50 (20) первых поцелуев

Пятьдесят первый день заточения Саске в катакомбах под Конохой заполз Наруто под веки серым утром. Октябрь, его семнадцатый день рождения, в который он всем соврал, будто будет дома (даже обещал), а сам под хенгё торчал около камеры Саске почти весь день. Саске был связан, как псих, и обмотан сверху дюжиной оборотов печатей. На глазах — двойная печать Какаши как Хокаге и Ибики, временно исполняющего обязанности отца Ино. Наруто закрывал глаза; даже выйдя на свет божий, еле пробивающийся через потемневшие к вечеру тучи, он чувствовал промозглую сырость, слышал капающую на Саске сверху, прямо на макушку, воду, от которой тот и не пытался уклониться. Продолжал дышать плесенью, втайне мечтая ею стать. И не переставал жить там, внизу, по другую сторону от Саске решётки. Так странно было не говорить ни слова. Не потому, что не хотелось или было нечего сказать. Наруто не был уверен, что Саске хочет что-то слышать после того, что случилось между ними. Узумаки стоял за решёткой в условленном для АНБУ месте. Если бы Саске мог двинуться на кровати иначе, чем как сесть и уставиться в незримую стену напротив, он ни разу не повернулся в сторону охраны. Иногда Наруто казалось, что он это специально. Знал ли он, что Наруто всё время стоит рядом? Наверное. Тогда сказанные вслух слова снова звучали скорее как оправдание, чем попытка завести непринуждённую беседу. Снова — точно так, как жалко они звучали в голове Наруто из сценария в сценарий их беседы. Или, что скорее, его монолога. Или вопросов. Ты в порядке? — Глупость, конечно же он не в порядке. Я не знаю, как вызволить тебя отсюда. — Я могу только молча стоять пятьдесят один день подряд и мечтать снова вернуться в момент, когда мы, сражаясь и умирая, были счастливее, чем сейчас. Или ещё хуже: Почему ты плакал тогда, Саске? — Я боюсь, что на самом деле знаю, почему. Я отверг тебя, приняв? Поэтому ты молчишь, зная, что я стою и не знаю, как выразить словами всю ту боль, которую я причинил тебе в конце? Он тщательно заметает следы; Какаши знает, чем он тут занимается, а так же знает тот член АНБУ, под которого Наруто так старательно пытается сойти. Он сидит в комнате наблюдений, и смотрит по приказу Какаши в камеры. Докладывал бы, если бы нашлось, что докладывать. Как потом оказалось, нашлось: неподвижно, так, что можно засомневаться в наличии дыхания, все двенадцать часов смены Наруто, Саске сидит только с ним. В октябре темнеет рано; Узумаки рад. Плавящиеся оранжевые закатные облака в сентябре казались ему отравленными, запускающими щупальца ему под рёбра и разносящими яд сожаления и оконченного дня по крови. Наруто бредёт по улице в противоположную от дома сторону, планируя заночевать в гостинице, лишь бы не давить улыбку и радость в ответ на поздравления и счастье друзей. Друзей, делающих вид, что и нет никакого Саске в катакомбах, ещё не покрытого плесенью, но пропитавшегося её запахом до кости. Он видит Тен-тен и не сразу понимает, что не надо прятаться; его тело настолько измождено ежедневным чувством пустоты от нахождения в камере рядом с тем, что он сам по сути сделал с Саске, что голова соображает только через несколько секунд. Тен-тен плачет. Навзрыд. В его день рождения, когда должна быть сейчас среди тех, кто «в тайне» поджидает его у двери квартиры. Она плачет уже довольно продолжительное время так, что рыдания из всхлипываний превратились в одни только подёргивающиеся плечи, а никто из немногочисленных посетителей уже давно не обращает внимания. Наруто садится рядом; можно даже не скрывать лицо — пожилые мужчины не самого приличного вида крайне пьяны. Узумаки подпирает лицо ладонью и просить бармена налить ему саке. Бармен узнал его, но не подал виду, насколько это было возможно, называя национального героя по имени. Тен-тен поднимает лицо от скрещённых на стойке рук, но только для того, чтобы высморкаться. Слёзы всё равно вытекают из глаз. Она снова сморкается, и снова много. Наруто слегка поворачивается, чтобы рассмотреть получше. Он всегда завидовал девочкам: только они способны выплакать от горя все внутренние органы, а потом высморкать в салфетку остатки мозгов. Ему сморкаться было нечем; видимо, потому и слёзы не шли. Тен-тен глубоко вздыхает. Шумно. Медленно моргнув, вопросительно поворачивает блестящее от влаги, пошедшее красными пятнами лицо. — Что? Он еле сдерживается от того, чтобы попросить её плакать дальше. За них обоих. И на это доморощенное «что?» хрен знает, как отвечать. Как обычно, от собственной тугости хочется ляпнуть какой-нибудь бред. Типа, «а почему ты не со всеми на моём дне рождении?». Тен-тен отворачивается. Шмыгает. Пытается расправить в дрожащих пальцах салфетку, чтобы снова её использовать. — По той же причине, по которой ты не на нём. Он всё же озвучил свои мысли. — Все в курсе, что ты стоишь около Учиха днями и ночами, будто это что-то изменит. Какая прелесть, думает Наруто не без веселья. Её слова, словно катаны, пронизывают его меж рёбер. В целом, всё равно, знают остальные или нет. Но напоминание, около кого он стоит, пронзает его сердце насквозь. Тен-тен забывает про него. Её тело дёргается, как в судороге. Сакура плакала почти так же вчера. Удивительно, но не из-за Саске. — Ты недостаточно выпила, — единственное, что Наруто говорит осознанно. Тен-тен пытается ускориться; Узумаки пьёт всё ещё маленькими глотками, зная, что это чуть поможет заснуть. Такахаши пытается высушить алкоголем не только слюну, но и слёзы, что, в принципе, не лишено логики. Они вместе идут до гостиницы. Наруто падает в темноте на футон; в соседнем кутается Тен-тен. А когда всё вокруг, даже звуки с улицы, решают наконец покориться позднему часу и уснуть, она снова плачет. Узумаки поворачивает голову в её сторону: она жмурится; слёзы и сопли стекают боком на подушку. Она даже не может произнести его имени, поэтому это делает Наруто. — Он был бы очень удивлён твоим слезам. Ей стоит немалых усилий набрать воздуха в грудь. — Не был бы, — звучит булькающий шёпот из-под края одеяла. Наруто моргает. И вдруг улыбается. — Ему было бы приятно, что ты так по нему плачешь. Тен-тен не может даже сглотнуть; она дрожит под одеялом, и Наруто подвигается к ней поверх него поближе. — Мне кажется, он был бы счастлив, что у тебя разрывается от боли сердце, — он говорит это с улыбкой, да так искренне, будто желая умереть вместо Неджи, чтобы безмолвный и неподвижный Саске разорвал своё сердце на куски так, как его сейчас рвёт себе Тен-тен по Неджи. Наруто придвигается так, что теперь их лбы практически соприкасаются. Он чувствует тепло её кожи. И вновь сдерживается от просьбы плакать сильнее. Он использует не слишком качественное хенгё, но чувствует, как длинные тёмные волосы его иллюзии упали ей на щёку и им меж губ. Тен-тен не дышит. Наруто пытается понять, каково ему сейчас быть Неджи. Неджи никогда не поступил бы так, как сейчас поступает Наруто. Он не стал бы никого целовать— да даже обнимать — в утешение. Он в утешение только трахался. И никогда не признавался, что в утешение своей скорой кончины. Вряд ли Тен-тен это знала, потому Наруто едва задевает в нежном поцелуе её губы, надеясь, что она наконец тогда вдохнёт. Она действительно вдыхает, не шевелясь больше и редко моргая. Пока Такахаши боится сказать хоть что-то в ответ на это своеволие и наглость, запоминая каждую черту того, кто был сейчас перед ней, Наруто отслеживает посекундно, как высыхают до соли мокрые дорожки на её лице. И с каждой секундой всё меньше понимая, зачем всё это сделал. Он взял её за руку, дождавшись, пока сопение не станет равномерным, и вернулся на свой футон уже в настоящем облике. Получается, о Неджи он знал даже больше, чем о нынешнем Саске. Нынешний Саске плакал, когда Наруто несколько раз подряд повторил, что они были, есть и будут друзьями. Даже когда тот настойчиво переспросил, почти умоляя ответить по-другому, ну или дополнить как-то свой ответ. Наруто всё никак не мог заснуть, пытаясь заплакать хотя бы из злости на себя, пока рассвет не осветил гостиничный номер первыми холодными лучами.