкое не могу кажется ей бессмысленным, но она не может ни сказать, ни прочувствовать это сколь бы то ни было по-другому. Не могу. Это теряет смысл, но ощущается единственной правдой. Она всхлипывает, и с остервенелым отчаянием цепляется за мысль, что это когда-нибудь кончится. Ведь это должно когда-нибудь кончиться? Не может же — в самом деле — всю мою жизнь — быть так. Она судорожно и бессмысленно пытается понять, что случилось, в какой момент — что-то пошло не так; что произошло такого, чтобы она оказалась здесь, не зная где, в этом городе, этой школе, этом мире. Я хочу домой. Домой. Домой. Она думает об этом невзрачном домике в лесу и ей всё равно, что это место — не её. — Что, плохой день? Бора вздрагивает. Твою мать!.. Она шмыгает, наспех утирая — размазывая — сопли и слёзы по всему своему лицу, будто этот кто-то может увидеть её отчаяние в закрытой наглухо кабинке. Она поднимается на негнущихся ногах, в ушах стучит кровь, затекшие колени скрипят и грозят обрушить её на грязный кафельный пол. Она слышит шаги, наблюдая тень в щели между дверцей и полом. — Всё нормально? — доносится по ту сторону обеспокоенный голос. — Эй… Бора шмыгает вновь и призывает все остатки своего достоинства вставить в ответ хоть слово. Но рот не открывается, будто чувствуя, что если она попытается выдавить из себя звук — внутри неё что-то треснет, и расшатанная дамба рухнет, заливая всё вокруг холодной, солёной водой. Она ничего не говорит. Через какое-то время видит, как шаги отдаляются, тень под дверцей исчезает, оставляя за собой лишь засвеченный солнцем белый кафельный прямоугольник. Включается кран. Бора пользуется возможностью и позорно громко шмыгает, растирая слезы и сопли по всему своему лицу. Она сидит на корточках столь мучительно долго, что ноги не слушаются, затекшие, когда она пытается подняться со своего места. Надо подождать. Я не хочу выходить… вот так; и не хочется знать, как она сейчас выглядит, но вода льётся и льётся, на лице сохнет липкая, солёная корка, и в какой-то момент Бора тяжело вздыхает и подбирается с силами. Но выходит из кабинки и… Видит. — Оу, — разносится эхом удивлённое. Бора застывает и в жутком оцепенении наблюдает за тем, как в неподдельном удивлении раскрываются глаза… Рюджин. — Это ты, — странно тянет та, — что ж… Её лицо вдруг меняется, в один миг. Бора слышит только отчаянное биение собственного сердца. Рюджин подходит к раковине и лишь сильнее поворачивает кран, бросая на неё через зеркало острый, колкий взгляд. По спине бегут ледяные мурашки. Она споласкивает руки, влажными пальцами заправляя за уши свои коротко остриженные, идеально ровные волосы. Луч пронзительно яркого солнца падает на её лицо, делая и без того холодные, пустые зрачки практически белыми, и Бора против воли видит внушительные круги под её глазами. Рюджин замечает её взгляд и выключает воду, разворачиваясь к ней всем своим телом. Бора боится пошевелиться. Будто если сделает хоть одно жалкое, крошечное движение — Рюджин накинется на неё в то же мгновение. Но та поднимает одну бровь и мажет по ней, как сканером, долгим, оценивающим взглядом. Но затем едко усмехается, и от этого короткого смешка Бора вся вздрагивает, будто её ударили розгами. — Да… Твой день ещё долго нельзя будет назвать хорошим. Слова звучат, как приговор. Бора чувствует себя так, словно проглотила язык. Рюджин смотрит на неё пару мгновений, и от её холодного взгляда сводит спину и перекручивает желудок. Бора пялится ей в глаза, поражаясь собственной смелости. Или глупости. Потому что несмотря на все оброненные вслух слова, в мыслях только и крутится — она нравится ей. Бора думает об этих темных кругах под её глазами, и об этих совершенно диких, не укладывающихся в голове словах — она живет в доме напротив. Бора ни за что бы не поверила, и не поверила, потому что в доме напротив — никто не живет. Дома напротив — попросту нет; есть только она, и она, и вокруг — ничего; её сковывает почти плаксивое желание вернуться домой точно так же, как мозг бесконечно, неведомыми путями, возвращается мыслями к Минджи. Рюджин открывает рот, будто хочет что-то сказать, но в крохотном, холодном и отдающем эхом пространстве туалета не раздается ни звука. Пока не гремит где-то за стенкой, за болтающейся белой дверью — глухой звонок. Бора подпрыгивает от него, как ошпаренная. — Я… Я… — мямлит она, сама не зная зачем. — П-пойду… И ноги уносят её прочь. Она вылетает в коридор, быстро, не зная, куда вдруг бежит, и внезапно врезается — в чью-то грудь. Ничего не понимает, чуть ноет нос, и она с опозданием отскакивает назад, уже приготовившись вывалить — п-простите, и-извините, — как поднимает глаза и… Что-то подрывается и с грохотом падает вниз. Хосок. В ушах раздается звон, и первые мгновения она глупо хлопает глазами, не зная, что сказать. Пока изнутри не поднимается сожаление. И стыд. Оглушительно сильный, всепоглощающий, едкий и горячий, обжигающий кожу и кончики ушей. Но затем — всё тело стремительно холодеет, и Бора стоит, не зная, куда деть руки, открывая и закрывая — свой несчастный рот, ожидая, уже придумывая, заранее, все оправдания, какие только возможно; даже самые глупые, самые бессмысленные, самые очевидно ненастоящие — готовая вывалить это всё, стоит в коридоре раздаться первому вопросу — ты не ответила мне вчера, почему? и она видит; видит, как Хосок поджимает губы, оглядывая её с ног до головы, и как на его лицо падает хмурая тень от коридорных ламп; он поправляет лямку рюкзака, смахивает со лба челку, и в то мгновение, когда его губы чуть приоткрываются, чтобы это сказать — Бора готова провалиться под землю. Но разносятся слова, и в ушах так стучит, что она не слышит ни единого звука, кроме собственного бешено бьющегося сердца. Изо рта вылетает вопрос — — Ч-что?.. Бора видит, как у Хосока чуть сужается взгляд, и он неловко оглядывается, делая шаг в сторону, чтоб не стоять посреди коридора. — Не хочешь сходить на репетицию? — вновь говорит он, оттаскивая замешкавшуюся и ничего не понимающую Бору за локоть ближе к стене. — Говорю. — А… Прикосновение жжёт, и Бора не понимает, хочет скинуть с себя эту руку — или чтобы её кто-нибудь обнял. — Какую… репетицию? — неловко бормочет она, уворачиваясь от чьего-то широкого плеча. — Ну, — вздыхает Хосок. Оглядывается. — Тэхён позвал меня. Точнее, мистер Мур… Им нужен аккомпанемент для песен Офелии, так что… Я не знаю, почему мистер Мур позвал именно меня, но, думаю, без Тэхёна здесь не обошлось. Из меня, конечно, так себе пианист… Мозг почему-то не воспринимает ничего страшного. Никаких страшных, пугающих слов — Тэхён позвал меня — и вытаскивает, как со дна самого глубокого озера, одну-единственную мысль. — Ты играешь на пианино? — в конечном итоге вылетает изо рта. Хосок неловко улыбается. — Немного. Но лучше бы они позвали меня играть на саксофоне. Так ты… пойдёшь? По спине пробегает холодок. — Я… не знаю, — бормочет Бора себе под нос, опуская взгляд. — А… Ну… Он… не будет против? Она не говорит — Тэхён. Будто Тэхён может быть против. Тэхён может быть против, и это пугает — больше всего; и страшно, страшно сказать вслух, словно если она сделает это — всё непременно станет слишком реальным, слишком осязаемо колючим. — Если честно, то… — Хосок поджимает губы. — Я не знаю. Но, в любом случае, ты идёшь ко мне? Это я тебя позвал, так не всё ли равно, будет он против или нет? Это не его дело. Это кажется справедливым, но её всё равно терзают сомнения и тихий, цепкий страх. Бора не может привыкнуть к нему настолько же сильно, насколько не может отделаться от ощущения, будто он уже пропитал её кожу насквозь. — Наверное… — И уж тем более это не его школа, — как-то горько усмехается Хосок, подтягивая на себе лямки рюкзака. — И вообще… не чья-либо. Не знаю, с чего они все решили, что могут здесь кем-то командовать. Бора невольно фыркает. — Ну, как минимум, она государственная. — Это да, — хмыкает Хосок. — Но наша страна принадлежит всем, не так ли? — Прямо всем? — Да, — улыбается Хосок. — Мы граждане мира. Ты не знала? Тебе это должно быть известно лучше, чем мне. — Почему это? — Ты же из Калифорнии. Оу. Это. Ну да. Изо рта вырывается короткий, едкий смешок, который глохнет в разразившемся на весь коридор чужом крике. Хосок оборачивается, и Бора смотрит ему за плечо — возле шкафчиков скопилась красно-белая масса. Подкатывает тошнота. Она поджимает губы и с трудом глотает образовавшуюся во рту кислую слюну. Раздаются хлопки, удары в плечо, чей-то преувеличенно громкий смех; она мельком углядывает среди толпы спортсменов фигуру Джейкоба и моментально отворачивается. Хочу домой. — Не знаю, получится ли, — говорит она будто невпопад, едва слыша собственные слова. Хосок поворачивается к ней. — Мы с тётей сегодня должны снять гипс… — О, уже? Поздравляю, — улыбается он. Бора кивает. — Сколько у тебя уроков? — Шесть. — Репетиция седьмым, — подмечает он. — Ты уверена, что не хочешь пойти? Я… Да. — Не знаю, — еле давит из себя Бора, сжимаясь в плечах. Она косится в сторону. Джейкоб всё ещё там. И всё ещё там, вместе с ним, словно чёрное облако — оно. Это чувство. — Я… — хрипит Бора, вдруг чувствуя себя так, словно она промерзла насквозь — до самых костей. Она не видит, но знает, что что-то изменилось в лице Хосока после этих слов; может быть, ей просто кажется. Может быть, всё это — вообще ерунда. Да. Ерунда. Она повторяет это слово, будто надеется, что с каждой произнесенной беззвучно буквой — дрожь в теле утихнет, и перед глазами перестанет мелькать это; и это чувство — перестанет сковывать, затягивая в стальной узел, её желудок, сдавливая, сжимая всё внутри, грозясь вывернуть наизнанку. — Бора? Она с трудом отрывает взгляд от скопившейся в другом конце коридора толпы и смотрит на Хосока. — …Не очень хочу оставаться в школе, — каким-то чудом находятся в голове слова. И взгляд снова падает туда. Хосок, будто замечая это, поворачивает голову вслед. И тихо, почти неслышно говорит: — Ты помнишь, что я сказал тебе вчера? Да. Бора помнит. И знает, что это значит — скажи что-нибудь. Но у неё во рту не поворачивается язык. Только поднимается изнутри, одна за другой, ледяная волна; Бора чувствует, как она продирает её насквозь, до самых кончиков пальцев. — Я помню, — только и говорит она, не в силах отвести взгляд от красно-белой толпы в конце коридора. Уже не уверена, что смотрит. Знает, что смотрит, но ничего не видит. — Хорошо, — раздается от Хосока. — Так ты уверена, что не хочешь пойти? Бора моргает. Я ничего не хочу. Эта мысль вдруг выстреливает, но как-то тихо, будто холостыми патронами; она слышит её отдаленный, глухой звук, но не чувствует укола под сердцем. Бора вдруг не понимает, где находится. И зачем это всё. О, зачем — это очень хороший вопрос, — бормочет в голове какой-то язвительный тон. Зачем ты пришла в школу, зачем ты приехала сюда, зачем ты вообще — родилась, чёрт бы тебя побрал. Она рвано оглядывается, как на вдруг раздавшийся в темном тоннеле хлопок — на всю свою жизнь, и чувствует, как по спине моментально, в одно мгновение — расползается дикий, оголтелый холод, будто залетевший в форточку промозглый сквозняк. Он окатывает её всю, обливая ведром ледяной воды, и на мгновение в голове мелькает мысль, что сейчас она не удержится на ногах. Бора смотрит на Хосока и резко, неприятно осознает, что не понимает, почему — он с ней общается. Она разглядывает его вечно путающуюся на глазах челку, небрежно смявшуюся, но глаженную на плечах рубашку, и весь его заспанный, будто скучающий вид, и Хосок кажется совершенно обычным человеком, но Бора знает, что обычные люди — так не выглядят. Едкое, тошнотворное чувство просачивается в желудок. Она как по команде вспоминает все его сообщения, слова, ответы на уроках и это небрежно брошенное — из меня так себе пианист — и её вмиг поглощает отвращение то ли к нему, то ли к самой себе. Хочется закричать. Громко и так, чтоб услышали все — не говори со мной, вообще. Даже не подходи. И не делай вид, будто есть — какое-то дело. Тебе. До меня. Её передергивает. Она пытается смахнуть это наваждение, но оно уже пропитало её кожу насквозь. — Ты обедала? — вдруг спрашивает Хосок, и Бора видит, как демонстративно склоняется к ней его голова и как поднимается бровь. — Нет, — ещё, хочется добавить ей, но она молчит. Я не собираюсь туда идти. — Можно зайти, взять что-нибудь, а потом пойти на площадку, если у тебя не с собой, — говорит Хосок, хмурясь. — Или я могу зайти, и там встре… — Нет, — выпаливает Бора быстрее, чем успевает подумать. Боже, не могу на него смотреть. — У меня с собой, у меня сейчас физкультура, я пойду. Её захватывает это чувство, словно она вляпалась кожей в какую-то грязь, полную кишащих микробов, бактерий, вирусов и всего на свете, и если она не смоет это сию же секунду, то все они — скопом — непременно попадут в организм и она умрёт, непредсказуемо быстро. Бора подрывается с места и обходит Хосока, быстро, рывком, чудом не толкнув его локтем — в этой толпе. В уши снова вбивается взрыв смеха, она почти прикрывает их руками и зажмуривает глаза. Она делает всего несколько неровных, суетливых шагов, и каждая секунда растягивается на вечность; и ей кажется, что именно сейчас, именно в это мгновение — на плечо упадет чья-то тяжелая рука, ей придётся замереть на месте и взмолиться, чтобы испариться из этого мира напрочь. Накатывает тошнота, и рука не ложится, но склизкое, противно-чешущееся чувство никуда не девается, и она до боли впивается ногтями в плечи — в надежде проткнуть кожу и выпустить его наружу, как яд. В затылок влетает: — Так что с репетицией! У Боры не хватает сил притвориться, что она не услышала. — Нет, не знаю!.. — кричит она, пытаясь протиснуться сквозь толпу, образовавшуюся в перекрестке коридоров. — Я могу подождать тебя, — слышится громко, отчетливо. — Я не… — Какой у тебя последний урок? — будто прямо у неё за спиной. — Английский… Или нет, стой, я… — Я подожду тебя возле актового зала. — …не помню. Ладно… — Отлично. В ушах звенит. И когда Бора оборачивается, ненароком врезаясь лбом в чей-то острый локоть, чтобы сказать — стой, я никуда не пойду, — Хосока уже и след простыл. Она крепко зажмуривается и почти бьёт себя по лицу. Кислое чувство в желудке становится только кислее.---
Я заберу тебя в 2:00 p.m. Бора клянется, что это худшее, что она могла от нее услышать. В два часа! Чёрт возьми. Она набирает и стирает ответное сообщение, нервно кусая губы и плавая в захлестывающем разочаровании;---
Когда они выходят из зала, их встречает пустота. Бора больше не говорит с Тэхёном. Они даже не прощаются; он лишь кидает на них виноватый взгляд, оставаясь на сцене с мистером Муром даже после того, как репетиция застывает на перерыв. В пустынном школьном коридоре каждый шаг кажется слишком громким. Хосок не должен идти с ней, но он идёт с ней, провожая на выход. На его плече висит её рюкзак — свой он оставил в зале, в который вернётся. Бору душат за горло стыд и презрение. Она чувствует, что должна что-то сказать, но не понимает, что именно. В коридорах не горят лампы, и путь им освещают всполохи солнца — яркие лучи, прокравшиеся в эту пустоту, как вор. Бора чувствует, что им здесь не место. Мне тоже. — Как тебе репетиция? — спрашивает Хосок, когда они заворачивают на последний, самый длинный коридор. Бора кусает губы и чувствует, что совершенно не хочет ничего говорить. Как ей репетиция? Ей никак — уже абсолютно всё. — Прикольно, — скупо отвечает она, надеясь, что его устроит этот ответ. Но со стороны Хосока раздается приглушенный смешок, и все её надежды разбиваются вдребезги. — Честно говоря, я думал, будет хуже. — Почему? — Не знаю, — пожимает плечами он, подтягивая повыше лямку её рюкзака. Бора смотрит на это слишком внимательно и слишком долго, ощущая, как в кровь постепенно пронимает клокочущее раздражение. — У Мура специфическая репутация. — Угу. — Бора, послушай… О, нет. Только не это. Я не хочу вести все эти… отвлеченные разговоры, будто ничего не произошло. И не происходит. Но говорить о том, что произошло, — я не хочу ещё больше. Она впивается руками в плечи, силясь удержать в себе этот смертельный поток. Лавину, катастрофу, которая — она чувствует — грозится вот-вот обрушиться ему прямо на голову. Осознает, что цепляет пальцами его рубашку. И, словно это может как-то помочь; как-то остановить это, избавиться от этого, выкинуть это — как можно дальше — она быстро стягивает с себя ткань, протягивая Хосоку. — Спасибо, — давит из себя Бора слова, но улыбку не получается. Хосок кивает. — Без проблем. Но ничего не работает. Стоит им сделать всего несколько жалких шагов, как из его груди вырывается вздох, и Бора чувствует — как с этим звуком внутри неё что-то оглушительно трескается. — Эта школа… ужасна, — говорит он, медленно и осторожно, будто подбирает слова. Бора знает, что в любой другой момент — была бы безмерно благодарна ему за это. Но сейчас… Сейчас это заставляет её чувствовать себя так, будто ещё одно виляющее, лживое, неуместное слово — и она взорвется, как пороховая бочка. — Хотя, может быть, так везде. Но, поверь, я понимаю, что ты чувствуешь. Когда ты здесь один, и за твоей спиной нет никого, это… тяжело. Ты не понимаешь. Бора вдруг замирает, с удивлением сама для себя. Хосок по инерции делает вперёд два лишних шага, прежде чем останавливается тоже, оборачиваясь на неё. — Но я просто хочу, чтобы ты знала, что я с тобой. И Тэхён тоже. Бора фыркает. — И Тэхён тоже? — Да, — кивает Хосок, его лицо становится серьезным. — Я говорил с ним вчера. Он всё понимает. Ах, вот оно что. Я так и знала. Она не удерживается от того, чтобы закатить глаза и пройти мимо него, направляясь прямиком к выходу из школы. Слышится короткий бег, которым Хосок настигает её в мгновение ока. — Он всё понимает, просто всё это… сложно. — Сложно?! — вдруг вопит Бора. Её надломанный крик эхом разносится по всей школе. Вдруг накатывает. Вопль отскакивает от стен, ударяя её прямо в грудь — бумерангом — и что-то в рёбрах ломается, заставляя её подавиться собственным вздохом и выбить из глаз горячие брызги слёз. — Сложно, чёрт возьми?! — шипит она, растекаясь и капитулируя под тяжестью всех этих эмоций, сдавивших ей глотку. — Сложно?! Хосок тянет к ней руку, и на его лице отпечатывается смесь из сожаления и испуга. — Подожди, я не это имел в ви… — А что ты имел в виду? — выплевывает она ядовитое. Лицо полыхает, гнев сдавливает грудь, как гидравлический пресс, и сердце надрывно бьётся в горле, заставляя её задыхаться. Она шмыгает носом, ненавидя себя за каждый звук, который издает её тело. По коже разносится вибрация, откуда-то снизу. Бора давится собственными слезами и не сразу понимает, что это уведомление. Она выковыривает из кармана телефон, часто и неровно моргая, силясь скинуть с глаз проклятую воду. Минджи. Написала ей, что ждёт на парковке. Хочется плакать. Только больше. И хочется — послать всё к черту, выйти наружу, сбежать из этого ада; Бора вдруг понимает, что внутри не осталось ни капли стыда. За это. За эти мысли. Только кричащее, рваное отчаяние, пропитавшее её кожу насквозь. Отчаяние, заставляющее её желать только одного — Испариться из этого места и спрятаться за её плечом, как за каменной стеной. Разум становится ясным, кристально чистым, стоит этой мысли обрести форму. Я хочу к ней. Мне нужно к ней. Она шмыгает в последний раз, размазывая остатки жаркого гнева и слёз по своему лицу. Тянет свободную руку вперёд, кивая на свой рюкзак, безвольно повисший на его плече. Хосок поджимает губы и возвращает сумку, медленно и неохотно. — Мне надо идти, — только и цедит Бора, одной рукой, с трудом, закидывая за спину рюкзак и игнорируя неловкое желание Хосока помочь ей. Она почти делает шаг, но в последний момент давит из себя должное пока. — Пока, но… Бора… Она отходит всего на несколько метров, вынужденная застыть и окунуться в это ещё раз. Делает глубокий, тяжелый вдох. Собирая по крупицам — все остатки решимости, что в ней есть. — Пока, Хосок. Это стоит ей последних сил. Она осознает это, когда в ответ не раздается ничего, и через пару шагов ноги становятся ватными и бесчувственными, еле держащими её вдруг ставшим тяжелым, как свинец, тело. Она кое-как отталкивает дверь школы и оказывается снаружи. По глазам моментально — бьёт луч яркого, холодного солнца, и в нос ударяет ворвавшийся из-за поворота ветер. С неё будто спадают оковы. Только гремят, где-то внизу, обломанными цепями — при каждом шаге. Она ёжится. Холод отрезвляет. И ветер — неприятно остужает, осушая, горящее слезами лицо. Бора спускается вниз по крыльцу и невольно щурится. Пустая, залитая светом парковка. И посреди — мрачный, режущий глаза черный, как смоль, прямоугольник её машины. И почему-то эта глухая чернота сейчас — кажется ей самым светлым из всего, что она когда-либо видела. В тело будто вливается новая, свежая кровь, и эта волна подталкивает её вперед, заставляя спуститься с крыльца почти бегом. Она минует ступени, скамейки, вмиг оказываясь на парковке, почти запыхавшись. Минджи сидит в машине. Её укутанные по локоть рубашкой руки покоятся на руле. Бора тормозит на мгновение, застывая, будто не может поверить, что это она, и что она — здесь. Её мертвенно-спокойное лицо неожиданно кажется глотком свежего воздуха, который возвращает к жизни всё, что есть внутри. Бора подбегает к машине и запрыгивает на заднее сидение, путаясь в ногах, одежде, гипсе, собственных мыслях. Она усаживается, захлопывая за собой дверь, и виднеющаяся сквозь окно школа кажется ей чем-то далеким и неясным, как смутное, неприятное воспоминание из глубокого-глубокого детства. Она возится, суетливо и второпях силясь пристегнуть ремень, будто куда-то смертельно торопится. — Очень понравился гипс? Бора замирает, и щекотная паника захватывает её всю — в мгновение ока. Она поднимает распахнутые глаза и сталкивается с её пронизывающим насквозь взглядом в зеркале заднего вида. — В смысле?.. — робко вопрошает она, искренне не понимая. Бора видит в отражении, как Минджи приподнимает бровь — и этот простой жест делает с её ёкнувшим сердцем что-то совершенно безумное. Она сдается, и щеки заливает кипящая волна быстрее, чем она успевает что-либо осознать. — Так носишься. По лестнице. Минджи вдруг поворачивает голову в её сторону, но не до конца — и они не встречаются взглядами в действительности. Но этого хватает, чтобы Бора беспомощно вжалась в сидение, не зная, куда себя деть. Боже!.. Твою мать. Сердце бьётся так сумасшедше, что она на мгновение взаправду думает, что оно вот-вот разобьет её рёбра в крошки. Я сейчас умру. — П-простите… — неловко бормочет она, чувствуя, каким адским пламенем полыхают её уши и всё её грёбанное тело. Минджи отворачивается вперёд, так и не удостоив её взглядом. Бора и рада. Она знает, что испарилась бы под его прожигающей проницательностью — в ту же секунду. Минджи больше ничего не говорит и заводит машину. А Боре хочется. Сказать ей. Вдруг. Столько всего. Но она молчит, упиваясь этими мыслями, как своей собственной, личной, тихой и незаметной другим… Практически радостью. Минджи выезжает с парковки, и Бора расслабляется, растекаясь по креслу, как в кровати. Она прикрывает глаза и позволяет себе плавно, ровно выдохнуть. Это кончилось. Только покалывает, почему-то — кончики пальцев, и кожу щёк; так, будто она отлежала лицо на подушке. Губы сводит. Чем-то. Ей хочется улыбаться, но одна мысль об этом — вгоняет её в первобытный ужас. — Потом заедем перекусить. Бора кивает, сама себе, чувствуя, как внутри зарождается тихий страх от осознания, что она ничего сегодня не ела. Но он глушится, тонет где-то глубоко; текучая слабость смывает его, как ручей. Её почти уносит этим потоком, и она пробуждается только тогда, когда на задворках слышит: — Ты хочешь? Она раскрывает глаза и сталкивается с её взглядом в отражении зеркала. Всего на мгновение, но этого мгновения хватает, чтобы всё её тело взвинтилось и взвизгнуло, как струна. — Да. Очень хочу. — Отлично. Посмотреть, хотя бы раз. В твои глаза — По-настоящему.
