Новый план

      «Я обязан это закончить».       Унылые дожди шли уже вторую неделю, а небо даже не думало переставать их проливать, только лишь сильнее хмурилось своими тяжелыми тучами и недовольно смотрело на снующих внизу, словно мелких муравьев, людишек. Солнца было мало, тепла было мало – Херманн шел, кутаясь в пальто и длиннющий кашемировый шарф, из-за которого большей части его лица не было видно: на нем будто бы одни серые глаза и остались. Такие же серые, как и случившаяся – весьма, к слову, по расписанию – осень.       Пока Херманн был на пропитанной влагой улице – все было хорошо. Когда он был дома в маленькой неуютной квартирке, когда собирался с друзьями в очередном не блещущем роскошью питейном заведении, все было как обычно, его жизнь текла своим чередом, ничем, казалось, не примечательным. Но все вмиг менялось, как только он входил в лабораторию, потому как в стенах этого здания происходило кое-что, что называлось не иначе как тайна.       Тайны, знаете ли, хранить бывает очень тяжело: этот груз давит на плечи и грудь и мешает спокойно жить, ведь тревога то и дело хватает за горло своей гадкой цепкой лапой в самых неподходящих моментах. Уж особенно если эта тайна такая, что случайное ее всплывание может перечеркнуть все заслуги, пусть и не столь грандиозные, и даже лишить самого дорогого – свободы. И этим тяготящим грузом для Херманна стали эксперименты по разведению нового вида членистоногих. И с виду казалось, что все в полном порядке – у них была лицензия, они могли себе позволить заниматься спокойно изучением нового вида и сохранением популяции, которую почти изничтожили очередные горе-исследователи не самым законным образом. Однако никто не знал, как все происходило на самом деле. И все, кто пытался заняться разведением этих тварей, неизменно терпели неудачу, ведь вырастить потомство оказывалось той еще задачкой. Но никто особенно не удивлялся тому, что у парочки «амбициозных молодых ученых» получилось, ведь на все воля случая! Уж особенно были довольны инвесторы.       Впрочем, у этой занимательной парочки были свои темные секреты. За закрытыми дверями и несколькими установленными предварительно замками происходило то, о чем никому – совсем никому – знать было не положено. Нельзя, слишком опасно. Ведь если бы кто-нибудь узнал, что для успеха они используют человеческое тело, то обоим пришлось бы не сладко. Причем это самое используемое тело принадлежало одному из них. Бесчеловечные опыты, но с жалким сомнительным согласием, на которое никто бы не обратил должного внимания.       Херманн знал, что вечно хранить этот секрет у них бы не вышло. А его юный коллега, казалось, просто помешался на происходящем, ведь он шел в ярый отказ каждый раз, когда с ним заводили разговор на тему того, что нужно прекращать эти эксперименты, потому как они были слишком рискованными. Да, они могли бы использовать организм любого более или менее крупного млекопитающего, но Эрнст – а именно так звали совсем еще «желторотого» ученого – и слышать об этом не желал, считая это «менее этичным». Будто бы использования самого себя было «этичным».       «Это удовольствие совсем иного рода. Если раз переступишь через себя, то получишь такую награду, какую даже представить себе невозможно! Да, можно было бы перестать, но они же все повымирают, а отвезти их всех в дикую природу, чтоб они там размножались в естественных условиях, пока не представляется возможным, раз уж там до сих пор ведутся исследования. Их там всех опять перебьют – и все, пиши пропало. Нет уж, столь редкий вид должен жить».       За все происходящее винил себя, неожиданно, Херманн. Если бы он был человеком более твердой воли и железного характера, то он бы всего этого не допустил, но… это происходило как-то незаметно и постепенно, будто бы само собой. Периодически он просто не мог отказать в маленьких глупостях, несмотря на то что это было вопиющим непрофессионализмом. И причиной были до смешного внезапные нежные чувства.       Чувства это, конечно, замечательно, однако что с ними было делать, если возлюбленный уже помешался на размножении непонятного рода тварей, с большой охотой предоставляя им для этих целей свое тело? И именно Херманну предстояло все исправить, да так, чтобы не навредить никому и унести их «неэтичный» секрет с собой в могилу.       Подойдя к порогу, Херманн вздохнул, затем огляделся по сторонам. Следовало убедиться в том, что за ним никто не следил: паранойя из-за происходящего возросла многократно. После сего он открыл несколькими ключами дверь и высокой худой тенью проскользнул внутрь.       В теплом помещении стоял еле ощутимый запах свежепокошенной травы. К нему можно было быстро привыкнуть, однако каждый раз, когда Херманн заходил внутрь, он невольно морщил нос – такого рода ароматы он не любил. Впрочем, выбирать не приходилось – это было обязательной часть процесса размножения. Специфическая жидкость, которую выделяли эти создания, всегда так и пахла, и теперь ею были пропитаны, казалось, все стены этого здания. – Там все еще дожди, льются уже добрую неделю, кошмар сущий. Вся одежда вечно сырая.       В ответ на ворчание откуда-то из глубины лаборатории послышалось прилежное шуршание. Херманн, коротко вздохнув, снял верхнюю одежду и проследовал вглубь помещения.       Эрнст сидел за столом, заняв абсолютно неудобную позу на стуле, и заполнял какие-то бумаги, высунув от усердия кончик языка. Он вновь практически переселился в лабораторию. – Чем занят? – Документация. Я уже отдохнул, так что завтра уже и можно… – начал было с энтузиазмом юноша, когда его перебили коротким и несколько усталым уже: – Эрнст. – Да что ты! Можно, точно можно, я тебя уверяю. – Что ты будешь делать, если в один день к нам заявятся по чьему-нибудь доносу?       Юноша не ответил, лишь губы поджал да взгляд опустил, вновь пробегаясь им по написанным строчкам. Очень уж он не любил этих разговоров, которые постоянно шли примерно по одному и тому же сценарию. – Вот я о том же, – дополнил негромко Херманн. – Но ведь до этого момента… – Это не значит, что так может продолжаться и дальше. И ты об этом прекрасно знаешь, тысячу раз мы обо всем этом говорили. – И ты сказал, что «что-нибудь придумаешь», помню! – Придумаю. – Но пока ведь не придумал, а? Вот! Уймись со своим беспокойством, Херманн, мы можем вывести еще одну партию, пока мы не потеряли еще одну самку с яйцами. Займусь этим завтра же! А вот когда ты придумаешь, тогда и…       Не договорив, Эрнст вновь с головой окунулся в заполнение бумажек. Херманн поглядел на него и горестно вздохнул. Осознание того, что это последние дни, когда он мог хоть сколько-нибудь адекватно поговорить со своим коллегой, тяжким грузом лежало на измученном сердце.       «Он определенно не в своем уме. Он подсел на это, как на наркотик, эта ересь кружит ему голову и не дает мыслить, как прежде. Больше некому это остановить, я позволил этому начаться – я и должен положить этому конец».