Свержение бога

Я сижу на скамейке пусанской набережной и просто убиваю время, когда чувствую мягкий тычок в плечо. Оборачиваюсь и вынимаю затычки из ушей. Передо мной стоит высокий человек, талия на уровне моих глаз, из-за его головы бьет солнце, так что его внешность остаётся засвеченной и неопознанной. — Чонгук, это же ты? — говорит он, а я не понимаю, знаком ли мне этот голос. Я перемещаюсь так, чтобы свет меня не слепил, когда он называет себя. И одновременно с услышанным узнаю его. Тэхён. Огонь моих чресел, свет моей жизни и прочее бла-бла-бла. Тот самый. Только волосы белые. — Сколько лет прошло? — Его глаза делают движение сверху вниз, замирая на значимых местах моей скромной внешности: лицо, одежда, обувь. Какой вывод он делает? — Восемь, — выдаю я, прокашлявшись. — Пожалуй. Ждешь кого-то? — Нет. То есть жду. Я приехал в Пусан купить гитару. Мне за ней вечером идти. — Зачем ехать так далеко ради гитары? — Тэхён садится рядом, кладя ногу на ногу. — Понимаешь, — я рассматриваю его замшевые туфли совсем неосознанно, в качестве превентивной меры, ибо его глаз пока боюсь, — это старый телекастер, редкая гитара, на такой Джимми Пейдж играл. Я за ней давно уже гонялся. — Так ты музыкантом работаешь? Я улыбаюсь наивности его вопроса. — Музыка — это хобби. Работа у меня другая. Наша группа… — Ну а кем работаешь? Почему мне так не хочется отвечать? Это из-за замшевых туфель или слишком ухоженных длинных пальцев, которыми он играет на своём предплечье. — То там, то сям, — мямлю я. — А сейчас где? — Билеты продаю в Лотте Ворлд. А ты? — спрашиваю, а сам жмусь под грузом оценочных суждений, которые давят сейчас, как никогда. — А я там, — он указывает за мою спину. Там, оплетенный строительной сеткой, стоит ресторан. — Сейчас мы затеяли ребрендинг, — поясняет Тэхён. — Но если ты будешь в Пусане в следующем месяце, то обязательно приходи. — Вряд ли буду, — бормочу я. — Знаешь, если бы не ремонт, я бы сейчас не вышел на набережную и не увидел тебя. Обычно у меня совершенно нет времени. — Ты хозяин или посудомойщик? Тэхён заливается смехом. Даже это у него получатся как-то элегантно. — Я посередине. Ладно, ближе к верхушке. — Какой-нибудь менеджер? — говорю наугад. — Верно. Какой-нибудь. А я похож на посудомойщика? Определенно не похож, Тэхён. У тебя стиль денди, капризные манеры, уверенные интонации, глубокие, как дырки в моей психике, голосовые обертоны и энергетика адского уке. Не могу врать себе и отрицать то сексуальное напряжение, которое чувствую, когда мы близко. Я настолько поглощен этими мыслями, что забываю отвечать, а Тэхён улыбается вскользь так, будто все это отразилось на моём лице. — Слушай, Чонгук, мне нужно привезти из дома документы. Можешь поехать со мной, а по дороге расскажешь о себе немного. А то ведь уедешь за своей гитарой, и больше не увидимся. Мы говорим только пять минут, а я уже в смятении. Почему позвал? Вежливость? Интерес? Интерес какого рода? Чонгук, успокойся нахрен. Это просто придурок из школы. Поболтаете — разойдетесь, перестань дергаться. Я даже не отдаю себе отчет в том, что уже иду за ним к машине, впрочем, ничего удивительного. Его тачка, до неприличия отполированный Genesis g80, ждет хозяина на стоянке ресторана. А я в свои двадцать три беру дополнительные смены, чтоб накопить на гитару. Одно из двух: или машину он взял в кредит, или насо на содержании. Моему воображению представился богемного вида старикан лет пятидесяти, окольцованный шарфом, моложавый, с изящными бровями, любовно сжимающий тэхёнову ягодицу. В салоне я узнаю о себе кое-что новое: смесь кожи, одеколона и табака меня возбуждает. Я ставлю между ног рюкзак, чтобы это было не так заметно. Тэхён поворачивает ключ в зажигании, и мы плавно выкатываемся с парковки, пока я очевидно глазею на его уверенные манипуляции. Наконец он оставляет одну руку на руле, другую на своём джинсовом бедре и отрывисто кивает в мою сторону: — Позвони-ка мне, — и диктует цифры. Я не звоню. Набираю номер и ищу его в мессенджере. Тэхён бросает на меня выжидающий взгляд. — Хочу отправить тебе кое-что, — объясняю. — Мы, наша группа, выступаем 25-го в одном довольно известном андеграундном клубе. Сейчас пришлю флаер. Ну, вернее, фотку, там адрес и всё такое. — Как называется? — Что? — Клуб. — А… «Железяка» — Никогда не слышал. «Потому что это не гей-клуб», — хочу сказать я, но только молча отправляю сообщение, доставку которого знаменует гудение тэхёнова кармана. Стоп, а с чего я взял, что он гей? Ну похож, да. Но поверхностные суждения — это глупость и снобизм. Это, конечно, очень умно, но знаете что? Натуралы так не фонят. Таким, блядь, адским уке с перстнями на шести пальцах из десяти, мимикой куртизанки, сто раз облизанными губами, с жопой этой в тесных джинсах, и блядь… — Можно окно открыть? — Пожалуйста, — он нажимает на кнопку. …И грудью, которая торчит в просветах между пуговицами. И почему ты, Тэхён, так часто проводишь по волосам, ну совсем как прежде? Ну почему гребанной ланью гнёшься к рулю, высматривая что-то за пределами лобового стекла? Я бы взял тебя в машине, если бы ты позволил. Но сначала ты бы мне… — Приехали. — Возвращение в реальность подобно дубине, падающей на голову. — Ну и вид у тебя. Случилось что-то? — Правда? Хрен знает, я в порядке. — Это хорошо, — он подмигивает и выходит из машины, а я следую его примеру. Я волокусь за ним до лифта, задыхаясь как астматик, и наблюдаю, как он лохматит волосы на своём затылке и посылает мне улыбки, бесстыдно упав спиной на стенку лифта, подавшись бёдрами вперед. Когда мы в квартире, Тэхён скрывается в одной из комнат — что-то он хотел забрать из дома — а я, чтобы остыть, рассматриваю жилище. Надо отдать должное Тэхёну, порядок царит идеальный. Но за ним не видно хозяина. Сколько тут живёт человек? Какого они пола, возраста, чем занимаются? Тэхён, или кто-то еще, скрыл эту информацию от нежданного гостя, старого знакомца, извращенного наблюдателя. Минимализм, мать его, оберегает частную жизнь. А запах комнатного освежителя гейский? Нет, тоже нейтральный. Запах горной свежести, который вы не найдете в горах. Меня волнует даже эта мелочь, запах его дома. — Выпьешь? — наконец он показался из комнаты с папкой в руках. — У меня есть Черри-бренди, специально для тебя. Выпить сейчас очень кстати. — Ну раз для меня… Он прошлепал босыми ногами к кухне, а я уселся на барный стул, пока Тэхён доставал ликёр. И опять же — ликёр — разве не женский напиток? Что за вкусы, Тэхён? Или я с ума схожу? — А я выпью кофе, — сказал он, нацедив мне в тару, похожую размером на напёрсток. А для себя достал маааленькую кофейную чашечку. Твою мать. Черри приятно обожгло глотку, но исчезло мгновенно. Я подвинул рюмку к Тэхёну и вопросительно поднял брови. Он подлил. — А ты давно в Пусане? — спрашиваю. — Я тут учился, — говорит Тэхён, а сам раскладывает свои бумаги по стопкам. «Учился без меня», — ревниво щекочет на периферии. — У тебя есть кто-нибудь, — выпаливаю наконец я, приободренный пьяной вишней с бренди. Тэхён отрывает взгляд от бумаг и упирает с любопытством в моё лицо. — А у тебя? — он играет со мной, очень ему весело. А у меня, Тэхён? Хаха, у меня кое-что, о чем я тебе, суке, не скажу. Не ты ли сделал меня таким? Неет, черт, я еще не пьян, просто душа моя, видишь ли, полна тобой. И поэтому никого у меня нет и быть не могло. Я даже ни с кем не трахался по-настоящему. В смысле, близость была без близости и прикосновений, как это ни абсурдно звучит. То есть, прикосновения определенные были… черт. Не нужно тебе знать, где я иногда провожу вечера. Есть такие места в Сеуле, наверняка знаешь, может, бывал? Они предельно анонимны, тебе даже разговаривать не надо. Что такое слова́, если ты никогда не встретишься больше с человеком, с которым сейчас совокуплялся? Существуют особые бордели с особыми услугами. Стена, разделенная перегородками, как кабинки общественного туалета. Та же поэтика и суть. Отправлять нужду. А в стене дыра. Суешь член — тебе отсасывают. Всё до предела обезличено. Бордели могут быть разными. Неизменно одно — образ Тэхёна, рисуемый моим больным воображением в самый сладостный момент. — Так как? — повторяет Тэхён, и, когда я отхожу от своих мыслей, его глаза оказываются в непосредственной близости от моих. — Периодически. Ничего серьёзного, — голос мой прозвучал надтреснуто. — Глупый вопрос, пожалуй. Музыканты монахами не живут, — его глаза бегают от моего левого к моему правому и обратно. Будто ищут чего-то. — Тэхён, как ты меня узнал, — спрашиваю я вдруг. — Через столько лет? — Кое-что всегда остаётся неизменным, — отвечает он, пропуская блядский язык между своими губами. И этот жест для меня как спусковой механизм. Я хватаю его за плечи и тяну к себе. А он, кажется, и не удивлен. Перед тем, как закрыть глаза, я вижу ухмылку на открытых устах. И плевать. Как ненормальный, сходу толкаю язык в его рот и роняю свою рюмку на пол. Плевать. Я просто хочу сейчас чувствовать каждый зуб в его чертовом рту, и за губами, и под языком. Мне рвет крышу его запах и то, как его слюной наполняется мой рот. Он стонет, и я ускоряюсь. Но вдруг чувствую, как со слюной смешивается кровь. А еще через мгновенье нижнюю губу начинает адски печь. Эта сука меня укусила. Только я не отстраняюсь, а с каким-то сладострастным наслаждением вбираю его губы своими и толкаю языком кровавую слюну в его рот. Тэхён ударяет меня в грудь с силой, которую трудно было предвидеть, я чуть не падаю на спину. А он плюёт в меня всей этой жижей. — Если это прелюдия, какой же будет наш секс? — говорю я утираясь. — Ты ёбнутый. Не знаю, что ты там себе навоображал, но я не давал, кажется, повода. Я дышу, как загнанная лошадь. — Нет, — тычу в него обличительно пальцем. — Кто выгибался, кто облизывался при мне постоянно? — Видимо, мы не поняли друг друга. — А у самого глаза насмешливые, наглые, доминирующие. — Кто говорил, что… — Что? — Кто спрашивал, есть ли у меня кто-то? Про секс с фанатами. — Не знаю кто. Твой недотрах, может? Слушай, жаль, что ты так всё воспринял. Но мне пора возвращаться. — О, Тэхён, не шути так, пожалуйста. Только не опять. — Чонгук, мне правда нужно идти. — Он подталкивает меня к выходу. А я перестаю ясно соображать. Он ведет меня к лифту, мы спускаемся к парковке, он садится в машину, не предлагая сесть мне. — Тэхён, мы еще увидимся? Когда-нибудь? «Прекрати! Прекрати унижаться». — Жизнь – непредсказуемая штука, — говорит он, но уже смотрит вперед и давит на газ. «Это конец». А я остаюсь стоять с оплеванным лицом и кровоточащей губой.