январь в огне

длинные тонкие пальцы джимин хаотично бегают по рояльным клавишам, исполняя ту самую лунную сонату бетховена для матери, что так любит игру клавишных. мысли её кровной дочери сейчас за тысячами километров в высоту, верхом на звёздах, порхают где-то совсем далеко, кометами огибая вселенские прелести, но точно не здесь, не в гостиной; после — в бессилии падают с грохотом вниз, обратно к джимин, безнадёжно разбиваясь оземь. и чувствует она музыку всем своим нутром, сливаясь с ней воедино; так было, есть и будет всегда. в минуты самых страшных мучений джимин рядом неизменно была, есть и будет лишь она, музыка. одно лишь слово: музыка. а сколько чувств в её груди, сколько эмоций на лице — целая цветовая палитра цветов излюбленных минджоновых красок. близясь к окончанию исполнения, мысли джимин покорно возвращаются на место; по телу пробегает едва ли заметный холодок, оставляя после лишь мурашки на коже. сомнений быть не может: старшая ощущает на себе пристальный взгляд младшей. сейчас она готова поклясться всем на свете, что минджон восхищена её игрой, её многолетним мастерством, ею самой. «джимин-щи, ты великолепна!» — «большое спасибо», — слабая улыбка, поклон. последующие пару часов ю знобит от холода; лежит калекой, безнадёжно гадает, прижавшись к холодной стене своей комнаты, правду ли на этот раз выдали минджоновы губы. / при совместном семейном просмотре фильма джимин ловко пользуется моментом, касаясь горячими пальцами оголённых ключиц младшей сестры. та вздрагивает, поджимает губы, но ни в коем случае не протестует. и совершенно всё равно, что родители, что даже не смотрят в их сторону, целиком и полностью поглощённые просмотром, сидят в обнимку в далёких от них пяти метрах. минджон уверена лишь в одном: джимин кайфует от реакции на прикосновения, джимин знает, что доставляет удовольствие, скручивающее внутри все органы, переворачивающее с ног на голову чужой ледяной мирок, и, наконец, джимин не собирается останавливаться: только не сейчас, не в эту минуту. нагло шепчет на ушко своё коронное, обжигающее ледяные нервишки «мин-мин», самодовольно, горячо улыбаясь. и, безусловно, тем самым срывает трёхочковый. сейчас, к сожалению или к не, минджон не убежать далеко-далеко в лесную чащу, не спрятаться в кусты, не провалиться сквозь землю; она неустанно помнит, лучше всех на земле знает, как важны для её отца совместные вечера вместе. так что, всё, на что она способна сейчас — лишь молча прикрывать глаза и наслаждаться процессом (минджон всё-таки стоит отдать должное, что джимин есть беспощадный пожар во плоти, её дотла напрочь сжигающий), слегка откинув голову назад. правда, опомнившись спустя минуту, она небрежно хватает запястье старшей, что невесомо вырисовывает круги на её шее, и отстраняет от себя подальше с грозной гримасой. «хватит. прекрати». — «почему?» — «мы как-никак сёстры». и старшая вынуждена наконец отступить с поля боя, размахивая над головой своей белым флагом и более не докучая младшей; ведь минджон умна, красива, безукоризненна, но всё же невыразимо холодна; а для джимин так, и не иначе холод есть страшное оружие, неминуемая кошмарная гибель; угораздило же её по уши втрескаться в сводную сестру, настоящую чёртову хиону. / все выходные джимин не отходит от рояля — всё наигрывает бесконечные симфонии, сонаты, этюды и ещё бог знает что (для младшей музыка всегда казалась непроходимыми дебрями; уж слишком в ней много чувств); минджон, в свою очередь, упивается во всю книгами вирджинии вулф:

«так темна, так светла, тверда, нежна она была, так дивно соблазнительна, и безумно, безумно было жаль, что некому это выразить в простых словах, взять и сказать: «черт побери, сударыня, вы прелесть, да и только!»

строчки одной из самых излюбленных писательниц вертятся перманентно в голове, тем самым непрерывно мысленно написывая джиминовы портреты; на губах солнцем из-за облаков невольно всплывает довольная улыбка, глаза искрятся нерастраченной нежностью. минджон чувствует, как что-то отчаянно щемит в груди, в области солнечного сплетения, рвётся наружу, маленьким дитя горько рыдает.

***

и когда несносный день сменяет не менее невыносимая ночь, когда все кругом с головой погружены в царство морфея, когда стрелки старых дедушкиных часов бьют полночь, минджон ступает на порог жаркой, до ужаса душной джиминовой комнаты; на ней по-прежнему из одежды шёлковая пижама пастельного розового и белоснежные пушистые тапочки. она застаёт сестру где-то в полутьме (вернее будет сказать, её размытую фигуру); смело преодолевает ничтожные метры и падает ледяной глыбой в нагретый палящим солнцем песок, — горячие объятия джимин, — в считанные секунды бесследно исчезая, безвозвратно самоуничтожаясь, погибая самой приятнейшей смертью; искусанные губы совершенно безнадёжно сгорают под пламенными поцелуями старшей, холодное тело плавится в «раскалённых» руках подобно маслу на сковороде, а ледяной разум растворяется под влиянием обжигающего дыхания напротив. к счастью или к не, минджон бессильна; заслуженную победу одерживает джимин, — заполняя диким пламенем своим всё хрупкое сознание той, навсегда растворяя, на нескончаемые столетия уничтожая.