Harte Arbeit

Драться с другой тварью — дело неблагодарное. Если против других созданий тёмного мира великолепно работает серебро и железо, руны, амулеты и простое физическое превосходство, то против существа ко всему этому почти иммунного не работает от слова совсем. И если бы у Ивана был выбор, то он бы выбрал не драться вовсе, но такую возможность простенькое на вид задание не подразумевало. Простое, ага. Никаких подводных камней, как же. Никто в отделе кажется не учитывал тот вариант, что любителем продавать порнографию с участием оживших трупов может оказаться настоящий некромаг. И не просто некромаг, а древний ублюдок, который не понятно где умудрился раздобыть себе в слуги труп твари из Первого отдела. Будь эта тварь живым, то у Брагинского не было бы и шансов — его работа не подразумевает уничтожение всего живого — и мёртвого, — только найти, узнать, в крайнем случае обезоружить и обездвижить, в крайнем случае крайнего случая — устранить. Повезло, что поднятый некромагом труп оказался тупее бревна и не мог использовать большую часть своего арсенала, руководствуясь мышечной памятью и рефлексами, но никак не мозгом. Уклоняться от пуль и лезвия полуторного меча было несложно, парировать замахи бастарда стилетом было бы глупо, как и пытаться отразить им пули, поэтому только постоянные движения спасали Ивана от столкновения внутренних органов с посеребрённой сталью. Пытались спасти, всё таки тварь была из Первого. Но в итоге Брагинский выполз из битвы победителем, перерубив твари сухожилия. А затем пришлось потратить пару минут на то, чтобы отрубить верещащему магу голову и пронзить сердце, наложив руну блокировки. Мучиться с местью подобных гадов не хотелось, как и дать ему возможность переродиться через какую-нибудь игрушку в доме. Пусть лучше побудет бессмертным в собственном мёртвом сердце, чем где-нибудь ещё. — Блядь, — с облегчением шипит Иван, стягивая с рук перчатки и растирая ладонями щёки. Раны по ощущениям горят огнём и дымятся чёрным смогом, пытаясь вернуть телу привычную целостность. Ничего такого, чтобы он не смог излечить: пара переломов, несколько вывихов, дыра в левом боку от удара кулаком и пара десятков кровоточащих порезов. Пара минут... Нет, всё же часов, и он будет как новенький. Он сплёвывает кровавый сгусток на землю и горько выдыхает. Скоро приедет полиция из отдела, заберёт трупы и закроет дело, а ему сейчас бы домой, а не пытаться узнать, как будет ощущаться стояние на сломанных ногах. Боли хотя бы нет, руна на теменной кости снижает её до уровня неприятного зуда — в ином случае Брагинский бы не стоял и думал, а лежал на земле и подвывал бы от агонии во всём теле, до тех пор, пока его бы не забрали и не отвезли в медпункт. От мыслей его отвлекает вибрация телефона во внутреннем кармане пальто, вынуждая двигать раненной рукой, потому что только одно единственное существо может звонить ему в такое время. — Да, Meine Liebe? — Иван пытается придать голосу хоть какую-то нотку радости, но не получается, голос по прежнему звучит убито. — Мне прийти к тебе? — без лишних слов спрашивает Людвиг, понимая причины и не тратя ни своё, ни чужое время. — Нет, я сейчас поеду домой. — И как ты хочешь водить машину со сломанными конечностями? — интересуется вампир, на что Брагинский закатывает глаза. Людвиг не лезет к нему в голову и точно не находится на подходящем для подобных знаний расстоянии, но вампирическая интуиция по всей видимости работает даже на тварей. — Она сама спокойно себя водит, — отвечает Иван. Если уж быть точным, то она уже стоит и ждёт его в двадцати трёх метрах с открытой дверью и заведённым двигателем. Адские технологии во всей своей красе: даже неодушевлённые предметы можно снарядить ограниченным интеллектом и щенячьей преданностью. Но пока это касается только компьютерной техники, машин с мотоциклами и пишущих машинок. — Скоро буду дома. — Ну хорошо, — фыркает Людвиг. — Пойду наберу тебе ванну. — Спасибо, — благодарит Брагинский и сбрасывает. За пару месяцев его вампир — это звучит приятно даже в мыслях — уже привык к тому, что после работы Иван любит топить себя в кипятке. Немного так, на пару часов, пока запас набранного в лёгкие кислорода не начинает кончаться и не приходится либо делать новый вдох, либо вылезать из привычных температурных условий. И к этому Людвиг тоже привык, умудряясь развлечь себя телевизором, готовкой и таймером, чтобы посчитать, сколько Брагинский может так просидеть в одной позе без дыхания. Ровно восемнадцать часов, сорок одну минуту и пятьдесят четыре секунды, за что Иван был с гордостью назван ихтиандром. Сообщать высшему вампиру о том, что самые лучшие особи из всех них способны задерживать дыхание на сутки — если точнее, то на двадцать четыре часа, пятьдесят восемь минут и семь секунд, этот результат он прекрасно помнит по своим причинам — он не стал, чтобы не разочаровывать. Некоторые вещи Иван утаивает просто, чтобы не раскрывать секреты Ада. Мелочи рассказывать можно, как и узнавать что-то несерьёзное о вампирах, но крупные уязвимости караются смертью. Ничего личного, это Брагинский прекрасно понимает. Квартира его встречает лёгким сквозняком, сильным запахом вампира, сбивающим обоняние с самого порога, ароматом тушеных овощей с кухни и тихим лёгким мотивчиком, который Людвиг напевает себе под нос, занятый готовкой. Атмосфера настолько домашняя, что Иван растворяется в ней — почти в прямом смысле слов, — проскальзывая чёрным дымом на кухню, чтобы материализоваться за спиной вампира, осторожно целуя обнажённую шею. Вампир под касаниями не напрягается, лишь хитро улыбается, убирая нож подальше и разворачиваясь. В доме безопаснее некуда, поэтому рефлексы позволяют понежиться, а не впадать в защиту и агрессию от чужого присутствия, хотя по коже пробегают нервные мурашки. — От тебя несёт кровью, — фыркает Людвиг, стирая подушечкой указательного пальца чуть подсохшую почти бурую корку, чтобы затем слизать кровь с пальца. — А ещё костной пылью и смертью. — Смерть прицепилась от некромага, — отвечает Иван, ловя чужую ладонь и сцепляя пальцы. Те слушаются плохо и скрипят как плохо смазанные шарниры, но его желание выполняют. — Костная пыль, наверное, тоже. — Как и дым, да? — по взгляду вампира понятно, как он к подобному относится, но ничего не говорит, лишь легонько пихает в плечо, кивая в сторону ванной комнаты. То, что Брагинский не чувствует боль, не значит, что его организм готов потерпеть ещё пару минут общения и возможных поцелуев — потом, не сейчас. Людвиг бессмертный и даже если придётся подождать пару лет, то он подождёт. С перерывами на нормальную еду, конечно же. — Всё, иди отсюда, пока я силой тебя не утащил. Людвигу нравится запах крови, — густой, медный на корне языке и чуть горчащий дымом на кончике, — но не нравится сам факт кровотечения. Одно дело осторожные укусы в моменты постельных игрищ, и совсем другое травмы и раны. Даже несмотря на то, что Иван спокойно с ними справляется и переживает без следов — сам факт неприятен. С этим приходится мириться, потому как бросать работу для Брагинского невозможно просто из-за силы привычки и всех тех преференций, которые она ему даёт. Ванная встречает его горячим паром, чуть ли не застилающим глаза, и приятным ощущением горячей воды, на которое морщится подошедший через пару минут Людвиг, устраивающийся рядом на небольшом стульчике с полотенцем. Обычно он говорит в пустоту — с водой, — зная, что Иван его прекрасно слышит, пусть и не реагирует, свернувшись в позу эмбриона, едва ли не клубочек на дне ванны. Приятные монологи, которые вампир спокойно может забыть, оставив лишь приятное ощущение выслушенности, пока Брагинский со своим эйдетизмом ставит их на воображаемую полку библиотеки с миллиардами томов, обозначенной специально под наглого вампира, периодами появляющегося в его квартире и ворующего маринованные огурчики из холодильника. Не то чтобы кто-то был против — огурцы в холодильник ради этого и покупаются, как дар. На громкий звонок мобильного Людвиг приподнимается с уютно сложенных рук, чуть ли не дёргаясь, как охотничий пёс. Звонит, логично, телефон Ивана, и обозначает это только одно, самое неприятное для вампира и совсем чуть-чуть — для готовящегося ужина. Приходится всё же встать и покинуть вполне себе тёплую комнату. Трубку Людвиг берёт, стараясь сэкономить лежащему в ванной Брагинскому пару минут комфорта и уюта, и выслушивает недолгие моментами непонятные фразы, которые он анализирует, вырывая самое ценное, а затем кладёт трубку. — У церкви на окраине города что-то произошло, — проговаривает он недовольно, проводя пальцами в миллиметрах над водой, цепляя холодные капли пара. — Какие-то «верующие в Свет», — на последнюю фразу Иван долго выдыхает, выпуская пузыри, и поднимается, отряхивая влажные волосы. Раны в большинстве собой зажили, а переломы не представляют особого внимания, оставаясь на костях парой трещин, медленно и с осторожностью затягивающихся. — Одного я тебя не пущу. Не обговаривается. — Готов к тому, что у фанатиков будет не только церковь, но и что-то сверху? — Людвиг наплевательски пожимает плечами. Пересечь территорию церкви, пусть даже старой или заброшенной он никак не сможет, только если его силком втащат, игнорируя душераздирающие вопли плавящейся проклятой души. Никакой магии, скорее всего. Чистая вера, которая удивительно как сохраняется так долго. — Я буду осторожен, как и ты. Так что одевайся, я подожду тебя в машине. Что-нибудь нужно брать? Иван качает головой, выражая одновременно «нет» и «как же тяжело с тобой бывает». В то, что высший вампир способен за себя постоять, он верит. В то, что у фанатиков, которые верят в Свет как высшую силу и хотят истребить всех чудовищ, есть оружие против этих самых чудовищ, он верит тоже. Серебро наверняка, может святая вода или чеснок. И первое в любом случае для Людвига смертельно — один удар серебряным ножом или серебряная пуля в сердце, и оно прекратит своё биение, оставив от себя и владельца кучку тёмно-бурого пепла. Конечно, надо ещё попасть, но всё же он не хочет рисковать. Тем более не просто рисковать, а рисковать Людвигом. Но вампир сидит на пассажирском сидении в машине, довольно урчащей на поглаживание приборной панели кончиками пальцев, и не видит в этом никаких рисков. Приходится смириться, как Людвигу с тем, что его тварь чуть ли не каждый день угрожает собственной смертью. Только вот Брагинскому смерть от пули не грозит, уж точно не от серебряной. На месте выясняется, что от церкви осталось мало чего. В крыше зияет огромная дыра, башня с куполом перекосилась и обвалилась, а кресты отвалились. И всё же святая энергия присутствует, пусть даже не в таком количестве, как в обычных посещаемых церквях. Людвиг под боком с какой-то радостью пританцовывает, не отходя далеко и принюхиваясь. На то, чтобы понять что в здании находится четырнадцать человек — восемь мужчин, четыре женщины и чёрт побери двое детей — ему требуется пара минут, пока Иван уже продумывает, что ему делать. Брагинский медленно обходит церковь, обостряя все чувства, чтобы понять, что ему делать. Он не хочет никого убивать, тем более там дети, но выманить их надо. Как минимум несколько человек попадут в умрут за убийство семьи оборотней. Казалось бы, ничего такого, но... Их сожгли на костре. Отца, мать и четырёх щенков, младшему из которых едва исполнилось четыре месяца. Такое карается смертью по закону тёмного мира. По законам людей — сроком. И тут судить по последним никак нельзя. Людвиг недальновидно подходит ближе к границе святой земли, случайно заходя за неё носком кроссовка, на что получает болезненную волну, ползущую по всему телу и заставляющую отскочить, вскрикнув. — Ауч, — шипит он, растирая бедро, чтобы прогнать усевшуюся именно там боль. — Чт—? — вампир наблюдает, как Иван спокойно переходит границу, остаётся в окружении святой энергии и отходит. — Завидуй, — отвечает Брагинский. Завидовать нечему — у него нет души. Точнее, есть её пародия, за которую святая энергия не цепляется, а потому вся церковная атрибутика не работает, как и большинство вещей, созданных, чтобы уничтожать таких, как Людвиг. — Ты можешь... Не знаю... Превратиться в кого-нибудь? — Могу, а зачем? — Чтобы в случае чего тебе не прописали пулю в голову, — честно признаётся Иван, на что получает короткий поцелуй в щёку, а затем ощущение чего-то мокрого у ладони — у Людвига превращение в крупного серебристого волка занимает не более пары секунд. Уже что-то, попасть волку в сердце будет проблематично, не имея анатомических знаний. Вампир довольно негромко гавкает, виляя хвостом, но затем рычит и поднимает шерсть на загривке, когда слышит треск открывающейся двери. — Наконец-то вышли, — и уже тише добавляет «суки». Вместо приветствия один из мужчин — глава, по всей видимости — вскидывает винтовку и стреляет. Одна пуля попадает «в молоко», нацеленная в голову, вторая должна была попасть в воздух тоже, но попадает, не ожидая, что к близко к земле будет кто-то. Людвиг отшатывается, но едва успевает — пуля мажет по касательной, задевая шерсть и совсем немного кожу, оставляя жгущую царапину, блестящую исчезающими искорками. Серебро. — Смотрите! Монстры! — кричит кто-то из толпы, и Иван на секунду бросает взгляд на вампира. Разозлённого, скалящего клыки, нервно облизывающего губы и по всей видимости очень хотящего убивать. — Уничтожим зло! Уничтожать зло, которое за секунду растворяется в воздухе чёрным дымом оказывается для фанатиков в новинку. Сильная вера в то, что "монстр" не сможет пересечь порог святой территории лопается, как натянутая струна, когда он без проблем перелетает невидимую золотую грань, собираясь десятками чёрных ниточек и цепляясь жгутом вокруг горла наглеца с ружьём, сжимая до нехватки воздуха. Вопли паники, смешанные с сильной вонью страха радуют что-то внутри, что-то примитивное и изначальное. — С уничтожением зла я полностью согласен, — отвечает Иван, медленно собирающийся в человека, но не отпускающий чужое горло. — Как раз мой дорогой друг очень хочет это сделать. Да, Людвиг? — кружащий вокруг барьера волк громко рычит, согласный с этим. — Вот видишь? У нас одна цель. Советую ознакомиться с её деталями у него, — Брагинский разворачивается на каблуках, дёргает рукой и кидает мужчину за границу святой земли, прямо перед оскаленной пастью. Когда острые клыки скрывают скальп с лица человека, а затем перегрызают горло под затихающий вопль агонии, он отворачивается. — Уф. Люди застывают в страхе. Пара женщин берёт тихо всхлипывающих детей на руки, кто-то молится, но никто не пытается убежать, потому что в этом едва ли найдётся смысл — святая земля "демона" уже не удержала за своими пределами, что уж в таком случае могут сделать старые и едва стоящие на своих местах стены церкви. — С одним разобрались. Теперь разберёмся со вторым, — глаза Брагинского загораются неестественным ярко-жёлтым цветом. — Кто был участником сожжения семьи, выходите вперёд. Не вынуждайте меня применять силу, я это не люблю, — даже в окружении паники и осознания того, что они стоят перед монстром, кто-то всё равно делает вещи, которые не стоит делать. Бок обжигает сквозь пальто, лёгкий снаряд усаживается в печени, но достаточно быстро выпадает на землю, а рана затягивается тонкой струйкой дыма. Иван на это только качает головой, недовольно выдыхая. — Неправильный вариант, — он быстро находит стрелявшего и вперивается в него взглядом. Пару секунд ничего не происходит, а затем молодой мужчина трясёт головой, царапает щёки и горло, а после орёт, падая на землю бездыханным трупом. — Итак. Мне следует повторить? Я могу, но уверен, что после этого появится третий труп. Люди медленно выходят. Трое. Два мужчины и женщина, прижимающая к груди ребёнка. Первые двое смотрят с неприкрытой ненавистью, женщина — с безнадёжностью и страхом за жизнь своего ребёнка. Где было понимание ценности детской жизни, когда младенца привязывали тряпками и верёвками к матери, прежде чем поджечь? Хороший вопрос. Очень. — Ребёнка можешь отпустить, — безэмоционально произносит Брагинский. — Людвиг, можешь идти. Как раз проконтролируешь, что все остальные разойдутся по домам и больше никогда не вспомнят о культе Света. Верно? — люди бешено кивают, чуть ли на колени не падая от такой благодарности. Людвиг же недовольно фырчит, но медленно разворачивается и отходит к машине, послушно ложась у неё, подёргивая хвостом. С такого расстояния ему точно не будет видно, что произойдёт дальше. — А теперь убирайтесь. Кроме вас троих. Фанатики разбегаются достаточно быстро, оставляя своих собратьев и сестру на растерзание чудовищу, не оборачиваясь и не задумываясь. Очаровательная преданность делу, которая полностью уничтожается страхом за собственную жизнь и жизнь своей настоящей семьи. Иван оглядывается, наблюдая, что все остальные достаточно далеко, и никто точно не увидит, не услышит и не узнает ничего из того, что он собирается делать. Не потому, что это что-то ужасное, а одна из вещей, которые все твари стараются скрыть и не показывать, чтобы не лишиться головы и того, что в ней хранится. — Хорошо, — кивает Брагинский, стягивая перчатки и подкидывая их в воздух. Те послушно поднимаются на уровень плеч раскрытыми ладонями с горящими по центру печатями. Темный дым кутается за спиной в огромную тень, накрывающую их с головой, совсем не пропуская солнечный свет. — Я не буду вас долго мучить, — женщина начинает рыдать, но звук едва различим в пугающей пустоте. — Я всего лишь подарю вам то же, что вы сделали. Всего лишь. Сгорите. Живьём. Огня нет, даже искры, но есть кипящее ощущение пламени, сжигающее не в физическом, но в ментальном плане, плавящим нервные окончания и заставляющим сердце биться в аномальном темпе, разрывающим сосуды изнутри. Горящие адским огнём печати рвут попавшиеся остатки душ, утаскивая их в самую бездну, глухую и необъятную, совершенно плевать хотевшую на мольбы и желание жить никчёмных людишек, посчитавших себя имевшими право отнимать чужие жизни таким садистским способом. Мерзкая гадость, решившая поставить себя на ступень выше, потому что они люди, а те, над кем они совершили свой "суд" — нет. Падаль, не более. А потом это отпускает. Тень распадается клочками похожими на стряхнутую с угла паутину, а на утоптанную землю падают три тела. И пусть физически они никак не пострадали, — исключая только разорванные от страха и боли сердца — но их души прошли то, что заслужили, оставив после себя пустые оболочки. Вроде как должно стать легче от того, что он очистил мир от очередных идиотов, но приходит осознание, что всегда найдутся новые. Очередные божки, пытающиеся очистить человечество от монстров, которые не замечают, что они сами становятся таковыми. Иван на это только утирает стекающую из носа кровь — своеобразная плата за открытие крошечного портала в Ад, пусть и достаточно неприятная. — Ты в порядке? — интересуется Людвиг, легонько, с любовью стукая машину по левому крылу. — Выглядишь... Ну, в любом случае лучше, чем тогда в ванной. Солнце клонится к закату, медленно скатываясь с небосклона и уступая место луне и звездам, отчётливо блестящим за городом. На фоне теряющего золотые оттенки неба выглядит действительно красиво. Вампир ловит его взгляд вверх, приглядываясь, чтобы заметить сквозь облака звёздную карту, конечно не столь подробную и яркую, как Брагинский, но всё же чёткие рисунки блестящих точек разного размера. — Как тебе вариант поехать в ресторан? — предлагает Иван. Просто так, без причины, потому что захотелось. К тому же он устал. Возможно, стоит взять отпуск. — Хорошая идея, учитывая то, что я не умею готовить, и скорее всего приготовленные мной тушеные овощи тебя убьют, — Людвиг прыскает в ладонь, хитро улыбаясь и облизывая губы. На его чуть бледноватом от недостаточного количества еды лице не видно ни капли чужой крови. Вряд ли он умылся по-собачьи, скорее всего взял влажные салфетки из бардачка. Судя по слабому запаху спирта и лаванды, исходящему от ладоней и щёк, так и было. — К тому же ты выглядишь как человек, которому нужен нормальный ужин, расслабляющая ванна, ну и, как вишенка на торте, хороший секс. — Даже не знаю, как это всё получить, — отвечает в вампирьей манере Брагинский, раскрывая руки для влезающего в объятия Людвига. И в голове ни единой мысли о том, что не так давно вот этот вот наглый вампирёныш откусил человеку лицо и ни о чём не сожалеет. Кстати, надо будет позже узнать, куда он дел труп, потому как по пути назад лишних тел Иван не видел. — Не поверю, что у тебя нет никаких идей. — Ну, ужин я могу купить, ванну сделать сам, ну а с последним мне наверняка поможет какая-нибудь не особо интересующаяся проститутка? — на последнее вампир изящно изгибает бровь, пихая его локтем. — Ладно-ладно, я шучу. — Дошутился. Сегодня ночью я тебя сожру. Будто бы он может это сделать. Тонкие вампирские клыки созданы для прокалывания, а не разрывания тел на части, как у оборотней, а человеческий набор едва ли сможет надкусить что-то глубже кожи. Конечно Людвиг может попытаться, сжать челюсти посильнее, — сила укуса в любом случае сильнее человеческой, — превратиться в волка, но тогда ему придётся мириться с лезущим в нос дымом, который обязательно будет и который Людвигу придётся вдыхать совершенно рефлекторно из-за запаха крови. Невкусно и очень даже грустно, на самом деле. К тому же сейчас кровь Брагинского воняет аргоном сильнее, чем положено. Даже сейчас он это чувствует, несмотря на приевшийся запах крови и сквозь одежду. Очередная плата за открытие портала — Адский огонь всё равно огонь и способен сжечь почти любое существо, имей оно физическую оболочку или нет. Твари были бы не исключением, если бы демоны не постарались. Алхимия и вся та дрянь, которую в них напичкали, особо в этом отличились. Людвиг осторожно прикусывает острыми иглами клыков чуть ниже кадыка, совсем игриво и без даже рисованной угрозы, чтобы вытащить Ивана из дум. Судя по тому, как вампир долго принюхивается, запах он тоже чувствует. — Кисленько, — уточняет он. — Мне нравится. — Ещё скажи, что запах бензина тебе тоже нравится. — Нравится, — фыркает высший вампир. — Особенно нормал, супер как-то не очень. Ещё сырая земля, свежая типография и рельсы, — он смеётся, наблюдая непонимание на чужом лице, и вжимается лицом в рубашку. — Я пошутил. Только бензин и типография. Ну и ты. Ты приятно пахнешь. — Да? И чем же? — Телячьей колбасой, свежей бумагой, молоком, кладкой кирпича и печеньем. С шоколадной крошкой, — честно отвечает Людвиг. Приятная смесь, пусть и совершенно не имеющая причин, исключая только, может быть, кирпичную кладку. — Я аж проголодался. В человеческом смысле, — плюсы бытия высшим вампиром, один из которых это возможность есть человеческую еду и наслаждаться её вкусом. Обычные вампиры в этом плане ограничены гораздо сильнее: всё, что не кофе, воняет. Судя по описаниям — пеплом и гнилью. — Но если мы будем стоять тут дальше и обниматься, то вполне могу и в вампирском. Людвиг не любит убивать людей. Даже питаться ими он отчасти брезгует, предпочитая покупать кровь в определённых местах и то, только в тот момент, когда даже целая корова с её пятьюдесятью литрами не сможет помочь — а это где-то раз в четыре месяца. Непонятная голодовка, причины которой Брагинский пока не может раскрыть. Сытый вампир это сильный вампир, обладающий достаточным могуществом и способный на многое, но вот такой полуголодный... Это странно. — Приедем домой после ресторана, и я впихну в тебя тридцать... — Сантиметров? — ...Литров. Крови. — Отвратительно! — театрально произносит Людвиг. — Возможно я соглашусь, но только после ресторана. Хочу мяса и шоколада в равных пропорциях. — И мой член? — И твой член. — Отвратительно! — копирует чужие слова Иван. И он совершенно не против такого плана.