Лес самоубийц

      Ходила быличка о деревеньке, что близ леса стояла, о том, что зимою люд простой там гибнет. Выйдет ночью кто в метель да сгинет. Поутру соберутся искать, да не найдут, да коль найдут…       Жил в лесе, в том, Карачун. Всю зиму не давал покою, стучал в окна ночами, губил скот да реку так замораживал, что ни один рыбак прорубь ни одним топором не вырубит. А ежели кто ночью в лесу останется, несдобровать ему. Коль местные выйдут утром искать пропащего, зайдут так в лесок, поглубже, так выйдут на поляну. Будет посередь поляны пень стоять, да недолго — моргнёт кто — тут же ель пушистая, высокая, стройная. Да висят на ней внутренности человека того, да голова под елью. А из глубины леса вой стаи волков заслышится.       Да так у местных и повелось: не выходить во двор ночью. И все блюли сие правило негласное сотни лет…       Матушка избу топила, да вот только холод всё так же кости ломил. Всё равно приходилось в полушубок кутаться, да онучи потеплее заматывать. Минхо сидел пред окном да глядел, орехи всё щёлкал. До одури тоскливо дома было, скучно да заняться нечем. Слонялся Хо по дому, смотрел, как матушка стряпала, тятя вырезал из древка свирели. По сердцу были ему забавы зимние. Хотелось Минхо во дворе с девками да мальчишками резвиться, на санях кататься. Да только вот не пускали во двор никого.       — Маменька, тоскливо мне дома, — спросил Минхо однажды. — Позволь мне за сучьями сухими до лесу сходить! Покамест светло, да Ярило царствует. Авось и вам подсоблю.       — Ишь, ты, дурак окаянный! Тобе шо велено? Нельзя на улицу выходить — Карачун хватит! — отец ударил кулаком по столу. — Чегой-то тебе неймется всё! Скушно мне, скушно. А, ну, поди сюды… свирели будем вместе вырезать, да весной на ярмарке продадим! Авось хошь, чтоб толк был от тебя.       — Что, вы! Тятя! Изволь просить мне выйти! — Минхо припал к ногам отца, целуя перста его.       — Пущай мальчонка идёт. Покамест свет есть, так пускай хвороста нанесёт, да полезно будет нам. Семнадцать лет отроду — гулять охота. Пущай идёт, пущай. Верёвку дай ему покрепче да свирель позвонче. Да сбережёт Велес его.       Повесила матушка Минхо на шею оберег деревянный, вручила варежки тёплые, да шапку пониже натянула, шарфом нос укутала и в чело поцеловала. Глаза Хо горели: редко пускали в лес зимний его.       — Доколь Ярило будет в небе, гуляй, да ежели двинется за небосклон, так беги домой! Знаешь ты, что ночами… бродит, так нече злить его.       — Благодарю, вас маменька! — расцеловал Минхо женские руки, укрылся шубой, да убежал в лес.       Лес окутан был белой пеленой, сугробы были по пояс. Минхо ступал, вертел главой, смотрел на еловые лапы, усыпанные снегом. Ветр не бушевал. Хо шёл вглубь леса, поражаясь красе Велесовых владений. Минхо рвал ветви сухие да заговоры нашёптывал. Коль набрал он связку, шёл дале в лес, любовался пухлыми снегирями, сидевшими на ветвях голых древ. Не боялись птицы его, лишь смотрели чернявыми глазками. Побрёл Хо за взлетевшим снегирём. Дошёл он до кустов рябины. На ней ещё висели замёрзшие ягоды яркие, сочные. Минхо снял варежку и ел. Рябина не горчила — сладкой была, чуть вязала язык. Была она вкусной, что из глаз брызнули слёзы. Минхо ступал вокруг древа, рвал грозди и прятал в карманы для тяти и матушки.       Да не заметил Хо, что темень стала опускаться на Явь. Начиналась метель. Минхо спохватился только сейчас. Стал кликать: «Ау-у… ау-у-у». В ответ ему взвывал ветер. Следы уж замело. Заблудился Хо, но идти не прекращал. На том конце леса другая деревня была, авось доберётся до неё.       Метель не унималась, вьюга завывала. Ветер бил по лицу. Ноги в валенках мёрзли, шуба не грела, шапка сползла набекрень. Зуб не попадал на зуб. Минхо полз по сугробам, десницей прижимал к себе связку веток сухих. Холод сковывал кости. Идти было тяжело. Хо не устоял и упал в снег. Минхо еле мог пошевелиться. Он свернулся в клубок и пытался ровно дышать, вслушиваясь в завывания вьюги. Хо заносило снегом. Но он лежал. Ветер утихал. Снег теперь медленно падал на земь. Наступила тишь. Да только тут же послышался вой. Не то человечий, не то вьюги. Шагов слышно не было. Обуял Минхо страх, что Карачун его сейчас хватит, вскочил на ноги он да так и замер, на коленях стоя. Стоял пред ним добрый молодец. Очи синие, ланиты красные, власы белые-белые, аки снег. Кожа прозрачная, бледная — молочная мгла. А взор, что лёд, стеклянный.       — Сам Мраз явился… — шёпотом, неслышно Минхо проговорил.       — Недолго тебе страдать осталось, не дам я ни одной твари страдать в сием лесу.       Босой, шагнул он к Минхо, влача шубку длинную за собою. Взмахнул десницей, окутал Хо снегом, вопрошая:       — Тепло ль тебе, добрый молодец. Тепло ль тебе, красный?       — Тепло, тепло, — кивал Хо, надеясь, что Карачун помилует его.       Обошёл вкруг, шуйцу поднял, ветер лютый подул. И продолжал он вопрошать:       — Тепло ль тебе, молодец. Тепло ль тебе, красный?       — Тепло, батюшка, тепло… — Минхо кивал и трясся от холода.       Обернулся передом вновь, мразом Хо сковал и вопрошал:       — Тепло ль тебе, добр мил молодец?       — Тепло, Владыка Зимы, тепло…       И улыбнулся слабо, да коснулся синими пальцами чела горячего, отпрыгнул да взвыл, аки волк степной… Минхо и не нуждался в помощи Хёнджина.       — Помилуй, Карачун… велики силы твои… — Хо кланялся и дрожал.       — Какой я Карачун тебе? Сгинул сотню лет назад уж. На смену ему я ступил, Хёнджин. А ты что ночью по лесу бродишь! Неужто легенд не чтишь? — сощурил очи синие да власы белоснежные откинул взад. — Ступай к Ягине, она поможет. Отогреет, отпоит да путь-дорогу к дому укажет.       — К Яге?! Старухе злой, что мор на скот летами нагоняет?!       — Чтишь-таки легенды, молодец. Ну-с, вставай, отведу тебя я к ней, — Хо захотел схватиться за руку Хёнджина, дабы на ноги подняться. — А ну! Не трожь меня! Обжигает тепло твоё меня. Кровь горячая течёт в жилах твоих. Ты богатырский сын небось?       — Да вовсе нет. Купечий сын я.       Хёнджин молчал, одев Минхо в шубу свою. Хо тут же отмер, тепло тело окутало. К конечностям кровь прилила, очи жизнью наполнились. Джин ступал тихо, почти незаметно, что сама мышь полевая. Да так величественно, будь то кошка дикая. Тишина стояла, ни снежинка не могла коснуться лика Хёнджина.       — Пошто ты в лес дремучий ночью сунулся? Знаешь ж, что нет места люду здесь без защиты.       Глас его аки бархат обвлачил, заколдовал Хо. Смотрел он заворожено, да взора не сводил с него.       — Молчать удумал? — тонами злыми вопросил Хёнджин.       — Н-нет! Ни в коем случае! — очухался. — Оберёг мне маменька дала, да вот и вас я встретил!       — Поди Велесов оберег-то мать тебе дала? — да сунул он ледяную рученьку под шубку, вынул деревяшку на верёвке, всмотревшись. — Перунов оберег! — откинул мерзко Джин его, да сморщился. — Пущай Велесов то, иль Карачунов был, так смог ещё б понять я то. Да ныне обидел ты меня.       И сдёрнув оберег, престал Хёнджин бояться жара тела чужого. Задрожал Минхо да понял, что смерть его пришла. Сам Мраз отныне затаил на него обиду. Боги не бывают милостивы к люду, что не чтит их.       — Готов п-принять гнев ваш… — Хо главу склонил, что шапка упала в снег.       — Пошто матерь дала тебе Перунов оберег? Неужто ль его лишь чтите да ему дань заслуженную отдаёте?       — Нет, Мраз Великий, чтим мы всех богов! Д-да… считает матушка моя, что Перунов оберег поможет в стужу зимнюю, а Карачунов — в летний зной.       Рассмеялся Хёнджин, да мотнул главой так, что с влас посыпал снег.       — Злит твоя матерь богов. Пошто так делать? Не в ладах боги ныне да на люд человечий обозлились, что неравны их подношения. Полюбил люд Перуна нынче, боятся всех богов да некоторым дань отдают, лишь бы гнева божьего не навлечь!       Минхо жевал ланиты изнутри, стыдливо очи опустил да дышал хладным воздухом. Ощутил он, что перста прозрачные коснулись загривка его; дрожь овладела телом. Хо зажмурился, готовясь смерть свою принять.       — Носи отныне сей оберег, зимой не бойся теперича гулять по лесу. Знаю я тебя уж, да не вздумай носить другие обереги. Коль наденешь чужой с визитом ко мне, сгинешь тут же. Не трогаю я люд, умертвить душу я помогаю тем, кому не выжить, избавляю их я от страданий, — Хёнджин повеселел. — Да и тебе хотел я помочь, да вот… — очами прохладными прожёг он грудь чужую, — помешал ты мне. Спасти тебя придётся.       — Во век я буду должен вам! — Хо выпрямился и схватил Хёнджина за длани белые, а на груди блеснул стеклянная фигура столпа. — Жизнью вам своей обязан!       — Не разбрасывался бы ты такими речами, добрый молодец. Как величают-то тебя?       — Минхо… просто Хо. Называйте, как угодно!       Хёнджин стряхнул с себя руки чужие, уходя дальше в лес. Минхо поспешил за ним.       Долго ли, коротко ли ступали добрые молодцы по лесу, укутанному снегом, вышли они на полянку к Избушке на курьих ножках.       — Ну-ка! Избушка, повернись к лесу задом — ко мне передом!       Повернулась Избушка, присела да дверь отворила. Выглянула из проёма старуха скрюченная, с клюкой в руке. Минхо спрятался за спиной Хёнджина, кутаясь в тёплую шубку.       — Ай, какие красавцы-голубчики забрели ко мне, — заскрипела жутким голосом баба Яга да скрылась в избушке, впуская гостей.       — М-мне страшно… а если она съест нас? — ухватил Хо Хёнджина за рубаху льняную.       — Нас? Меня? — рассмеялся звонко он. — Не причинит Ягиня вреда тебе, раз с моим оберегом на груди ты.       Ступили на порог дома чужого, повеяло теплом, да в нос ударили запахи засушенных трав. Минхо поморщился, держась за рукав Хёнджина.       — Проходите, гости дорогие. Чавой-то вы в моей избушке позабыли? — красна девица уже престала пред ними, чернильная коса, молочные груди и спелые бедра. — Живчика, небось, опять привёл? — карими очами стрельнула в Минхо. — И долго ты спасать их будешь? Уж зачастил ты в гости ко мне, Карачун.       — Не Карачун я, — очи ледяные закатил, стянул с Хо шубёнку свою да кинул её на лавку. — Дай ему одёжку сменную, да отпои наваром каким, накорми да обогрей. Пойду я баньку натоплю, косточки пропарим, — и тут же Хёнджин исчез.       — Ну-с, резв, аки волк! А молод как! — рассмеялась Ягиня. — Сымай одёжку да в корзину клади. Ну! Чегось, что сова напуганная стоишь, глазюки выпучил? Не съем я тебя, больно ты нужен, — Минхо медленно повиновался. — Сымай-сымай, не боись. Как зовут-то тебя?       — М-минхо… просто Хо…       — Добро, Хо, добро.       Не мог понять Минхо, что за чудеса творятся. Сидел в самой Избушке на курьих ножках, пил отвар на травах, уплетал ватрушки и закусывал вареньем. И всё это кушанье сама баба Яга стряпала. Да какая баба, ежели выглядела аки девица в самых прекрасных летах. Сам Карачун… Мраз… Хёнджин натопил баньку и ждал Хо, тихо шепчась с Ягиней.       — Да, хорош твой живчик новый, хорош. Оставь себе, не нужон он в деревне своей, али мне отдай!       — Нече люду простому с нами знаться.       — Ох, Мраз, вижу я всё, что ждёт его. Всё равно судьба его погибнуть от рук твоих. Недолго проживёт он, оставь себе, подари мальчишке радости.       — Сгинь, Ягиня! Больно нужны твои советы мне!       — Как знаешь, Мраз, как знаешь, но помянешь ты ещё слова мои!       Ушла Ягиня из избушки.       — Ну что? Доволен? Сыт? — престал Хёнджин пред Минхо и сверкнул очами синими.       — Благодарю, Мраз, за доброту вашу, за щедрость!       — Нет Мраза больше. Я Хёнжин. Ступай в баню.       — Так после полночи черти парятся, — шепнул Минхо, боясь призвать нечисть.       — А я, по-твоему, кто? — расхохотался Хёнджин, что чуть не покатился.       Бело личико залилось румянцем, да понурил голову Минхо, ступая в баню.       Да Хёнджина вот терзали сомненья после слов Ягини. И стоило же может оставить паренька себе, коль осталось ему недолго? До хаты его не мог Хёнджин перестать думать да, и не слушал он совсем Минхо. Неужто от оберега Карачунова вернётся Минхо в руки ему? Али судьба его такая предначертана?       — Благодарю тебя, Хёнджин. Во век тепереча буду служить тебе!       — Служи другим Богам, а обо мне забудь.       — Не смогу! До конца жизни буду благодарен вам за доброту вашу, за щедрость!       — При себе носи мой оберег, да матери с отцом не показывай. Так службу мне и сослужишь, коль хочешь.       Откланялся Минхо да убег домой. А Хёнджин так и остался в сомнениях. По сердцу пришёлся ему Минхо, да вот только негоже было его оставлять себе. Коли должны они встретиться, так встретятся, дождётся Хёнджин терпеливо.       Ступал Хёнджин по лесу, летели за ним птицы, пред ним взвывала метель. Коснулся дланью медведицы старой. Закрыла очки усталые да испустила дух. Был он одинок уж седьмой год. Ходил со зверями, беседовал с Ягиней. Не раз ему она припоминала Ли. Да вот ошиблась Ягиня. Не шёл к нему Минхо, да счастлив был с женой брюхатой и дочерью малолетней.       Принёс в клюве снегирь весточку тревожную. На верёвке оберег Карачунов. Вели звери Хёнджина по лесу, всё громче выла метель, наметала сугробы. Чернела маковка средь бела снега, валялась шапка недалече. Дышало тело, теплилась жизнь ещё в нём. — Пришёл-таки…       Ступил Хёнджин, успокоил метель, отогнал зверей, убрал связь веток сухих. Взмахнул дланью, зашептал:       — Тепло ли тебе…       — Тепло, Х-хёнд-джин, т-тепло… Забер-ри меня с-с собой. Ус-стал я от ж-жиз-зни такой…       Возмужал Минхо, взрослее стал, мудрее. Да всё равно глупости нёс и творил. Минхо цеплялся за шубку тёплую синими пальцами. Тяжело дышал он. Ланиты побледнели, очи потускнели. Готов Хо был дух испустить.       Поднял Хёнджин Минхо, коснулся синих уст, согрел своими. Вдохнул жизнь в Минхо, прижал к себе, не давая сойти с ума от сладости. Облачился он в секунду в белые одёжи, стал хладнее Мраза самого, белее снега стала кожа, а очи синее неба.       — Не сможешь больше ты к семье свой вернуться, коль со мной пойдёшь. Коль решишь вернуться, беды будут ждать семью твою горести до пятого колена. Не будет вам счастливой жизни.       — С тобой пойду, Карачун. С тобой.       — Хёнджин я нынче, не забывай. Зайдём пред тем к Ягине, вам нужно повидаться.       Минхо заулыбался, а у Хёнджина сердце кровью облилось.       И по сей день в тот лес никто не ходит.       А сея легенда — выдумка.