Стекает с губ и мёд, и яд

Глубокий вздох. Болезненный выдох. Ватные ноги не держат надломленное тело Росинанта, однако все же доносят его до вычурной ванной комнаты. Донкихота вывернуло наизнанку и перед глазами снова возник образ сегодняшнего утра: грубая рука старшего брата сдавливает шею в то время, как вторая грязно блуждает по телу, покрытого шрамами и свежими ожогами. Дофламинго никогда не был скуп на украшения, которые невозможно снять или забыть о том, кто их подарил. Взгляд Росинанта невольно зацепился за зеркало, в отблеске которого мужчина видел жалкую тень самого себя: светлые волосы спутаны, как и мысли, от глаз, в которых горел огонь и желание жить, остались тлевшие угли, а губы были искусаны и налиты кровью после жёстких поцелуев. Не выдержав отражение, мужчина вложил всю силу и гнев в удар. Зеркало разбилось на множество осколков с алыми разводами. Он ненавидел себя… Нет. ОН НЕНАВИДЕЛ СЕБЯ. За то, что не может дать отпор Дофи. За свою слабость и трусость, за то, что является неотъемлемой частью криминальной семьи Донкихот, состоящей из головорезов, наркоторговцев и просто ублюдков, молящихся на устрашающий образ старшего брата. Отголоски разума нашептывали, что это Дофламинго сделал его таким, что только Дофламинго заслуживает ненависти, но слепая, искажённая братская любовь к единственному родному человеку оказалась сильней. Росинант настолько погрузился в пучину самобичевания, что не сразу заметил открытую дверь, в проеме которой стоял виновник очередного нервного срыва. — Роси, скверно выглядишь, — подойдя со спины к младшему брату, он опустил крепкую руку на изрезанные костяшки — больно было? Росинанта накрыла новая волна тошноты от обжигающих, словно раскаленное железо, прикосновений, но не подал вида, закалившись в годах тренировок, ставших броней и приросшей к коже маской. — Всё в порядке, — сипло, почти беззвучно ответил. Ему не хотелось говорить ни с ним, ни с кем-либо ещё, но наполненный трепетом и заботой голос Дофи словно вводил в бесконечный транс. Дофламинго слегка отстранился. На мгновение стало легче дышать, но тут же почувствовал горячее дыхание над самым ухом и контрастирующий холод антисептика на своей поцарапанной руке. — Ты же знаешь, я люблю тебя… — В отражении осколков зеркала виднелись прикрытые тёмными линзами глаза Дофламинго, а в голосе звучала искренность и раскаяние. — Прости, мне так жаль... И самое ужасное было в том, что в этот миг он, казалось, говорил правду. Росинант ненавидел себя ещё сильнее за то, что снова, в который уже раз, готов был поверить в эту сладкую, как мёд, но ядовитую, как цианид, ложь. — А теперь приведи себя в божеский вид. Сегодня ты будешь в центре внимания. — Ласковый тон сменился на привычный, властный и беспощадный. Дофламинго вытер руку платком. Росинант молча кивнул, глядя в пол. Он вышел к семье совсем другим человеком, надев на себя маску Коразона – правой рукой Дона, его последним аргументом и безмолвным приговором. В осанке читалась не просто уверенность, а абсолютная, нечеловеческая собранность, каждое движение, от взмаха ресниц до поворота головы, было лишено малейшего намёка на суету, выверено до миллиметра и наполнено смертоносной грацией хищника, замершего в момент перед решающим прыжком. Он более не был человеком – лишь воплощённой угрозой, оружием, извлечённым из ножен. Никто, даже бдительный Требол не заподозрил бы, что еще совсем недавно Росинант был разбит как хрусталь в руках их кровожадного Бога. Воздух в огромном зале был густым и сладким, вбирал в себя запахи дорогого табака, выдержанного виски и опиума. Всё здесь кричало о роскоши, добытой чужими страданиями. Очередная миссия была выполнена с убийственной эффективностью: портовые ублюдки, которые не заплатили за место под луной Донкихотов, были не просто раздавлены, а стерты с карты преступного мира практически без единого выстрела, их репутация обращена в пепел хитростью и несколькими идеально подброшенными уликами. Это был не грубый разгром, а изящное преступление, вот только из головы не выходил образ юного мальчишки, одного из тех портовых ублюдков, который все еще был бы жив, если бы не решил похрабриться перед старшими товарищами… В голове крутились мысли, что все же стоило сильнее замарать руки, лишь бы каждый третий не лип с пустыми разговорами и расспросами про его дела, в прилипчивости особенно отличился Требол. — Коразон! — голос прозвучал сбоку, сиплый и слащавый. К нему подвалил самый верный пес Дофии - Требол, размахивая сигарой. Его пальцы, унизанные перстнями, жестикулировали так широко, что едва не задели Росинанта, но тот даже не вздрогнул, только взгляд, мёртвый и пустой, медленно скользнул по говорящему. — Ну ты и зверь! Обычно Дон любит… нагляднее решать вопросы. А ты их просто растворил в воздухе. Чистая работа! Росинант молчал. Его молчаливость в семье давно стало легендой – одни считали это признаком невероятной брутальности, другие – дурной странностью. Никто не догадывался, что за этой тихой маской скрывалась бездонная пропасть презрения и тошноты. Пока все распивали спирт из изящных серебряных бокалов и веселились, Росинант решил покинуть праздник в самом его разгаре. Мужчина брел без цели, и каждый камень мостовой, каждый шпиль собора казались немыми свидетелями свершенных преступлений. Он и его брат были раковой опухолью Барселоны, Испании и половины мира, а метастазы их влияния прорастали всё глубже, отравляя каждый закоулок. Росинант долго блуждал, пока роскошные дворцы плавно не перетекли в обычный жилой район, а янтарное солнце не начало приобретать розовый оттенок, окрашивая весь небосвод в любимый цвет старшего братца. Даже блядское небо напоминало о нем. Он нашёл скамью в самом глухом углу парка, под тенью раскидистого платана, подрагивающего от прохладного зимнего ветра, и стал невольным свидетелем чужой обыденностью: за отцом, подбрасывающим дочь к самому небу, за влюблёнными, сплетёнными в один нескончаемый поцелуй, за компанией пьяных студентов. В горле встал ком – горький, как пепел. Он бы отдал всё своё состояние, мнимую власть и оставшиеся годы жизни за один такой простой, ничего не значащий день, за запах маминых духов и твёрдую отцовскую руку на плече, за то время, когда боль потери ещё не съела брата изнутри, не вывернула его душу наизнанку и не превратила в того, кем он стал. Когда же всё пошло не так? – пронеслось в голове. Когда желание защитить последнего родного человека переродилось в желание поработить? Когда любовь стала синонимом боли? Мысли кружились вихрем, каждая – острее ножа. Он не мог больше этого выносить, нужно было заглушить этот внутренний вой, нескончаемый суд совести. Хоть ненадолго. Хоть на мгновение. Кто-то предпочитает перебивать переживания шоколадом и легким алкоголем, но этот этап был пройден еще в шестнадцать, после на протяжении двенадцати лет мужчину спасал только никотин, крепкий алкоголь и в особенно плохие дни дурманящий аромат каннабиса. Сегодня однозначно был особенно плохой день. Сделав глубокую затяжку, он почувствовал, как напряжение в теле отошло на второй план, а мысли смягчились. Теперь все казалось не таким уж и невыносимым, жаль, что это ощущение не могло длиться вечность. Барселона никогда не затихал, даже самую глубокую и тёмную ночь оттесняло свечение уличных фонарей и подсветки популярных у туристов зданий, а выразительный голос городу придавали многочисленные музыканты, один из них решил нарушить мнимый покой Донкихота раздражающим бренчанием расстроенной гитары, которая постепенно сменилось на приятную, налитую жизнью, болью и странной, хрупкой надеждой. По коже Росинанта пробежали мурашки, а когда незнакомец запел тихим, надтреснутым голосом, показалось, что сердце, много лет запечатанное под толщей льда, на мгновение замерло, а затем дрогнуло. Где-то в глубине души, в подвале запертых чувств, начал таять вековой лёд. Мужчина замер на дальней скамейке, в тени, где его собственная боль казалось менее уродливой. Блант догорал в пальцах, обжигая грубую кожу, но он не чувствовал боли – она тонула в той, что лилась из гитары. Росинант за годы работы успел забыть свою любовь и страсть к музыке, раньше он в ней забывался даже сильнее, чем в никотине, алкоголе и марихуане вместе взятых, когда он успел забыть об этом? Донкихот слушал. Час. Два. Пока пальцы музыканта не замерли на ладах, и последний аккорд не растворился в ночном воздухе, оставив после себя звенящую, оглушённую тишину. Парень молча, усталым, почти механическим движением начал укладывать гитару в потрёпанный чехол. Его жесты были резкими, угловатыми и тогда мужчина поднялся, молча подошёл и его длинная, искажённая светом фонаря тень накрыла гитару. Не говоря ни слова, достал из внутреннего кармана пальто толстую пачку купюр – весь сегодняшний аванс за безупречно исполненную грязную работу – и бросил её в полуоткрытый чехол. Деньги легли бесшумно, как падающая листва на свежую могилу. Он уже повернулся, чтобы раствориться в темноте, откуда пришёл. — Эй. — Голос был низким и хриплым от долгого пения. В нём не было ни капли благодарности, только усталая, едкая насмешка. — Ты что, перепутал меня с благотворительным фондом, костлявый? Или тебе просто некуда девать деньги, заработанные явно не в конторе? Росинант обернулся и увидел его. Мальчишку с мрачным амплуа: короткие чёрные волосы, острые, колкие черты лица, предупреждающие о скверном характере. Но больше всего – глаза. Глаза цвета холодного пепла, с прожилками расплавленной меди. В них не было ни света, ни надежды, они были зеркалом, в котором Коразон узнал собственную, выжженную пустыню. Он резко обернулся. Слова словно дёрнули за ниточку. Только что прикуренная сигарета от такой дерзости выскользнула из пальцев и упала на асфальт, принявшись с тихим, яростным шипением догорать у ног. Его глаза, обычно пустые и отстранённые, метнулись к незнакомцу и сузились, столкнувшись с холодным, сканирующим взглядом музыканта – взглядом, который, казалось, не просто оценивал, а препарировал в поиске слабого места. На искусанных бледных губах Росинанта дрогнула усталая, кривая ухмылка. Взгляд невольно упал на кисти рук парня, а после на выглядывавшую из-под рукава татуировку. Под кожей пальцев было навечно запечатлено слово «DEATH». Что-то щемящее и до боли знакомое сжало ему грудь ледяной рукой. Смерть. Да уж, он знал о ней всё. Лучше, чем кто-либо другой в этом городе. Голос Росинанта, когда он наконец заговорил, был низким и прокуренным до хрипоты, похожий на скрип тяжелой двери в заброшенном доме – звук, рождённый многолетним молчанием и притворством. — Может, и некуда, — произнёс он, и каждое слово давалось с усилием, будто откашливал осколки стекла. — Так уж лучше они послужат благодарностью. За музыку. Она была... очень хорошей. Росинант почти машинально засунул руку в карман длинного пальто и вытащил оттуда помятую, полупустую пачку сигарет, после протянул её незнакомцу. — Куришь? Мальчишка, которому на вид было двадцать два года, без слов медленно принял пачку, его тонкие пальцы, повертели её, изучая помятый уголок и дорогой, но не кричащий бренд. Достал одну сигарету, ловко закурил от своей зажигалки и резко затянулся, будто пытался выжечь дымом всю грязь этого мира. Его пронзительный взгляд скользнул по шее Росинанта, выхватывая из-под ворота пальто бледную полоску старого шрама. — Благодарность за музыку? — музыкант выдохнул струйку дыма углом рта, и она рассеялась в холодном воздухе призрачным серым нимбом. — Похоже, тебе врач нужнее, чем мне твои деньги. От тебя смертью прет так, будто ты целовался с трупом в подворотне. После небрежной затяжки парень прищурился от едкого дыма. Пепел стряхнул резким, отточенным движением. — Или это твой парфюм? Eau de Graveyard. Модно. Донкихот замер. Каждое слово, брошенное с той ленивой, язвительной прямотой, било не в бровь, а в глаз. С того момента, как брат вознёсся на вершину преступного мира, а сам он стал его тенью и молчаливым орудием, никто не говорил с ним подобным образом, перед ним пресмыкались, боялись, восхищались. Эта тихая ненависть и боготворящий ужас давно стали частью пейзажа, таким же привычным, как запах пороха и дорогого виски. И вот сейчас, спустя годы, какой-то дерзкий мальчишка с гитарой без тени страха швырнул ему в лицо голую, неприкрытую правду. И от этого… стало легче. На губах дрогнула невольная, тихая улыбка. — Да, — его голос прозвучал тихо, но ясно, без былой хрипоты. — Этот запах въелся мне под кожу и его не смыть. Именно поэтому гуляю здесь по ночам, чтобы не пугать добрых людей своим ужасным парфюмом. Росинант ловко извлёк из пачки ещё одну сигарету, лёгким движением запястья поднёс её к губам и закурил от протянутой музыкантом зажигалки. Глубоко затянулся, выдыхая горький дым, который клубился в прохладном воздухе, смешиваясь с их дыханием. — А вот от тебя, — Росинант внимательно посмотрел на собеседника, взгляд впервые за вечер был не пустым, а живым, изучающим, — несмотря на хмурый взгляд и мрачные татуировки на руках… веет жизнью. Самой что ни на есть настоящей. мальчишка фыркнул, коротко и сухо, но в глазах, цвета холодного пепла, мелькнула искра интереса, их глаза встретились, и парень не отвёл взгляд, а поймал и выдержал – выдержал всю немую, давящую тяжесть взгляда Росинанта, не дрогнув. — Жизнь? — Он усмехнулся, и это звучало почти беззвучно, лишь кривая усмешка тронула губы. — Ты путаешь её с кофеином, никотином и упрямством трупа, которому осталось немного , чтобы вырваться из этой могилы. Резким, отточенным движением музыкант поднялся, взваливая гитару на плечо так, будто это было оружие. Крупные купюры в чехле едва прошелестели, принятые как данность, как нечто незначительное. — Не позорься, нечего тут прятаться от себя, — его слова ощутились как щелчок по носу. — Людей пугают клоуны с фальшивыми улыбками и грустными глазами, а у тебя только второе. Незнакомец уже отворачивался, чтобы раствориться в ночи, из которой появился, но на секунду замер, не оборачиваясь, его профиль резко вырисовывался на фоне тусклого света фонаря. — И смени парфюм или смирись с ним. — Пауза повисла в воздухе, холодная и окончательная. — Третьего не дано. И прежде, чем Росинант успел что-либо понять или ответить, незнакомец сделал шаг вперёд, почти растворившись в темноте. Мужчина сделал последнюю затяжку и горький дым заполнил лёгкие, пытаясь вытеснить ощущение… чего-то нового. — Как тебя зовут? — голос прозвучал тише ожидаемого, почти шёпотом, но в ночной тишине он прозвучал громко и чётко. Парень остановился. Замер. Спина его, напряжённая под грузом гитары, выдавала нерешительность. Пауза затянулась, стала осязаемой, будто он на незримых весах взвешивал риск и интерес. — Ло. Трафальгар Ло. — наконец отрубил он, бросая имя через плечо, словно оброненную монету, которую не жалко. — А тебя? Росинант почти физически ощутил, как сгущается воздух вокруг них, наполняясь невысказанным. Фамилия… она висела на мне тяжелее любых цепей. — Росинант, — имя прозвучало как признание. — Просто Росинант. Само собой без фамилии, которая нависла над этим городом, над всей этой прекрасной, разлагающейся изнутри страной, как ядовитая грозовая туча. Имя, под которым брат плёл свои бесконечные, удушающие криминальные сети. Коразон вернулся глубокой ночью. Толкнув тяжелую дверь и шагнув вперед, его встретила непривычная давящая тишина, которую нарушал нервный ритм, отбиваемый пальцами. Через панорамные витражные окна просачивался лунный свет, освещая часть лица Дофламинго, подчеркивая его тревожное состояние и следы бессонницы. — Я переживал за тебя, — хрипло, почти шёпотом произнес Донкихот. Он изящно взял стеклянный стакан и за один глоток залил в себя янтарную жидкость, напоминающую виски, — думал, ты из-за своей неуклюжести снова влип в какое-то дерьмо, либо тебя где-то застрелили и закопали. Росинант сел за один стол с братом, им не так часто удавалось оставаться наедине и общаться, как это делают в нормальных семьях. — Прости, Доффи, — безусловно вины он не испытывал, но при этом понимал– если Дофламинго лишится младшего брата, то больше некому будет сдерживать его безумье. — Я просто накурился и потерялся. Послышался короткий смешок, разряжающий обстановку, а Росинант мог только порадоваться тому, что он умел убедительно лгать. — Выпей со мной, — не дождавшись ответа, он разлил виски по стаканам и подвинул к брату. Бессмысленно отказываться. Виски был чуть горьковат, а ощущение легкого покалывания на языке и согревающий вкус, разливающийся по телу, опьянял плоть, но разум словно оставался чист. — Роси, никто не идеален, особенно я. Знаю, что иногда делаю тебе больно и замечаю, насколько сильно в эти моменты ты ненавидишь меня…— Коразон удивился, видимо виски развязал язык. Небесный Якша продолжил говорить то, что ни один человек во всем мире, кроме Коразона, не слышал из его уст. — Прости, безумно боюсь потерять, блядь, да я не смогу жить без тебя, надеюсь, ты не злишься и понимаешь, что все я делаю ради нас, ради тебя. Росинант не знает, что ответить, он может простить брата за все, но со злостью, копящуюся внутри него не первый год, сделать ничего не может, только подавить, но от этого становится только хуже. Может, в этот раз все действительно изменится? Вместо ответа последовала лучезарная, полная надежды улыбка, а в знак примирения горячая рука с порезами легла на горячую руку брата, унизанную перстнями-печатками.