Загадка Эдинбургского тумана

Солнечные лучи просачивались сквозь акварельные занавески и ниспадали мягкими лепестками на шоколадный мольберт. Намалеванный крупными мазками холст в ожидании завершения пейзажа органично сливался с неряшливостью обстановки комнаты, где с кровати с балдахином спало на пол белое одеяло, простынь походила на измятый клочок бумаги, а длинная карминовая юбка распласталась на спинке стула и, подхваченная сквозняком, подметала подолом паркет. Наоми плюхнулась на ковер, отодвинула брошенную блузку с рюшами и розовые тапочки, протянула руки под кресло и ладошками, словно зачерпывая воду, подхватила изворотливую черную крысу. Почесала за низко опущенными большими ушами и вернула в клетку. — Утренний променад окончен, милорд, — приложила подушечку пальца к решётке и поспешно отдернула, когда питомец навострил зуб, — Ой, Элеф, ты тут не самый голодный, знаешь, — крутанулась, наспех натянула халат поверх кужевной ночнушки и среди карандашных набросков выудила лист со списком. Чайная капля градиентом размыла последнюю строчку, — Пока у папы появится время меня выслушать, ты её уже разорвешь, — разочарованно процедила и вновь развернулась к клетке, — Вот поболтать с дядей Уиллвером всегда пожалуйста! Хотя пусть, — она опрометчиво протянуть бумагу между прутьев, как тут же услышала стук в дверь. Поинтересовалась, не Миссис Глас ли это, а после ответа отца выдернула лист и хорошенько разгладила. Элеф вопросительно вытаращил чёрные глаза-бусины. Ещё бы секунда и… — Bonjour, — с разрешения заглянул, расправляя рыжую бороду, — Я вчера разве не рассказывал про Миссис Глас? — То есть все таки правда… — К сожалению, — кротко кивнул и прошел в комнату, держа руки за спиной, — Так что, пожалуйста, — он окинул беспорядок, печально поджал губы и прочистил горло, — Попытайся стать ответственнее. — А ты перестань решать чужие проблемы. — Кровь лютена иногда стирает границу собственных желаний и того, что требуют близкие. Повезло, что в вас её на долю меньше. — Поэтому и доверяешь мне, что я больше похожа на маму? — Наоми опустилась на край кровати и про себя перечитала список, задержавшись на чайном разводе, — Помнишь, такие вечно украшали её статьи. Забавно, правда? Отец с горечью усмехнулся. На осунувшемся лице зарделась глубокая боль. Он протянул руку к бумаге и после внимательной читки плавно поднял подбородок. — Какие, по моему мнению, изменения можно внести в Saint D'Elfe, — расшифровала она вопросительный взгляд, — Ты настаивал, чтобы я как можно раньше начала работать. Вот я и позаботились о первоначальных штрихах, — она улыбнулась и в миг поднялась с кровати. — И в чём же они заключаются? — ровно испытывал, предпочитая, чтобы дочь выражала свои мысли в слух. — Нам нужны новые сюжеты и лица. Печатать из года в год одно и тоже скучно. Немудрено, что влияние потерялось. — Считаешь государственных деятелей скучными? Наоми замялась. Бегло посмотрела на размытое пятнышко в поисках подсказки и тут же придумала аргумент, чтобы отец не догадался об истинных чувствах. Хотя со своей повышенной эмпатией он, казалось, давно предчувствовал. Наоми не нравились выбранные отцом темы — это правда, но не потому, что она не ценила его вкус. В их положении выбора кого печать особо и не было. Она часто перечитывала мамины работы и с досадой понимала, что так больше никто не пишет. Это не давало спокойно смотреть на новые тиражи, где все мысли, — казалось бы, живых существ! — искусствены. На народ никто не ориентировался. А способность мамы передавать обыденность с красотой, душевностью и художественной динамичностью восхищала. Наоми хотела бы уметь так же. — Нужно аккуратно продвигать новости из низов, а не нарываться на таких, как Аркарт. Особенно с его избранием сейчас лучше потушить пока проанглийский характер... — То было недоразумение, — напрягся отец. — Их партия топит за независимость, а наша политика им мешает! — Аркарту много, что мешает. Давай не будем. — Дядя Уиллвер же ему не мешает. Хоть они давно и не ладят тоже. — Аркарт безума от возможности насладиться стрададанием своего аппонента. Ладно, спускайся. За завтраком вернемся к твоим предложениям. Абрикосовые стены с каштановыми резными вставками тянулись вдоль широких окон. Картины Томаса Лоуренса в рамках цвета охры обрамляли арочный вход в просторный зал. Тенью изящных длинных пальцев Наоми преградила путь свету, освободив нежное лико Леди Марии Конингем от бликов. Причудливая фигура пролетела и над мундиром Михаила Воронцова. Тёплая палитра оттенков поместья никогда не чувствовалась грузностью викторианской эпохи, какую старался сохранить отец. Уют и безмятежное удовольствие от каждой секунды пребывания — всё, что характеризует настоящий родительский дом. Дом, который оберегают лютены. Расписной палас любезно вел в бежевую кухню, откуда аромат яблочного штруделя окутал коридор невидимым лоскутом, заставляя уголки губ заостриться в предвкушении десерта. Из-за угла, преодолев антикварный кофейный столик с закрученными ножками-щупальцами, выбежала Мисс Миллер. Низкая и курносая домработница в болотном платье с заляпанным фартуком. На бронзовом подносе аппетитно теснились две порции жареного в мёде бекона, припущенных грибов и тостов с бобами. — Мадемуазель Сент де Кюри, доброе утро! — с короткой учтивостью сделала она лёгкий реверанс. Чёрные тугие кудри эфирно качнулись. — Здравствуйте, Мисс Миллер! Как вы? — ускорила шаг Наоми. — Да вот тяжеловато после ухода Мерид. Приходится в несколько рук, — попыталась посмеяться, но в ясных и оттого хорошо читаемых глазах сквозил грустный туман. — Простите, Миссис Глас и правда была великолепна! Мне жаль, что у нас сократился доход и… — Перестаньте! Будто не я на вас работаю, а вы на меня, — рассмеялась домработница, — В дела барские я не лезу, и вам, как будущей хозяйке, советую начать себя уважать, — Миллер кокетливо подмигнула и спешно скрылась в продолжении гостинной. Наоми мрачно проводила её взглядом и села на диван, радуясь, что рядом нет Майка. На смех поднял бы махом. Думая об уюте, всегда старалась списывать со счетов старшего брата. Единственный элемент, отравлявший картину мира своей вычурностью. Когда он уехал в Лондон, Наоми смогла, наконец, вдохнуть полной грудью: никто не брюзжал, не оскорблял и не пытался оспорить решение передать в будущем издательство ей. Корила себя, но надеялась, что Майк спляшется там с местной золотой молодежью и забудет дорогу в Ньюингтон хотя бы до рождества. А лучше навсегда. Прадедушку нынешнее состояние организации очень огорчило бы, так что в первую очередь после совершеннолетия Наоми спокойно приступила бы к делам и добилась нового культурного расцвета. «Лютены дом сберегут, а газеты его до ума доведут», — гласил неизменный слоган Saint D'Elfe. Стыдливая правда в том, что их семья не смогла его соблюсти. Не в первом случае, не во втором. Поместье сохранилось в нилучшем виде, но «дом» в контексте выражения не исключительно бездушная постройка, а живущие в ней. Домашних сначала потрясло задержание отца. Чафлоер помог быстро разобраться, но убытки в репутации и нарушение сроков в заключении договоров выкуп не перекрыл. Как следствие, верными спутницами отца стали тревожность, замкнутость и паранойя. Он стал чаще в одиночестве запираться в кабинете, увлекся английской философией и окончательно перестал выполнять свое предназначение. После смерти жены Селесты наладил связи. Профессиональное благополучие постепенно вернулось. Пока место в парламенте не занял Аркарт и не начал прикапываться к его деятельности. Так что и газеты довели не до ума, а ум за разум. Майк ядовито плевал, что нюня не выкарабкается из этой ямы, а отец совсем свихнулся, раз сделал выбор в пользу младшей дочери. Поэтому Наоми готова добиться цели, как минимум, чтобы доказать, на что способна. Как максимум — прервать череду неудач и стать образцовой владелицей крупнейшего в столице издательского дома. Она закрыла глаза и, как учила мама, глубоко вздохнула. Требовалось время для понимая с чего начать. Сразу вернуть авторитет рода не получится: процесс должен вестись вдумчиво. Иначе история повторится. Прадедушка тоже не сразу выстроил медиаимперию и монополизировал издательский бизнес. Ещё в прошлом веке он перебрался с материка. Пока домовые могли работать там только грязной обслугой и не всегда даже за деньги, а как в сказках за сладкий гостинец, он вполне гордился положением своей семьи при порядочных аристократах. Но авантюризм заставил бросить стабильность и сделать шаг в неизвестность. Наоми очень гордилась своей родословной и считала символичным зеркальную цикличность. Как будто сама судьба подталкивала её вершить новую эру и из шаткости вытащить всех обратно на берег. И ничего, что при отце судну прострелили борт и разнесли карму — залатаем. Знаменитая черта чистокровных лютенов — наглость, и Наоми её в себе тоже отыщет. Даже если будет сложно. «Вам, как будущей хозяйке, советую начать себя уважать» Даже если почти невозможно. — Что-то вы совсем кислые, — мышкой протопала мимо мисс Миллер, — Не беспокойтесь, убоку после завтрака могу провести я. Мерид обучила всем вашим капризам. Наоми потупилась. Чем дольше думалось, тем вернее казались слова Майка. — Благодарю, вы чудесная! Но мне нужно самой стать ответственнее, — тяжело вздохнула и натянула улыбку, — Так будет правильнее. — Ну как пожелаете, — хихикнула и унеслась обратно на кухню, откуда скоро вышла с новыми блюдами, — Через пять минут можете проходить к столу.

***

За завтраком Фреэль молча слушал предложения по модернизации газеты, изредка кивал, но ничего конкретного в ответ не произносил. Не исключено, тому же Чафлоеру по душе подобный вариант обратной связи, но для Наоми это выглядело точно не как семейное обсуждение с принятием компромисного решения, а как защита её личного проекта в лицее для получение гранта. Она с воздыханием объясняла, что жизнь не заканчивается на политических интригах и облизывании Чафлоера, к которому отец походу примёрз, как ребёнок языком к металлу зимой. Одноименная с издательством газета Saint D'Elfe, которая выходила непосредственно под редакцией Фреэля, держала планку объективного источника без жажды скандала. И казалось бы, тяжело душевным отступлением при подобных обстоятельствах пробить карказ, но в этом и парадокс: политической газетой они никогда себя не рекомендовали. Просто в один кризисный момент стало печататься всё подряд. Особенно, когда Чафлоер и Аркарт стали прямыми конкурентами, а для масс политика превратилось в первостепенный инфоповод. Наоми нашла в этом лазейку для своего плана. Находясь в собственном тревожном кошмаре от работы, она не следила за выборами. Отец также не посвещал в подробности карьеры своего лучшего друга. И правильно. Обычно это всё очень скучно, да итог тоже в целом предрешен. Самое главное, что постепенно людям стало надоедать. Скоро все окончательно успокоятся, и издательству можно будет без убытков сменить курс. Наоми ждала, что отец хоть как-то метафорично это подтвердит, даст намёк, оправдает её утопичные надежды, но походу этот рынок настолько непредсказуем, что даже предчувствие лютенов тут не работало. Когда на Британских островах бок о бок тысячилетиями старались ужиться столько непохожих друг на друга фаун, каждый день на ножах обсолютно полярные традиционные уклады жизни, то оставалось только в моменте подстраиваться под самобытность, исторически мало кому покорившейся Шотландии. Хотя даже непонятно, что меньшее из двух зол: терпеть колониальный гнёт или вечно страдать от локальных стычек местных. Наоми сама никогда напрямую не сталкивалась с проблемами общества. Официально они всегда издавались для дворян и о дворянах. Нибудь у мамы независимого подхода к делу и тяги к правде, Наоми никогда бы не узнала, что у кого-то жизнь настолько сложна. Фреэль допил морковный сок и привычно раньше покинул столовую, скрывшись в коридорах. Наоми осталась сидеть в неудовлетворенном раздражении. Вопросов меньше не стало. — Надо было листок всё же Элефу отдать, — вспомнила она свой список, где значилось «интервью с фоморами». Мама бы одобрила, но отец никогда из-за Уиллвера не рискнул бы. К материковым существам на Британских островах отношение иное, поэтому одному парижскому домовому и удалось однажды занять нишу. — Вы не против, если на фоне будет включен телевизор? — в комнате уже Мисс Миллер вовсю загремела посудой. — А? Нет-нет. Пусть идёт, конечно, — Наоми окинула свою тарелку, в которой так ничего путём и не съела, и отодвинула от себя поближе к домработнице. Как будущая коллега она понимала отца. Как дочери ей хотелось внимания. В большей степени желание расчистить палубу от обломков — это желание облегчить его моральное состояние. Писать о насущем дело полезное, но энергию выжимает всю. Наоми уже от одной интеллектуальной деятельности как поредевшая акварельная кисточка. — Мероприятие больше смахивает на цирк шапито, вот серьёзно, — смеётся Миллер. — Что? — Наоми подняла голову. — Ой, извините, ни в коем случае не в укор. Знаю, ваш многоуважаемый отец в близких отношениях с достопочтенным, но... — продолжает бодро протирать стол, с улыбкой поглядывая на экран, — Дело хорошее, но исполнение меня уморило, ой. Наоми всецело обратилась к телевизору. Нарезка с выступлением маленьких фоморов на сцене под открытым небом: неуклюжая игра мальчика на волынке, которая в два раза больше него; пляска девочки, задорно отбившей копытцами чечётку; групповые юмористические сценки и танцы. У некоторых зрителей брали интервью: спрашивали мнение о талантах воспитанников. Где-то между мелькали кадры, где подростки на ярмарке лопали шарики за призы. — А! Благотворительный фестиваль дяди Уиллвера. — Моё нескромное мнение, что лучше бы тихо выплатил им компенсацию и не устраивал шоу, — Миллер махнула рукой и присела на стул. — А что такого? По-моему им весело. Наоми почему-то не удивлена. Дядя Уиллвер любил чудить. Его перфомансы не осветил только ленивый. А устроить сиротам праздник даже мило с его стороны. Как раз вот он уже и сыпал в микрофон благодарности за тёплый приём. Немного позади него стояла девушка с явным отторжением всего происходящего. Как заспанный и вечно хмурый кот манул, она недовольно следила за депутатом. Не подходила близко, но казалось будет выше бывшего лорд-мэра. А насколько Наоми знала, он пару-тройку не дотягивал до ста восьмидесети. — Вот ей точно не очень весело, — прыснула Миллер, когда лицо девушки показали крупным планом и на плашке высветилось имя: «Амелина Руссель». Наоми же засмотрелась на редкую мутацию с цветом радужки. Завораживающая и пленяющая полная гетерохромия. — Какие глаза красивые! Интересно, кто она? Она там работает? — Да кого, — прищурилась Миллер, — Ей не больше семнадцать на лицо. Как ты, наверное. Пламенные речи Чафлоера завершились передачей слова этой девушке. Та приняла микрофон и будто и не пытаясь сделать вид, что ей приятно тут стоять. — Низкий всем поклон! Меня зовут Амелина, и я выступлю от имени всего приюта. Не буду многословной, и такой быть, если честно, не очень люблю. Господин Чафлоер выразился вполне ясно и его изречения перессказа не требуют. Нам очень приятно, что откликнулось столько добрых людей и фоморов, — сделала паузу и пара присутствующих слабо охлопала. Наоми заметила, что аж сама по удобнее разместилась, немного подавшись вперёд, — Каждый достоин семьи. И для воспитанников очень важна надежда. Я сама выросла без родителей и после в раннем возрасте потеряла бабушку. Для меня всегда также было важно не потерять надежду в поисках своего «Я», но содействие никто не оказал, к сожалению. Поэтому буду верить, что мы побудили любящих родителей задуматься. Спасибо! Амелина вернула микрофон Чафлоеру и отступила. Ровный голос не дрогнул. Только Наоми отчетливо услышала, как за густой шкурой попросил помощи маленький котенок. «Вот оно — новое лицо, – включилась Наоми, — Не политик, не аристократка, а та, о ком никто не напишет» — Бедные, — сочувственно помотала головой Миллер, — Какая разница фоморы или нет, дети они и есть дети! — А если мне написать статью о её ней? — Что вы все как в Америку за золотом летите в этот приют? Оставьте их уже в покое. — Я просто считаю, что в нашем деле надо отходить от властей. Все от них устали. — И поэтому вы решили брать жалостью? — Ну почему? Нет, — осеклась. Отчего «нет»? Пока так и выходило... — От Чафлоера хорошо досталось, журналистов там ещё не хватало, ага. Наоми не понравилась реакция, но стало приятно: её осадили так по родительски шутливо, что в сердце наоборот потеплело. Она глупо расплылась. А кто знает? Она не лепрекон, но, может, в приюте и правда золото. Лицо, которое заставит всех увидеть правду.