лягушата: сахарные коты, динозавры и звёзды

      озеро было обыкновенным. хо вытянул шею, выглянул из-за густых зарослей. джи повёл его через кусты — сказал, что другого пути нет, ведь это место секретное и о нём не должны знать остальные, поэтому этот вход — единственный. хо хотел спросить, что тогда делает тут он, инородный, чужой, просто помогший джи с собакой, но не решился. озеро сверкало в полуденном солнце. кромка дрожала блёстками света, ярилин круг блином отражался в воде. движение волнам задавали лишь фигуры, плескавшие воду от себя. хо не смог разглядеть ни лиц, ни брызгов в воздухе, ни дальний берег. очки поправлять обратно на нос не хотелось. джи практически покатился по склону вниз, собирая кроссовками всю пыль и грязь. он протяжно квакнул, и с берега послышался радостный визг — джи слился в клубок тел с кем-то другим. пляж был живым — тут и там сквозь песок и светлые камушки торчали зелёные ворсинки травы, в воде рос камыш, ближе к берегу путалась прочая мурава и водоросли. по песку с гулким воем катались собаки и лягушата. ужасно шумно, вдруг подумалось. гудела жара, квакали лягушата, лязгала вода, гавкали собаки. хо сощурился. он чувствовал себя наблюдателем, кем-то чужим. слепым и глупым — и тут же самым важным. ему было подвластно что-то такое хрупкое и до дикого нежное, что хо перестал дышать, смотря на это «что-то». ничего не могло успокоиться: цветные пятна плясали, кувыркались, гремели разными звуками и поднимали пыль. один хо застыл. а потом он скатился с горки с истошным воем, ударившись лицом о ветки. щенок резко кинулся вниз по обрыву, вырвав поводок из рук. и вдруг стало тихо. хо не мог видеть — в глаза залетела грязь. или разбитые очки. хо не мог знать, он мог только чувствовать — чувствовать, как покалывают грязные ссадины, как болят глазницы, как на него смотрят. больше всего чувствовалось, как подкатывают к глазам рефлекторные слёзы. ему нельзя раниться, ведь ссадины остаются на месяца. нельзя ранить глаза, становиться ещё большей калекой. нельзя плакать. от этого сахар повышается. — это кто? — это хо! джи кинулся к нему, запинаясь и громко втягивая воздух носом от нахлынувшей тревоги. кое-как приподнял голову, отряхнул щёку и уместил на своё колено. хо почувстовал его дыхание на второй стороне лица. собственные вдохи отдавались тяжёлыми стуками сердца по всему телу. хо сдался — пискнул о боли в глазах, сжался в комок и задрожал. плакать не стал. стало стыдно, щёки загорелись прилившей кровью. он подглядывал. а потом опозорился. ещё зареветь не хватало. — несите воду! — и пластыри! — дурень, сначала раны промывают, а потом уже пластыри клеют! — а у меня пластыри волшебные… вокруг всё зашумело. джи всё так же бойко и взволнованно дышал ему на щёку. очки стянули, по содранным коленям проехалась спиртовая салфетка. защипало. чьи-то ласковые, маленькие ладони гладили руки мокрой тряпкой, стирая выступавшие кровяные капли и сгоняя соринки. а потом в руку сунули сухую салфетку, сжали и хо неожиданно посадили. — так, слушай: я лью воду, ты протираешь глаза. понял? как перестанет колоть, так визжи. тут маленькая бутылка. — хо всхлипнул и заторможенно кивнул головой. глаза саднило невыносимо. — точно понял? следи, чтобы я под веки тебе не налил. было больно. джи не смог сдержаться: пару раз невесомо приложился губами к влажным щекам хо, тут же бубня что-то про извинения. кажется, лицо стало гореть не стыдом, а сочувствием, что сходило с губ. успокоилось всё лишь только когда хо прозрел: разлепил веки, пару раз проморгался и шмыгнул носом. лягушат было много. хо не мог пересчитать — мог лишь беспомощно смотреть им в глаза, вжимая голову в плечи. они его изучали. они молчали ртами, но слишком шумно смотрели глазами. лягушатам сложно быть тихими. хо стряхнул пылинки со своих волос, погладил влажные щёки и примял воротник оранжевой рубашки. погладил себя по руке, нащупал датчик для измерения сахара на правом предплечье — давняя привычка. успокаивает. — хо. — звучно представился он, поджав губу. — чан. ему протянули руку. хо крепко ухватился и его подняли, он стал отряхивать штаны, а потом уже начал изучать в ответ: схватился воспалёнными глазами за сожжённые белые волосы, за широкий нос, напряженные розовые губы, фриковатую полумокрую футболку и красные шорты. вот оно: чудо, спасшее осколки его корявого зрения. — будешь? — мальчик в длинной, розовой юбке тянул упаковку мармеладных червяков. хо вытянул одного. улыбнулся. быстро зажевал. — ещё у нас есть шоколадное печенье и желе. — моё желе, — подчеркнул джи, нахмурившись, как вдруг покраснел в стыде. — но мне не жалко, если хо хочет. — я не хочу. — соврал. — я бы воды выпил. чан, немного сдержанно для добродушия, сказал хо бросить рюкзак в кучу и сесть. темноволосый щуплый парень печально вздохнул с пледа, отодвигаясь на край. его ненарушаемая идиллия отдыха покачнулась, он согнулся над взлохмаченной чёрно-белой собакой и что-то муркнул ей, вытянув губы. «розовая юбка» откликалась на фел. хо позволил ему надеть свои очки, но они практически сразу скатились по веснушкам вниз, свалившись в крошечные ладони. фел был как куклы — как те, что фарфоровые, с длинными ресницами и очерченными губами. сиплый голос казался сломанным в груди динамиком. единственное отличие фела от куклы заключалось в том, что болтал он обо всём-всём-всём, а кнопки отключения питания не было. ожившая куколка. чёрноволосая девчонка отдала хо бутылку воды. назвалась ханой. фел проболтался, что чан — её брат. лягушата возвращались в своё обычное состояние полуденной разморённости. хозяина пледа звали джинни. хо вытянул шею, разглядывая его лицо, и нашёл там резкий, тёмный взгляд и родинку-царапинку под глазом. они оба отвернулись. фел примостился под боком, перебирая браслеты на руках и бормоча про джинни, про джи, про то, как они все вместе напугались… чан ушёл к мели, ханна хвостиком убежала за ним. хо разглядел в озере одно чёрное кудрявое пятно головы и второе, тоже чёрное, но мокрое. джи куда-то сбежал. на рюкзаках ютился мальчишка, подмяв под себя белого щенка и шепелявя что-то собачье. хо вздохнул и потянулся к карманам шорт, и из них посыпалось чудо: жвачки. хо не совсем любил те, что продавались прямоугольными пачками у любой кассы в магазине. их покупали взрослые, чтобы заедать сигаретный запах или вкус кофеина. хо не курит и не особо любит кофе, жвачками хо просто питается. для питания отлично подходят те, что продают маленьким детям в киосках тут и там за сущие копейки. он разворачивает фантик, кладёт твёрдый кубик в челюсть и слышит хруст, чувствуя, как сладость течёт практически безвкусными красителями на язык. жвачка — просто крашенная елейная резина. единственная сладость, которую он может есть без страха загнуться без лекарства. — дай посмотрю, — фел выуживает фантик из рук хо и тут же восторженно пищит. вместе с бездушным брикетиком резины в бумажку была завернута переводная чёрная татуировка змеи. когда было совсем голодно, хо не замечал их, и выкидывал упаковку вместе с практически бесплатным волшебством, но крошечная коллекция того, что не улетело в мусор, хранилась в портфеле, скрепленная крошечной зелёной скрепкой. — тебе дать? — хо тянется к собачке на портфеле, открывает пасть тканевому дракону и достаёт заветное чудо, отдавая фелу. тот визжит: скрепка прячется между зубов, а бумажки с чёрными рисунками начинают мелькать перед глазами ожившими цветами, собаками и звёздами. — джинни, джинни, — фел шипит, хватая джинни за тонкую руку. — тебе надо, посмотри. попроси у хо. она для тебя, джинни. он подарит, только попроси. на полупрозрачной бумажке просвечивал уже выцветавший рисунок мелких цветочков на тонкой веточке: не то сакура, не то сирень. ресницы джинни дрожат, пухлые губы чуть приоткрыты, глаза сверкают восторгом, а тонкие ладони сжаты в кулаки. молчит. фел тычется в его острое плечо лбом, настолько отчаянный и воодушевлённый, что хо сдаётся первым, выдавив жалкое «можно». а потом «точнее, дарю». — он не плохой, он просто стесняется, — лопочет фел со смертельно яркой улыбкой. — спасибо! и убегает. а потом прибегает обратно, когда на щеке джинни уже прилеплена смоченная бумажка, а за ними мчатся брат-сестра и ещё две чёрные головы. вероятнее всего, хо мог унести свою маленькие драгоценности в могилу, создать себе маленькую гробницу, чтобы хранить воспоминания о своём труде, о всех съеденных жвачках даже после того, как его организм его убьёт, но коллекцию буквально разворовали: хо только и говорил, что «можно, забирай», а потом и сам попросил наклеить себе змею на запястье. ту, что достал из сегодняшнего обеда. наклеек не хватало — на куски стали разлетаться новые кубики жвачек, откуда ни возьмись появился джи с криками о чем-то своём, но его слушать не стали, запихав жвачек полный рот, ведь девать их было некуда. джи беспомощно крутил руками, пытаясь что-то объяснить и пережевать резиновый ком, чтобы он перестал липнуть к зубам, отдаваясь болью в дёснах. сколько нужно съесть жвачек, чтобы этот ком был как одна хлебная единица? там и тут были наклеены белые смоченные бумажки. кто-то свои уже оторвал, оставляя лишь чёрные рисунки на коже. джинни обклеил свои предплечья цветами, на лбу фела сверкали звёзды. ханна забрала черепок и солнечные очки, оставив их на своих запястьях. чан выхватил крошечную, прелестную лисичку, схватил «мокрую голову» и налепил ему рисунок на ключицу. жертва лишь пискнула со смущённой улыбкой. джи подполз поближе к хо, поскреб пальцем по его щеке, икнул и улыбнулся. — ты проглотил все жвачки? — хо заморгал глазами. — надеюсь, что твой желудок будет в порядке. — да я и не такое съедал! вот знаешь, пару дюжин жвачек во рту лучше, чем наглотаться воды и глины, или лучше, чем подгоревшая каша, которую надо съесть, ведь иначе мама расстроится… и это вкусно, но я всё ещё думаю, что вы дали мне съесть слишком много, — он вновь икнул, вжавшись влажным лбом в оранжевую рубашку. — я больше не проглочу. поэтому забери, оно завтра испортится. в руку хо упало яблочное желе в прозрачной пластиковой упаковке.