Моя девочка

Когда-то давно, когда Чонгук имел привычку предаваться омерзительно-розовым мечтам, он представлял себе признание Тэхёна примерно так: ранний вечер, месяц май. Или любой другой, неважно, ведь надеялся он каждый день каждого месяца, с тех пор как бесповоротно влюбился. И вот там, в мечтах, он возвращается со школы, и возле парка его нагоняет Тэхён. Или выступает из-за дерева, преграждая путь. То он смотрит жарким взглядом, говорит, как давно наблюдал и страдал. То молча целует и берет за руку. По мере взросления мечты становятся смелей. В них Тэхён поступает в один университет с Чонгуком. Однажды столкнувшись, они уже не расстаются. Школьная стычка превращается в попытку замаскировать влюблённость. В постели Тэ неизменно оказывается чутким нежным любовником. Их желания, Тэхёна — обладать, Чонгука — отдаваться, совпадают так удачно, как только это возможно в голове у наивного придурка. А для большего реализма в ход идёт тщательно (но тщетно) оберегаемый вибратор. Единственный приемлемый способ заняться сексом в реальности - тот, которым не принято хвастаться. Чонгуку нравилось, когда им обладали, но категорически не могли нравиться те, кто обладал. Этот диссонанс с особой жестокостью терзал психику. В активную роль его не тянуло, да и наличие какого-никакого органа между ног счастливым не делало. Разумеется, отрезать от себя лишнее он не собирался, как это бестактно предположил Тэхён, когда пришел в первый раз к нему домой. Но и трогать себя подобным образом не особо втыкало. И вот совершенно непостижимо как и почему, предмет его мечтаний обретает настоящую форму, объём и тепло. А его запах приятно и по-настоящему раздражает ноздри. Только в действительности Тэхён мало походит на тот романтический призрак, выступивший ему навстречу в парке. Да и Чонгук давно запретил себе доверять и поддаваться. Сколько бы не давал себе Чонгук мысленных оплеух, он не мог бороться с растущим желанием в объятиях Тэхена. Могло ли всё закончиться поцелуями? Вне всяких сомнений — нет. В глубине души он понял это сразу. По тому, как Тэхён держал его, как вёл себя с самого начала, когда явился сюда. Как смотрел, как говорил, и чем это обернулось. Был ли таков его план — да, в принципе, всё равно, лишь бы не прекращалось. Тэхён действует уверенно. «Умело» — язвит подсознание. Тэхён плюс напор — смесь вдвойне ядерная. Кого он видит перед собой? Влюблённого идиота? Несчастного извращенца, которого надо пожалеть? Новый опыт? Или он тоже чувствовал что-то тогда в школе? Ну окей, гордо сваливать нужно было раньше. Раз решил раздвинуть ноги — перестань драматизировать. Если уж Тэхён может простой секс называть занятием любовью, тогда Чонгук назовёт занятие любовью сексом. Он решает действовать как гейша, чтобы снять ответственность с себя как с личности. Сколько раз он был свидетелем работы гейш, наблюдая подробности ритуального соития, когда вносил подносы в приватные номера. Чонгук прерывает поцелуй и усаживает Тэхёна на диван. Садится перед ним на колени, развязывает шнурки, снимает обувь, расстёгивает брюки. Тэхён смотрит во все глаза и даже собирается что-то сказать, но Чонгук, скромно опустив взгляд, осторожно подталкивает Тэхёна под бёдра, вынуждая приподняться, освобождая от штанов. Он встает, ненароком опираясь на Тэхёново колено. Не поймать пристальный взгляд — легко. Его работа — постоянное балансирование на грани «да» и «нет». Теперь он склоняется над Тэхёном так, что волосы задевают его лицо, а Тэхён пытается отвести прядь, закрывающую Чонгуку глаза. Еще одно профессиональное движение — и Тэхён остаётся без верха. Эта его работа чертовски прекрасна. Даже лучше, чем представлялось. Чонгук замечает всё и сразу за один беглый взгляд. А Тэхен устает быть наблюдателем. Такой непоседливый клиент! Он прытко тянется рукой за спину Чонгуку и дёргает тесёмку, держащую пояс. Чонгук отступает, не давая кимоно распахнуться. Его голос звучит эмоциональней, чем хотелось. — Не надо! — и добавляет ровнее: — Так не надо. — Дай посмотреть на тебя, — произносит Тэхён. Чонгук закрывает глаза, коротко мотнув головой. — Чонгуки, это нечестно. Ты смерти моей желаешь! Обнажить себя перед другим, когда сам не любишь своё тело — немыслимая смелость. До такой степени пофигизма или дзена Чонгуку очень далеко. Никакие диеты не могли придать хрупкости нормально сложенному парню. Чонгук чувствовал себя Голиафом с лицом Давида, и то, если накраситься. — Иди сюда, моя прекрасная гейша, — говорит Тэхён. — Гейши должны слушаться, так ведь? Чонгук не успевает возразить, не убегать же ему, в самом деле. Лишь завязывает пояс потуже, а Тэхён берётся руками у него под коленями и ведёт вверх, задирая кимоно. Шелк шуршит и расходится, открывая взгляду напрягшиеся бедра и гладкий пах. Руки скользят по ягодицам, притягивают к себе. — Господи, Чонгук… Тэхён буквально зарывается лицом ему между бёдер. Рот у Тэхёна такой же наглый и нетерпеливый, как и он сам. Пытается сосать поспешно и неумело. А у Чонгука вообще не стоит от страха. Он крепко вцепляется в плечи Тэхёна и зажмуривается. — Хочу тебя везде, — бормочет Тэхён, целуя и причмокивая. — Прекрати, — выдавливает из себя Чонгук. Тэхён поднимает голову и цепенеет, видя реакцию Чонгука. — В чём дело? — выходит как-то резко. Тэхён и сам это понимает, поэтому голос его смягчается. — Не любишь так? Ладно, я тоже не любитель минетов. Хотел с тобой потренироваться, — он широко улыбается, пытаясь скрыть смущение. Чонгук предпочел бы не заострять внимание на том, что у него ниже пояса. Особенно перед Тэхёном. Он гасит в себе нервную торопливость, одергивает кимоно. Ему панически страшно представить то, что сейчас произойдет. И очень страшно, если этого не случится. Он опускается на колени и выдвигает из стола ящик. В нём обычный для таких номеров набор: смазка, презервативы, салфетки. Когда Чонгук достаёт предметы из ящичка, руки у него дрожат. Он убирает прядь за ухо и оборачивается к Тэхёну. Очевидно, что тому не нужна дополнительная стимуляция. Чонгук, готовый провалиться сквозь землю, ловко рвёт упаковку и раскатывает презерватив на члене. Под тем же пристальным взором плавит в руках масло. По комнате разливается запах кокоса. Он поднимает полы кимоно и садится к Тэхёну на колени лицом к лицу, неловко вывернув ступни и внутренне трясясь, как осенний лист. — Прямо вот так? — Тэхён изучает лицо Чонгука, и тому кажется, что его взгляд выражает сожаление. — Ни слов, ни поцелуев, ни одного тёплого взгляда? — Мы целовались, — говорит Чонгук. — И как? — Нормально, — отвечает Чонгук. — Почему это звучит так паршиво? — Я ведь говорил, я неопытен, — сдержанно отвечает Чонгук. — Ты можешь позвать другую гейшу. — Ну уж нет, мы не довели дело до конца, — говорит Тэхён, удерживая его за бёдра. — Ты ведь относишься к этому, как к делу, да, Акари? — Тэхён хватает с дивана тюбик и вымазывает пальцы. — Ты не против, что я называю тебя Акари? — Сейчас нет. — То ты гонишь меня, то плачешь… Чонгук чувствует в себе скользкий палец и подаётся вперед, шумно дыша. — То целуешься, как бешеный, то холодный как… как я не знаю что! — Ммм… — вырывается у Чонгука. — Как тебя понять? — А тебя? — выдыхает Чонгук. Вместо ответа Тэхён тянет руку, без спроса освобождая его плечо от одежды. Шелк скользит вниз, обнажает выпуклую жилку на шее, грудь с тёмным соском и угадывающийся в складке халата пресс. От кожи пахнет каким-то мылом. Чонгук делает движение, будто пытается втянуть голову, но Тэхён фиксирует его, одной рукой беря за шею, другой продолжая пытку пальцами, и вдыхает, ведя носом по коже. Чонгук может только надеяться, что дрожь в его теле не слишком заметна, когда ухо обдает теплым воздухом. — Моё самое большое желание, Чонгук, кроме того, что сейчас передо мной, это вернуться на восемь лет назад и не облажаться. Чонгука прорывает как плотину, слезы текут рекой, он выгибается, не в силах оставаться безучастным ни к манипуляциям Тэхёна, ни к сказанному. В мгновение ока они оказываются на диване — горизонтально. Тэхён умеет заговаривать зубы. Его голос действует как анестезия и как гипноз одновременно. Тэхён творит с ним невероятные вещи, забалтывает и ласкает, окружает со всех сторон. Толчок, шёпот, толчок, поцелуй. Чонгук как во сне, не помнит ни момента проникновения, ни первого поцелуя, едва осознает кто над ним, что за слова тот говорит. Есть только один миг — настоящий. Каждое новое движение Тэхёна в Чонгуке перекрывает память о предыдущем. Он только крепче обвивает шею Тэхёна, шепчет ему какие-то слезливые мольбы и трется щекой о его щёку. Тэхён гладит его по волосам, просит посмотреть в глаза, но Чонгук не хочет показывать себя в такой уязвимый момент, закрывает рукой лицо. Тэхен становится больше и резче, безотчетно сжимает задницу Чонгука до синяков, толкая на себя. Его губы находят саднящие от затяжных поцелуев губы Чонгука. Терпеть ласки становится невыносимо, и Чонгук хватает Тэхёна за лопатки, с силой прижимая к себе. Он издаёт мычание, отмечая краем подсознания, как по-дурацки звучит его голос, и его кроет нехилый оргазм. Тэхён продолжает двигаться, размазывая сперму между их животами. А у Чонгука нервы ни к черту, Чонгук нихрена не в порядке. Он уже предвкушает противную ухмылку управляющего, скользящие взгляды. «Акари дала клиенту!» Реальность возвращается, а в ней спина, склонившаяся у стола, смятые салфетки на полу, и предчувствие, почти знание, что Тэхён сейчас уйдет. — Почему ты опять плачешь? — Тэхён сидит на полу всё ещё голый, и смотрит на Чонгука сонными глазами. — Я не… — Тебе было больно? Неприятно? — Нет. — А что тогда? Чонгук бессознательно вырывает нитки из рукава. — Не могу сказать. — Чонгук, прошу тебя, не молчи. Какой смысл в недосказанности? У меня такое ощущение, что ты делал это против воли. — Это не так, — перебивает Чонгук. — Разве секс это плохо? Тебе было плохо? — Думаю, мне было слишком хорошо. Только… — Только что? Чонгук пытается прочитать Тэхёна по глазам, он выглядит искренне, но что это меняет? — Только, — начинает Чонгук, — потом будет плохо. — Почему ты так решил? — восклицает Тэхён. — Не могу сказать, — упрямо повторяет Чонгук. — Из-за меня? Из-за тебя? Ты больше не хочешь меня видеть? Господи, Чонгук, у тебя сейчас глаза выпадут. Я слишком дурак для тебя? У меня большой член, да? Я укорочу. Чонгук смеется, и это приносит некоторое облегчение. — Чонгуки, ты ведь теперь со мной. Это я тебе напоминаю, вдруг ты забыл. — Мы об этом не говорили, — ошарашенно произносит Чонгук. — Разве? А ты что, против? — Нет, — поспешно говорит Чонгук и накрывает рот рукой. — Ты даже зарёванный дико привлекательный, — Тэхён громоздится на диван и приближается к уху. — Мне трудно удержаться. — Ну нет, — отталкивает его Чонгук. — У меня всё болит. — Врушка, а говорил, что нет. Чонгук вздыхает: — Боюсь, мне теперь придётся уволиться. Меня тут сожрут. — Мог бы соврать, что ради меня, — улыбается Тэхён. — А ещё я буду очень рад, если приходя домой буду видеть тебя там. — Нет, Тэхён! — пугается Чонгук. — Я не брошу Бэй одну. — Он ведь работает? — Да. — Кем? Чонгук кидает на него странный взгляд. — А, ну да, — тянет Тэхён. — Будешь включать музыку, пока Бэй работает за стенкой? — Всё не так. Бэй дома никогда… ну почти никогда… Но иногда… Меня ведь ночью не бывает дома. — Однажды, — смеясь говорит Тэхён, — ты поймешь, что не можешь жить вдали от меня. Но жить втроём с Бэй я не соглашусь. — Ты, всё-таки, ужасный идиот, — хмыкает Чонгук. — Да? Видел бы ты своё лицо во время оргазма. — Ч-что?! — багровеет Чонгук. — Однажды, когда я стану умным и перестану болтать глупости, я скажу как люблю тебя. Тэхён припадает губами к губам Чонгука и целует до тех пор, пока тот не перестаёт обиженно сопеть. Потом отрывается и говорит интимно: — Давай доедим. Не пропадать же добру.

*

Февраль приносит потепление и долгожданную встречу всемером. Вопроса о месте встречи у друзей не возникает. Они собираются в столовой, которая находится в районе их старой школы, и где они бывали не раз, каждый своей компанией, и впервые — за одним столом. Это даёт повод многим шуткам и воспоминаниям. Школьники на каникулах, и уютное место непривычно тихо. Кормят тут так же вкусно. Или это просто вкус детства, который лучше любых приправ. Чонгук одет в бело-сиреневую куртку, длинный мягкий свитер, и джинсы сидят, как вторая кожа. Довольно необычно для Чонгука, но кто Тэхён такой, чтобы иметь что-то против. Ему ужасно нравится всё, что на Чонгуке и в Чонгуке. Тэхён копошится в его волосах. Тот с молчаливым упорством пытается скидывать руку, посылая убийственные взгляды. — Я что-то пропустил? — не выдерживает Юнги. — Похоже, мы все пропустили, — говорит Намджун. — Не все, — ухмыляется Чимин. — Хавайте скорее и пойдём растрясём обед на площадке, — беспечно говорит Тэхён. — А у тебя мяч есть? — спрашивает Сокджин. — В рюкзаке. — Тогда у нас два мяча, — подаёт голос Хосок. — Я двести лет не играл, вот и подумал… — Одна голова хорошо, а две лучше, — улыбается Тэхён. — Это не про ваш случай, — хихикает Чимин. — Нахрена нам два мяча? — Ты вообще ни про один не подумал, лошара, — говорит Юнги. — Сам лошара, — говорит Чимин. — Это задокументированный факт. Они смеясь идут до баскетбольного поля, где играли сотни раз. Немало тайных взглядов тут было брошено, сделано нарочных подсечек, спровоцирована куча сомнений и бессонных ночей. Знали бы они только… Чонгук улыбается самому себе. И будто не было этих лет, им всё ещё по четырнадцать, воздух наполнен гиканьем и голосами. — Шуга, Хоуп — со мной. Джин, Намджун, Гук — в другой команде. Чимин судит. — Как всегда, — ноет Чимин. — Сиди, суди, расти, — кричат ему по привычке. — Ви лошара. — Ви им поддается. — Не гони. — Факт, просрал мой пас, и Гук увёл мяч. — Вали в ту команду, а вы давайте сюда Намджуна. — Вам же хуже, неудачники. Теперь мы вас точно сделаем, — кричит Тэхён, перебегая на чужую сторону. Он подмигивает Чонгуку, шлёпая по спине. — Сделаем, детка?