лягушата: сахарные коты, динозавры и звёзды

это был всего-навсего пруд с утками позади фермы. он был не очень большой.

лэтти хэмпсток говорила, что это океан, но я знал, так не бывает. она говорила, что они приплыли сюда по океану со своей родины, из древнего края.

— нил гейман, океан в конце дороги.

      минхо семнадцать, у него сахарный диабет и он хочет умереть. солнце палит макушку. ужасно жарко. душаще. в ушах тоненько свистит разгорячённый воздух. минхо жмурится, приложив холодную, — удивительно, — ладонь ко лбу, стирая блестящий пот. волосы надулись серым грозовым облаком, взмокли и топорщатся. как рога у чёрта. ужасно жаркий день. ужасно жаркий июнь. ужасно жаркое всё. сегодня тринадцатое июня, а значит, что минхо уже вторую неделю умирает на этих детских качелях. от детства тут осталось только название и несовершеннолетие минхо… площадка не детская и не взрослая. она принадлежит ему — минхо её единственный посетитель, а значит, что и обладатель. он подозревает, что за все семнадцать лет своей жизни видел тут детей лишь раза два. первый — когда все родственники приехали на его десятилетие, включая какую-то девочку лет шести, которую мама как-то ласково называла (она была жутко шумной, плаксивой и была единственной, кто ел торт), второй — когда у женщины с первого этажа умерла мама, и все приехали на поминки, прихватив с собой абсолютно не смыслящих в смерти детей. минхо тогда было около тринадцати и его угостили конфетами. может и правда стоило их сожрать и умереть. смотреть на дом было тошно. огромный сплошной квадрат с двумя арками и внутренним двориком. здание явно старое, печальное: бледно-жёлтое, кое-где с оранжевыми выцветавшими вставками. окна истёрты, завешаны безвкусными занавесками. домофон регулярно ломается. иногда по ночам под окнами кричит молодёжь. пусть остаётся таким. пусть остаётся только тут: блёклое, пустое и абсолютно беспросветное место — минхо тут не нравилось. не нравилось с самого рождения. а он тут, к слову, с самого рождения. этот дом слишком многое в себе хранит. здесь минхо впервые заговорил, заходил, зачитал, засчитал. впервые чуть не умер из-за слишком низкого сахара. именно тут произошло слишком много личного: именно сюда минхо притащил двух котов, тут он впервые ошпарил собственные волосы осветляющим порошком… думал, что облысеет после этого. слишком много плакал от осознания того, что ему противопоказаны татуировки, и поэтому он ни коем образом не сможет впечатать в себя образы своих питомцев. учился не биться обо все углы, ведь раны заживают слишком долго. хотелось то ли себя снести, то ли этот дом. минхо уже не понимает. очки тяжёлым грузом скатились на переносицу. круглые, дурацкие — минхо поправляет их обратно, тяжело выдохнув. он насквозь взмочен. ему нужно что-нибудь холодное. желательно тридцатиградусный мороз. такой, чтобы щёки сожгло, руки покраснели и воздух спёрло, а пот исчез. он закрывает уши руками. в них всё ещё противно гудит горячий воздух. минхо семнадцать, у него два кота, нет друзей и он абсолютно один в этой абсолютной дыре. у него есть собственная комната в девяносто седьмой квартире на седьмом этаже, у него есть скрипучая, не совсем детская площадка, переводные татуировки из жвачек, жесткотканевые рубашки разных цветов, коробок спичек, сигареты на самый-самый чёрный день, — он знает, что никогда не захочет курить, но вдруг, — коллекция книг, очки с круглыми линзами и аппарат для измерения сахара в крови. и, возможно, ему принадлежит одна из бесконечности звёзд на небе, но он ещё об этом не знает. воздух и перепонки разрезало протяжное, звонкое «ква», а потом шумный лай и поднявшийся запах пыли. на дороге лежал лягушонок. на раскалённом асфальте проезжей части лежал лягушонок. минхо, кажется, никогда не видел прежде лягушат: сначала он подумал, что это ребёнок, но дети не квакают. или он видел слишком мало детей, чтобы узнать о том, что дети тоже квакают. минхо качнулся, поднялся с качели и побрёл, шаркая кроссовками. яркое пятно ёрзало, пыхтело, звенело и квакало, образовываясь в мальчика. под ногами мелькнула белая, лохматая полоска. ею была до ужаса маленькая собака — за ней тянулся ярко-красный поводок, и почему-то минхо решил, что ему нужно схватиться. — ты в порядке? — очки опять съехали, минхо опять их поправил. по спине неожиданно пробежал холодок — и сразу стало так хорошо. минхо чуть наклонился вперёд, и очки съехали вновь. поправлять их не было смысла, купить бы другие, да эти ещё не разбились. — я не видел тебя раньше. во-первых, минхо не только его впервые видел, он и лягушачьих мальчиков впервые видел. во-вторых: по взгляду лягушачьего мальчика было видно, что минхо он тоже видит впервые. мальчик выглядел удивительно и удивлённо. глазки-пуговки испуганно и уж очень настойчиво смотрели на минхо остекленевшим взглядом. минхо начал изучать — взгляд зацепился за щёки, родинку на левой, грязного цвета волосы — что-то между коричневым и синим. скользнул дальше и вцепился в цветастую футболку в пыли, пластыри у локтя, совершенно не закрывавшие краснючий порез, пластыри на пальцах, работающие как отвлечение — под ними царапин точно не было. на куске джинсовых шорт цвели акриловые цветы и не вымытая кровь. — это моя собака. — он пискнул, протянув дрожащую руку. — отдай. минхо хмыкнул, сжав поводок и поправив лямку портфеля на плече. — я провожу тебя. небо съело белое облако, обойдя солнце. собака что-то мыкнула, потянула на себя, и минхо шикнул на неё, не разжимая кулака. что им двигало? солнечный удар? одиночество? он не знает. — я до озера. — лягушонок поднялся, отряхнувшись, — бесполезно, — и взьерошив волосы. с лохматой головы полетели искры застрявших там звёзд. он шмыгнул носом, утёр его рукой, помолчал. шаркнул ногой и, собравшись с мыслями, наконец-то продолжил: — я обычно по-другому ходил. там холмик, а за холмиком продуктовый и киоск, чуть дальше автобусная остановка, а если скатиться кубарем в овраг за ней, то попадёшь на озеро. ты вроде местный? выглядишь как местный. похож на тех бабушек, что похожи на осенние пожухлые листья, что похожи на что-то очень древнее… ну, раз местный, то тогда ты знаешь, где тут озеро. или не знаешь? я ведь ни разу не видел тебя там. оно так близко к твоему дому, а ты о нём не знаешь? ты не можешь не знать, верно? или ты никогда не выходишь из дома? вот знаешь, я никогда больше двух часов дома просидеть не могу… оказалось, лягушата питаются человеческими мозгами. голова минхо лопается — из-за палящего солнца и бесконечного кваканья где-то впереди. собака волочилась сзади, от скуки нюхая каждую травинку. сносить минхо с ног ей не хотелось: от него воняло болезненностью, инвалидов мучать жалко. всё вокруг менялось: дряхлость расцвела яркой зеленью. минхо вдохнул воздух поглубже, поднял взгляд в небо: чисто голубое, с рябью мелких облачков вдали. пахло высохшей росой, дикими цветами и практически домашними собаками. глаза искрились от красок. много-много приятно зелёного, капелька жёлтого, лазурный. и яркое лягушачье пятно посередине. — ты вообще меня слушаешь? серьёзные глаза впились в стекляшки напротив. минхо выдохнул, приоткрыл рот и запрокинул голову назад. — слушаю. — о чём я говорил? — сначала ты рассказывал об озере, потом неожиданно начал про рыб, которых в озере не водится, потом про крокодилов, которые тебя в детстве чуть не обглодали, потом про динозавра. — минхо помолчал. лягушонок ждал, надеясь до последнего. — я не запомнил имя вида. — а я твоего. минхо поднял голову и моргнул. — что, прости? — как тебя зовут? — минхо, — секрет сорвался с губ неосознанно, улетел маленькой птичкой. — минхо. — хо? — переспросил лягушонок. и вдруг его осенило. хо торопливо проморгался, нежно-пренежно улыбнулся и сощурился. всё-таки солнце по голове ударило. — хо. а тебя? — джи, — он протянул руку. хо доверчиво протянул в ответ, как вдруг джи перехватил ленту поводка и довольно ухмынулся. — а теперь пошли. я познакомлю тебя с остальными.