Новый план

      Весь день был забит: ранним утром Херманн с большим усердием мастерил непонятного назначения вещицу, которая занимала приличную часть его рабочего стола, и без того заваленного бумагами – как нужными, так и бестолковыми, – затем он без какой-либо спешки собирался, завтракал где-то вне дома и что-то при том обязательно брал с собой для Эрнста, который, впрочем, и есть соглашался далеко не всегда. После сего ученый спешил в лабораторию: дел на него валилась целая гора не хуже самого Эвереста, с которой, имея, казалось бы, характер исполнительный до скрупулезности, теперь не всегда удавалось справиться. Огорчительно было то, что Эрнст твердо намеревался вновь «выпасть из жизни», как это называл его чуть более старший коллега, что обозначало, что помогать ему ни с чем никто не стал бы.       Следующим днем Херманн пришел даже несколько раньше, чем планировал. Он хотел предпринять последнюю попытку вразумить Эрнста и, наконец, поделиться наработками к временно отложенным проектам, которые он и тащил с собой в своей уже порядком потрепанной кожаной сумке. Он начал говорить уже с порога: – У меня есть для тебя одно предложение…       Ответа не последовало. Обычно раздавалось хоть какое-то шуршание или любой другой признак того, что Эрнст присутствует в лаборатории, однако в этот раз пришедшего встретила загадочная тишина.       Несколько изумленный встретившей его тишиной молодой человек, сняв верхнюю одежду, прошел вглубь лаборатории, окидывая быстрым взглядом рабочее место. За столом Эрнста не было, а это значило одно – он находится в соседней комнате, куда они перенесли всех своих «питомцев», когда они расплодились. Большую часть ее теперь занимали террариумы в большом количестве.       Дверь была приоткрыта. Какое-то странное чувство овладело Херманном, из-за чего он не вошел в комнату сразу, а задержался у входа, с какой-то неуверенностью переминаясь с ноги на ногу. А затем он аккуратно поглядел в образовавшуюся между косяком и дверью щелочку.       Глаза его в одно мгновение расширились, брови поползли вверх.       На холодном деревянном полу лежал Эрнст, оттопырив обнаженный зад. На нем все еще была надета его рубашка, но брюк и белья в помине не было. Лицо его все было залито краской, в глазах стояли слезы. А по белой спине его ползала неспешно очередная самка, явно не стремясь никуда уходить и чувствуя себя прекрасно на чужом трепещущем тельце. Внезапно юноша вскрикнул и тут же заткнул себе рот рукой, крепко зажмурившись: его укусили, но это было ожидаемо, необходимый этап. Затем Эрнст сделал глубокий вдох и на выдохе несдаржанно застонал, закусив губу и вцепившись пальцами в деревянный пол. Самка же тем временем самым безмятежным образом переползла со спины на копчик, а затем начала устраиваться поудобнее, поворачиваясь то чуть левее, то чуть правее, чтобы…       «…отложить прям в него яйца». Херманн вздрогнул и поморщился, а затем еле дыша прикрыл аккуратно дверь так, чтобы его присутствия не заметили. Ему не хотелось этого видеть. Да кто бы вообще в здравом уме просто мог бы спокойно смотреть на подобное зрелище? Лично Херманн точно не желал видеть подробностей этого «естественного процесса».       Из-за двери внезапно раздался шумный вокализированный вдох, вместо выдоха же последовал громкий стон. Что ж, Херманн явно опоздал, и он прекрасно понимал это. Теперь его никто бы и слушать не стал, Эрнст в жизни бы не позволил изъять из себя то, что он с гордостью звал «юными арахнидочками», тем более уж ради какого-то сомнительного эксперимента с изобретением его коллеги. Этот факт следовало просто принять и подумать, что же с этим делать теперь.       Через какое-то время юноша вышел из комнаты уже полностью одетый. Только вот руки его все еще потряхивало, сам он выглядел не таким бодрым, как обычно. В глазах его появилась еле заметная тень странной чужеродной дымки. – А, ты уже здесь? – Эрнст проследовал, пошатываясь, к столу, после чего рухнул на стул, устало поглядев на Херманна, – А я думал, что ты позже… – Я тут уже с час. – А-а, – протянул он, – я был занят, ты, наверное… – Да, я понял.       Помолчали. Эрнст, уронив голову на стол, все-таки прямо за столом задремал, будучи не в силах бороться с накатившей на него сонливостью. Но это было привычно, ведь так происходило всегда – он быстро засыпал, долго не просыпался, позволяя организму отдохнуть и привыкнуть к переменам внутри себя. Херманн осторожно, стараясь не потревожить юношу громким шагом, подошел к нему и накинул халат на плечи спящего, наклоняясь и целуя невесомо его в темненькую и чуть взмокшую от пота макушку. Даже в таком виде он казался по-своему очаровательным.        «Я обязательно что-нибудь придумаю».       Херманн собирался дождаться момента, когда Эрнст проснется. Тогда можно было с ним побеседовать и понадеяться на призрачный успех. Ждал не так долго: вскоре юноша заворочался, закряхтел и поднял голову, облизывая пересохшие губы и смотря еще расфокусированным после непродолжительного сна взглядом на сидящего в кресле Херманна. Эрнст, поймав чужой внимательный взгляд, рассеянно улыбнулся. – У меня к тебе предложение. – Какое? – Я завершил работу над приспособлением, которое имитирует среду, подходящую для развития потомства. Хочешь взглянуть? – Херманн приподнял над полом принесенную с собой сумку. – Еще одно? – без особого энтузиазма уточнил Эрнст.       В ответ же прозвучало очень уверенное: – Я учел все ошибки прошлого. Теперь мне нужно его протестировать. – У нас не так много яиц. – И когда это ты стал против экспериментов?       Сказанное звучало, как усмешка, но на лице Херманна не отражалось ни следа от улыбки. Напротив – ему стало даже несколько горько от заданного им же вопроса. Это ведь действительно было так не похоже на то, что было раньше. – Никогда не был! Ты можешь делать все, что захочешь. Просто я не думаю, что это сработает. – Раньше ты поддерживал любую сомнительную идею, а теперь… – А теперь я забочусь о наших питомцах! – радостно закончил Эрнст, явно испытывая гордость за свою работу.       Херманн посмотрел на него отстраненно, поджал губы. Затем холодно произнес, отворачиваясь: – Я сегодня с тобой не останусь, мне нужно извлечь яйца, положить их во что-нибудь теплое и отнести домой. Там положу их в машинку. Очень надеюсь, что сработает. Главное – донести их, а то погибнут, как в прошлый раз. – Не останешься? – разочарованно переспросил Эрнст, проигнорировав весь оставшийся план. Очевидно, что его это все мало интересовало. – Нет. Ничего страшного не должно случиться. – А как же… – Завтра. – Хорошо, – удовлетворенно проурчал Эрнст.       Выходил на улицу Херманн в подавленном состоянии. Как же он все-таки любил этого юношу, местами взбалмошного, иногда неуместно и почти глупо – уж для человека науки-то – рискующего. Он весь дышал такой энергией, какая вечно спокойному Херманну и не снилась! И это было прекрасно, было в этом что-то такое прогрессирующее, движущее вперед – уникальная сила, одним словом. Но все омрачало то, что Эрнст, поддавшись своей мании, совсем потерял контроль над происходящим и решил, что то, что происходило, это нормально, и так и должно быть, раз уж их преследует «успех». Очень в его духе, разумеется, но…       Херманн скучал по прежнему Эрнсту. Скучал по его энергичности и амбициозности, скучал по тому, как он влезал не в свои дела из желания быть полезным и узнать что-то новое, скучал по горящим глазам и заразительному смеху. Казалось, что ничего не поменялось, это был тот же Эрнст, что и раньше, но каждый раз, когда он ставил над собой очередной эксперимент с этим треклятым размножением, он делался кем-то сонливым, вялым, мало интересующимся происходящим вокруг себя. Амебное существо с жалким намеком на прежний характер. Единственным, что приносило Херманну радость, было то, что теперь его юный коллега ответил на чувства взаимностью, но насколько это было искренним? То, что их тянуло друг другу в моменты, когда Эрнст был накачан чужим потомством, было лишь влиянием зеленой субстанции, которую выделяли членистоногие. Так разве это можно было назвать любовью, если ни один из них даже ни разу толком и не признался друг другу? Это все происходило как-то… «Само собой», – закончил мрачно Херманн, поджимая губы. В его жизни, казалось, все происходило как-то «само собой», и если раньше его это вполне устраивало, то теперь начало даже несколько раздражать. Возмутительно же! В конце концов, это его работа, его возлюбленный, его жизнь. И он имеет право схватить штурвал и круто повернуть туда, куда хочется ему самому.