Desperado

      Мизинцем элегантно заправив прядь волос за ухо, Феликс протяжно вздыхает, всем отчужденным видом выдавая моральное отсутствие среди сидящих за покерным столом торговцев смертью. В вычурном поведении хохочущих мужчин, активно жестикулирующих руками и надменно осуждающих последние новости наркокартелей, он отмечает вульгарную, исключительно омерзительную буффонаду. Нарастающее презрение к кривляющимся лицедеям, недостойным и толики его почтенного внимания, утешительно глушит в металлических лязгах автогена, большим пальцем откидывая и захлопывая крышку с обвивающим сталь Имуги. В нервно сжатом кулаке с каждым новым щелчком отнюдь ничего не значащая побрякушка становится связующим звеном, въедается в сознание сокрушающим напоминанием, что Джакомо рядом нет.       Феликс курит лишь в том случае, если нервничает, а нервничает, когда изводит собственную душу, осознанно беспокоясь за того, кто, карая врагов, беспощадно убивает. Кто с дьявольским безумием и наслаждением умывается не успевшей остыть кровью. Феликс сознательно рвет сердце за чудовище.        Сколько жизней забрал Хенджин? Сколько изувечил? А сколько еще заберет, пока не доберутся до его? Феликсу о таком думать страшно. Хандрить по убийце, держащему всех в нескончаемом кошмаре, еще страшнее.       В душе тоскливо притихли демоны. Разбрелись укромно по углам и обернулись ликом ложного затишья, продолжая в пики обостряющейся подавленности оставлять незаживающие раны, с медлительным ухищрением выцарапывать ребра изнутри, порываясь вырваться, и, заполучив свободу, воплотить феерию безумства. Поймать кураж, прекращая ставить жизнь на паузу без Джакомо.       Феликс приучил себя терпеть. Потаенно лелея надежду, что их разлуке, давящей стенами одиночества, когда-нибудь наступит конец с наилучшим для него и Хенджина исходом. Отчасти наивный и предельно уставший, он с сокрытыми глубоко в груди чувствами справиться совершенно не властен. Давно уже себя уверил, что не оправдывает Джакомо, хуже — он его поддерживает. Во всем.       В знак негласного соучастия, будучи порознь и находясь далеко друг от друга, Феликс продолжает использовать кровью запятнанный трофей любимого убийцы, привычно дробя сердечную обеспокоенность в никотине и неизменно изучая обшарпанную временем сталь. Инкрустированный турмалинами дракон когда-то принадлежал корейскому наркобарону по прозвищу Нефилим, которого с особой жестокостью убил Джакомо, для разогрева обманом заставив молить о пощаде, а затем отрубив голову прямо на глазах Феликса. Такое зрелище, наполненное всклень густыми красками, бесследно не исчезло. Впрочем, возлюбленному кровавого наркобарона не привыкать. Он равнодушен или умело убедителен, что это его не заботит нисколько, а симпатичный и весьма полезный предмет с большой охотой прибрал себе. Превратно посчитав, что впитавший ужасы оборванных судеб Имуги запал ему в обезображенную душу, а значит скрасит одиночество. Разделит надвое тлетворную тоску. Увы.       Пустота оказываемого эффекта не заставила себя ждать долго. Феликс не испытывает любования к погасшим турмалинам и часто жалеет об этом решении. Взглянуть на трофеи кровавого наркобарона было его чудовищной ошибкой. В шуфлядке дубового стола с замиранием сердца он нашел крест бывшего супруга, безжизненно просидев возле осиротевшей драгоценности весь оставшийся вечер. Гаснущему в окнах кабинета солнцу, с искренними слезами на глазах, Феликс поклялся, что никогда больше не сунется на это кладбище, не в силах стирать из памяти значивших, хоть что-то, людей, как виртуозно это делает Хенджин.       Чанбин в ностальгических отголосках остался для него серым образом с искусственно счастливой жизнью, но с подкупающими укромным уединением и неплохо проведенным временем вместе. Которых никогда не вернуть.       — …и вот тогда-то я ему сказал, что настал час расплаты, и он умоется в собственной крови, — под одобрительный гул и посвистывания пламенно завершает свой рассказ один из игроков, поднося к губам снифтер темного рома и с самодовольной ухмылкой отпивая.       Феликс интуитивно встречается с ним взглядом, через клубящийся между ними табачный смог улавливая стрельнувшее подмигивание. Без особого стеснения мужчина бегло изучает его накинутый на плечи бархатный пиджак, а следом — пристально и нагло — полупрозрачное кружево, вероломно скрывающее самое интригующее. Задерживаясь на пикантных деталях, дает понять предельно откровенно, что раздевает с особым аппетитом. Обгладывает кость за костью.       Поразительно эмпатийный Феликс его похотливые намерения ощущает кожей, заметно вздрагивая, как от лихорадочно сковавшего озноба. Нутро издевательски перебирают призрачные прикосновения, вынуждая чувствовать себя некомфортно, теснясь в собственном теле, как в клетке. Не разрывая стоического зрительного контакта, он претенциозно ныряет в рукава своего пиджака, вдыхает аромат беспредельно любимого парфюма, на шелковом бархате раскрывшегося дымно-сладким букетом, покровительственно укутавшего его. Успокаивается.       В это время крайне заинтересованный в нем гость казино, поглощая жадно каждый миллиметр, наслаждаясь пленительной красотой и выдержанной с достоинством реакцией, закуривает кубинскую сигару. Удовлетворенно выдыхает дым к потолку и криво улыбается, далеко не в однозначном намеке. Пошло и грязно.       «Ну надо же, — безмолвно прыснул в оскале Феликс, отпрянув от спесивого лица, как от источника неприятного ожога. — Меня вырвало в душе, — вздыхает он, брезгливо морща лоб и вскользь бродя по звонко смеющимся мужчинам, на ком-то задерживаться более не смея».       Вдруг и вправду вырвет.       Феликса такие выходы в свет удручают. Он бы и рад злорадно над собой подшутить, что вовсе никакой это не свет, скорее пробирающая до костей тьма с тошнотворным ароматом пролитой, руками каждого гостя, крови. В зале не торжественно броско, как того требует богемный статус роскошных вечеров, а воцарившийся полумрак, оцепленный повисшей пеленой используемых кальянов и выкуриваемых дорогих сигар. Взамен чувству сонливости рассеянная приглушенным освещением и сизым дымом тьма отрезвляюще пробуждает, навевая недоброе, но соблазнительное предчувствие, что Феликса за самоуверенный проступок ждет наказание.       Разрешение курить под куполом шедеврального произведения — кропотливо расписанного потолка — исключительно его рук дело, как хозяина данного заведения. Такое неуважительное отношение к искусству уж точно не будет одобрено ценителем высокого. В Феликсе заиграла жажда зрелищ и неизвестности. Он хочет не просто разозлить Джакомо, а выбесить. Довести до точки безумия и броситься в адский омут очертя голову.       Для него это экспериментальная забава, к которой пристрастило неординарное поведение Хенджина, а времяпровождение здесь, даже в кругу отпетых убийц, — спасительная возможность избежать одиночества, отбирающего все силы за мучительными ожиданиями возвращения его сердца. Пусть за все время недолги искрометные моменты, запечатлевающие цветение лучезарной улыбки на его губах, когда из вежливости необходимо награждать вниманием крупных инвесторов, — он безостановочно ищет способ уйти от себя, отстраниться от изнурительной подавленности и уничтожающих переживаний.       Никто из присутствующих в казино, исключая ближайших приспешников, не знает, что Феликс — возлюбленный держащего всех в страхе кровавого наркобарона. Заинтересованные в сотрудничестве личности и просто гости желают познакомиться с ним лично, периодически отвлекая от игры на формальный обмен парой слов, но тая темную надежду на более интимное продолжение. Чему Феликс, на самом-то деле, искренне благодарен. Он бы встал из-за стола и ушел, с превеликим удовольствием разделил бы компанию с каким-нибудь не слишком надменным, в меру сдержанным и безусловно интересным собеседником, чтобы просто убить время. Но есть и обязательства.       Джакомо посадил на цепь. Свалив тайные дела на плечи, улетел в другую страну «решать то, про что ему знать не надо». Приходится отдуваться, скрашивая вечер чудовищных гостей, среди которых потрошители, насильники, каннибалы и безобидные, на фоне остальных, перверты. Будь на то его воля, Феликс бы в периоды разлуки уходил в отрыв, бездумно теряясь в суете обычных людей, забывая тоску до появления Хенджина с волнительными объятиями, от которых никогда не знает чего ждать, и долгожданными словами: «Я дома».       Тягостно вздохнув, Феликс постыло закатывает глаза к потолку, упираясь в венчающую часть одной из витых колонн, поддерживающих его свод. Как бы сильно не хотелось ему думать о Хенджине, он невольно отдается образам из воспоминаний, покорно бродит по округлым линиям, приводящим к статуям пузатых купидонов. На них терялась реальность, когда Джакомо клеймил его ключицы поцелуями-засосами, а он безотказно сгорал, плутал ослабшими пальцами, перебирая жесткие волосы и умышленно портя безупречную укладку.       От одной мысли о близости, во всех ее проявлениях, на душе становится еще тоскливей и мрачнее. Феликс предвестников любви минует как палящего огня, стопорясь на декоративных элементах лепнины, покрытых сусальным золотом. Но и это ему нисколько не помогает. Тоска коварно шепчет подобраться ближе, и он ей следует. Не стесняясь запрокинуть голову, бестактно демонстрирует гостям высоко поднятый подбородок и украшенную тонким ожерельем из кашмирских сапфиров шею.       Отдается порыву всецело, изучающе бродит по расписанной в самом центре потолка картине, нервно поджимая губы.       «И зачем я это помню?», — укоризненно усмехается он, рассматривая фреску с неким опасением, но добровольно растворяясь в проработанных деталях, являющихся проводником к живым представлениям былого:       — Benissimo! — пламенно восторгается увиденным Джакомо, то ли скалясь, то ли улыбаясь, — взирающий на него Феликс не в состоянии этого понять и, наверное, никогда не будет. Наплевательски минуя субординацию, он восхищается не проделанным трудом художника, что несколько лет не покладая рук работал над картиной с учениками, а его любимым мужчиной.       Драгоценна редкость увидеть искреннюю радость на лице кровавого наркобарона, выражение эмоций которого вечность в диапазоне от устрашающе убийственного до чуть менее опасного — хищнического.       — Почему ты в плаще? — спрашивает Феликс с нескрываемым беспокойством в настороженном голосе, осматривая Джакомо с ног до головы, на расстоянии ощущая исходящую от одежды прохладу, которую тот внес за собой в теплое помещение. — В такой-то холод…       «Не хочу, чтобы ты простыл», — остается им неозвученным, затаившимся в самых сокровенных уголках искренней заботы.       — Это единственные вещи без следов крови, — безучастно отвечает Хенджин, продолжая оценивать степень своей удовлетворенности завершенной фреской. — Из того, что осталось в поездке, — в отстраненной задумчивости добавляет он, зубами стягивая кожаную перчатку за указательный палец и не глядя бросая на близстоящий стол.       — Ты снова убивал? — Феликс не успевает ухватиться за мысль, как приглушенный вопрос, сам собой, вырвался с его тревожно искусанных губ.       Джакомо молчит. Измотанный во всех смыслах, он прилетел в Сеул пару часов назад, решив не временить с заключением для живописца, ожидающего его вердикта в холодном поту, а заодно увидеть свое лучезарное чудо, контролировавшее привоз новой мебели в казино.       «Лучше бы не спрашивал, — Феликс разочарованно поджимает губы, ему стоило догадаться, почему улетает Хенджин с огромным чемоданом, а прилетает налегке. — Это очевидно. Убивал».       Не найдя более слов для поддержания разговора, он молчит, но говорить ему надобности нет — Хенджин его присутствия будто не замечает, чем ранит больно, с каждой секундой все сильнее. Их встречи после долгой разлуки не пестрят бурными всплесками эмоций и словами о том, как невыносимо скучали друг по другу. Они покрыты льдом.       — Тополь, темпера, масло, — пребывая в своих размышлениях, перечисляет Джакомо, каждое слово смакуя на кончике языка, плотоядно скользнувшем по верхнему ряду зубов, — все как в оригинале. Тебе нравится, свет мой? — он лукаво переводит взгляд на Феликса, тотчас съедая заживо. Впиваясь с присущим его черным глазам неисчерпаемым и пугающим голодом. Детально рассматривает свое чудо и одобрительно улыбается.       Феликс, затаивший крохотную обиду, что столь пристальное внимание по приезде было уделено не ему, а какой-то бездушной фреске, на краткий миг успевает пожалеть, обрезавшись о напропалую заявленное требование ответить. Однако сразу же расцветает, как капризный цветок, требующий тени, а не солнца. Джакомо — его жизненно необходимая тень.       — Да не очень-то, — без искусственных прикрас пожимает плечами он, невинно закусывая верхнюю губу и без особого желания возвращаясь к картине. — Я не разделяю с тобой восхищения. Мне безразлично, Хенджин.       Джакомо, стремительными шагами преодолев разделяющее их расстояние, тут же оказывается рядом, возложив ладонь Феликсу на поясницу и рывком притянув к себе. Тот лишь успевает слабо пискнуть, вскинув плечами и сжавшись. Отнюдь не нежно Хенджин подцепляет пальцами острый подбородок, слыша, как тишину вспарывает чужое прыткое сердцебиение. Поднимает миловидное личико на себя, заглядывая в небесные омуты, и обводит большим пальцем контур нижней губы, слегка оттягивая ту.       Феликс не дышит, смотрит в упор — в бездонные, как черная водная гладь, глаза — уверенно, но настойчиво не верит своим: он видит перед собой вернувшегося Джакомо. Целым и невредимым. И это счастье.       — Я рад, что тебе не нравится, — наклонившись, Хенджин шепчет в его приоткрывшиеся губы, — ты говоришь мне правду, — и накрывает их своими, отпечатывает нежный поцелуй, будоражащими иголочками успевший проникнуть под кожу невообразимо чувственно. Влечение от едва ощутимого касания в одночасье становится единственным смыслом жизни погибающего из-за него. Вспыхнувшее ярчайшей искрой, оно перерастает в жажду пойти на все ради продолжения.       Феликс свою слабость перед ним принимает, готовый было углубить поцелуй, войти в сладко-горький вкус, воспламениться с любимым, сгореть заживо, да все что угодно — с ним. Но лишь изумленно распахивает на секунду опустившиеся веки. Джакомо его разворачивает к себе спиной и кладет руку ему на живот, грубо впечатывая в себя. Непослушные ноги, не успевая из-за одолевшей растерянности, неуклюже переступают одна на другую с мимолетной угрозой лишить равновесия. И лишили бы, если не надежная опора в виде удерживающей хватки.       — Ты в моей рубашке, солнце, — констатирует Хенджин, очерчивая талию перебирающими по ребрам пальцами. — Она тебе велика, но выглядишь ты еще аппетитнее. Так бы и съел тебя, — он склоняется к его шее, вдыхая знакомый парфюм и вскидывая бровь от удивления. — Вот это да. Mio caro, ты так скучаешь по мне?       Оглушающая тишина, предвестником ее — постыло опущенные к полу глаза Феликса, что старательно концентрирует предательски рассредоточенное внимание на своих ботинках, зажатых между чужими.       — Хочешь расскажу тебе, что изображено на картине? — Джакомо опускает подбородок ему на плечо, шепчет на ухо поддельно ласково и щекочет кончиком носа его запылавшую щеку, рисуя невидимый полумесяц.       — Нет.       Хочет, но демонстративно вредничает из-за насильственного плена чужих рук, в которых сам же удобно и уютно устраивается. Слушать Хенджина ему всегда интересно, и он бы вечность отдал, чтобы восставать из пепла под приятное звучание затягивающего в упоенные дали голоса. Родного голоса.       — Это «Триумф Галатеи» Рафаэля Санти, — услышав это, Феликс с цокотом драматично закатывает глаза, жалея лишь о том, что чертов Джакомо не видит его картинное «Je m'en fous». Он накрывает ладонью чужую руку, сначала захотев смахнуть ее, а сам уйти, но Хенджин ловко перехватывает его пальцы, начиная переплетать со своими и любовно поглаживать. Любовно ли? Все, о чем внезапно думает Феликс.       — Сюжет картины был позаимствован создателем у греческого сочинителя и философа Феокрита, — мятное опаляющее дыхание защекотало мочку уха, заставив Феликса в считанные секунды обмякнуть, позабыв о том, что он хотел сделать и что вообще здесь делает. — Посвящен одной из морских нимф Галатее, олицетворяющей спокойствие и безмятежность водной стихии…       — Успокой сердцебиение, свет мой, — устало приказывает Джакомо, прервав рассказ, — я же рядом.       «Это так не работает, — съязвил бы Феликс, но умалчивает, — с тобой».       Хенджин обнимает крепче, своей поражающей аурой прошибая насквозь, растворяя в ней сознание подобно беспощадно действующему яду:       — Ты у меня ассоциируешься с морем, моя нимфа. Поэтому этот труд и все это казино я передаю тебе.       — Заинтриговал, — не оказывая более протеста, мурлычет польщенный Феликс и опрокидывает голову на крепкую грудь, с игривой улыбкой ловя встречный взгляд сверху. Он слегка надавливает на покоящуюся на животе руку и начинает медленно придвигать к своему паху, не разрывая зрительного контакта.       Изучив беснование озорных огоньков в заблестевших глазах, Хенджин условия принимает и возвращается к картине, как и Феликс, чей взгляд с дымкой сгущающегося вожделения останавливается на той самой нимфе, старательно сосредотачиваясь на выражении ее безмятежного лица.       Мягкие черты, напоминающие спокойную водную гладь бесконечной искристой лазури, играют контрастом его разгорающейся внутренней потребности. Момент знакомства двух образных противоположностей теперь прочно въестся в его память.       Он живой и жаждущий, огнем покрывающийся, а она неживая и холодная, к тому же, безэмоциональная…       …Рыбеха.       Не нравится она ему. Феликс непримиримо морщится, нервно бродит подушечками пальцев, оглаживая выпуклые вены на руке Джакомо. Весь шипами покрывается, думая, что в таком случае стоит устроить кровавому наркобарону разнос. По всей видимости, он плохо его знает, раз не отличил пламя от воды. Но нащупав на чужом пальце их парные кольца, которые они купили друг другу порознь и решили носить по паре каждый, для начала избирает путь покорного слушателя, в тайне натачивая острие требующего отмщения пика его начатой личной войны.       — Как-то раз, выплывая из лазурных волн, Галатея озарила своей ослепительной красотой циклопа Полифема, однако все его попытки завоевать сердце прекрасной нимфы оказались тщетными, — рука Джакомо уже сама, без чужой направляющей помощи, продвинулась ниже и мягко накрыла ширинку Феликса, что, незамедлительно среагировав, томно промычал, на выдохе пробормотав несвязное: «Прошу, продолжай».       — Свою любовь Галатея подарила юному сицилийскому пастуху Акиду, сыну древнегреческого бога плодородия и скотоводства… — на последнем слове Хенджин обрывает речь с мучительным выдохом, когда его бестие начинает тереться об него всем телом, извиваясь от невыносимости быть рядом, страдать от губительного жара и не получать того, чтобы сгореть вместе дотла.       Джакомо беснование пресекает, перехватывая за запястье разбуянившуюся, покусившуюся на его пах руку, и прижимает ее накрепко к груди Феликса, в сдержанном тоне продолжая:       — Влюбленные часто прогуливались по морскому побережью, и однажды их заметил жестокий и коварный Полифем, — пальцы другой руки беспрепятственно нащупывают через ткань свободных брюк возбудившийся член, обхватывая и слегка надавливая на него.       — Не останавливайся! — вскрикнул Феликс в настоятельном требовании, упоенно погибая в сильных руках Джакомо, который как ни в чем не бывало повествует далее:       — Разгневанный великан, обезумев от ревности, погнался за Галатеей, но она успела укрыться в мо-       — Ах, si! — не сдерживает обуревающих чувств его прыткий слушатель, нетерпеливо расцепив их руки, воссоединившиеся на его груди в замок, и юрко проскользнув освобожденной ладонью по внутренней поверхности чужого напрягшегося бедра.       — Сердце мое, я смотрю, ты очень этому рад, — язвительно шепчет на ухо Хенджин, прижимая к себе за шею и больно кусая за мочку с серьгой, инкрустированной белыми бриллиантами и крупными бирманскими сапфирами. Далеко не самый роскошный его подарок, в котором Феликс, по неизвестным ему причинам, нашел единственную отдушину, снимая лишь за редкими исключениями и перед сном.       — Очень, родной, продолжай, — несвязно бормочет Феликс, как в горячем бреду. Заводит руку ему за голову и ныряет пальцами в копну длинных волос, сжимая те у корней и легонько оттягивая.       — Тогда Полифем оторвал от горы целую скалу и бросил ее в Акида, раздавив несчастного, — большой палец оглаживает через ткань головку возбужденной плоти, а в собственный пах, при каждом вздрагивании томящегося и пристанывающего Феликса, впечатываются округлости ягодиц, когда тот, вытянувшись как струна, привстает на цыпочки, стоически игнорируя разъезжающиеся из-за неудобства обуви ноги.       — Какой ужас! — наигранно сочувствует Феликс через тихие стоны, настырно добираясь рукой до паха Хенджина и как бы невзначай перебирая шаловливыми пальцами ткань бархатных брюк. — Ай-яй-яй…       Джакомо гулко выдыхает губами, устало сводя брови к переносице, но наконец-то осознавая, чего ему так не хватало в эти месяцы разлуки.       — В «Метаморфозах» древнеримского поэта Овидия рассказывается, что Галатея, для возвращения к жизни своего любимого, превратила его кровь, струящуюся из-под скалы, в источник с чистейшей водо-       — Dio cane! Зачем она его бросила? — нагло перебив вновь, задается вопросом Феликс с серьезным тоном, в котором четко прослеживается злоба и искрометное презрение. — Если смогла возвратить к жизни любимого, то зачем было подвергать его мучениям? Почему сразу не могла забрать с собой?       — Шут его знает, — пораженный до глубины души таким поворотом мыслей Хенджин расплывается в усмешке, впитывая в себя каждый расстроенный вздох. — Нам не узнать, что творилось в голове у Феокрита, — покрывает горячими поцелуями скулу и висок своего необузданного слушателя, не прекращая водить ладонью по возбужденному, истекающему под бельем члену и вызывать из тяжело вздымающейся груди мучительный скулеж.       Феликс горит желанием повернуться, впиться в обожаемые им до безумия губы, и не задумываясь, действует, но коварный Хенджин ему не позволяет. Преисполненный покровительствующим спокойствием, он невозмутимо продолжает, словно не замечая штормового предупреждения в виде назревающего, угрозой надвигающегося ненастья, готового разнести тут все подчистую. Закатывающий глаза Феликс возмущенно брыкается, обиженно фыркнув на негласный запрет и топнув каблуком по ветвистому черному мрамору.       — На фреске морская богиня окружена мифическими персонажами, ликующими и прославляющими любовь, — Джакомо завлекает свою нимфу в примирительное покачивание, понижая голос до убаюкивающего, почти усыпляющего шепота. Усмиряет, но прекрасно осознает, что лишь разгоняет бурю. Волнует океан.       «Я тебе это припомню», — не унимает внутреннего негодования вскипающий Феликс, томясь в плену крепко держащих рук. Он ровно выпрямляется, напрягает мышцы всего тела, чтобы противостоять оказываемому воздействию, но из-за нехватки сил терпит поражение и огорченно вздыхает.       — Их обнаженные тела светятся мягким золотистым цветом, гармонирующим с голубым небом и синей поверхностью воды, — приторно-сладким полушепотом проносится рядом с чувствительным ухом. Зазывающие губы вскользь касаются мочки, издевательски пуская по шее приятные мурашки.       «Обнаженные тела? Светятся? Мое тебе еще долго не будет светить!», — Феликс вырывается, начиная активно царапаться и елозить, но этим добивается лишь того, что взрывается пуще прежнего, беспощадно растаптываемый равнодушной реакцией.       Все попытки тщетны, а Джакомо его освободительное ерзанье будто не замечает, даже на малость не напрягается. Блаженно любуется фреской, слушая грозные вздохи и протестующие аханья, как умиротворяющую симфонию.       — Вокруг царит счастье и ликование, тритоны трубят в рога и дуют в трубы, оповещая о триумфе всех вокруг, — играясь с плавностью интонации, очаровывающе повествует Хенджин. Украдкой поглядывает в отражение на дальней зеркальной стене. Умиляется насупившимся личиком с хмуро сведенными к переносице бровями и плотно сжатыми губами, каждый миллиметр которых он готов жадно расцеловать.       «Чертовы тритоны, затрубите в рога, оповестите этого хладнокровного мерзавца, что у меня не было секса два месяца!», — рвет и мечет Феликс, но стоило немного поднять голову и встретиться с насмехающимся властным взглядом, сдается, понимая, что бесполезно.       Он повержено опускает руки, вцепившись пальцами в подолы шелковой рубашки Хенджина на своем теле. Признается себе, что злиться бессмысленно, и сам не понимает, почему просто не наслаждается моментом, почему устраивает драму, когда очень хочется уткнуться в шею любимому и раствориться в его редких, но таких ласковых объятиях.                    Джакомо его негодование, успевшее воспламениться и потухнуть, ощущает на физическом уровне, с поразительной точностью считав разгневанную тираду кричащих мыслей и даже вкусив ее минорное окончание. Наклонившись к тонкой шее, он оттягивает пальцем сапфировое ожерелье и касается оголенной кожи предупреждающим, горячим дыханием, сорвавшимся с губ. Феликс мелко вздрагивает, а Хенджин бесцеремонно облизывает выступающий изгиб, оставляя языком влажную дорожку от ключицы до угла челюсти. Прекрасно зная, что это эрогенная зона Феликса, делает ему умопомрачительно приятное, в завершение прошептав у виска: «Ты моя сласть, слышишь?».       Феликс замирает, прикрывая веки в томном беззвучном выдохе. Проклинает его, но впитывает в себя каждую букву, каждое касание, стараясь выжечь в памяти все, что связано с самым родным человеком. Джакомо неторопливо скользит по его груди ладонью, подбирается к шее, нежно надавливая на сонные артерии, пока другой не прекращает блаженную пытку над членом. Земля начинает уходить из-под ног, тепло разливается по венам, кончики пальцев волнительно закололи, а расслабляющийся Феликс давится воздухом.       — Т-триумф — это ее побег, з-значит? — дрогнувшим голосом, с несдержанным стоном на последнем слове, задает вопрос он, не совладев с собой вовремя для пресечения слабости.       Феликс стоически заставляет себя оставаться в рассудке и игнорировать мучительную тяжесть в паху, предательски нарастающую с каждым движением беспощадной руки. Интересуется искренне, пусть не в свою пользу тянет время, в нехватке кислорода задавая вопросы скорее из-за настигнувшего осознания, что, если не долгие разлуки и огромные расстояния между ними, он бы бесконечно наслаждался присутствием Хенджина рядом. Просто так. Без умалишенного желания близости, как поехавший эротоман.       Он скучал. Всем сердцем. И скучает до сих пор.       Ему Хенджина душераздирающе не хватает. Непростительно, как не хватает.       Джакомо усыпает поцелуями его белокурую макушку, зарывается в нее носом, вдыхая аромат сладкого парфюма, раскрывшегося на волосах сочной черной смородиной. Собственный член изнывает уже требовательнее, напропалую сообщая об этом Феликсу, который чувствует это и теперь растворяется в самодовольной улыбке, наконец-то получая искомое. Его безумно грозный мужчина хочет и начинает сходить по нему с ума. Пусть прикрывается показным равнодушием в ровном тоне, пусть оттягивает момент их более тесного сближения, но в мыслях слетает с катушек и больше всего сейчас жаждет разложить его на недавно привезенном покерном столе. Определенно.       — А в нижнем левом углу тогда кто? — Феликсу вдруг чрезвычайно интересно игнорировать Хенджина, играясь на нервах его же испытанным способом.       — Она же, — Джакомо проводит пятерней вверх по его затылку, пропускает между пальцев волосы, поднимая их и бережно отодвигая. Целует в шею нежно, с весьма ожидаемым удовольствием ощущая, как подкашиваются давно уже ослабевшие ноги Феликса.       «Трахни меня уже, это невыносимо», — скулит про себя Феликс и обреченно шмыгает носом, тяжело пыхтя и уязвленно выпячивая нижнюю губу.       — В левой нижней части картины художник изобразил само бегство Галатеи от циклопа.       Чертов Джакомо.       — Зритель видит перед собой мощного Полиферма, в объятиях которого бьется бедная Галатея. Центральная же часть картины показывает ее будущий триумф и спасение из его ненавистных объятий, — Хенджин объясняет более чем спокойно, перебарывая накаляющееся возбуждение и соблазнительно извивающегося Феликса, который с виду выглядит расстроившимся, но на деле предельно сосредоточенным.       — Квантовая суперпозиция? — задыхается тот со смешком на запылавших от сладострастного томления губах, когда Джакомо вновь сжимает пальцы на пульсирующих изгибах его шеи. — Она могла умереть в его руках, но она же присутствует на картине, только уже в бегстве. Хитровыебанная, — пошло пристанывает он и разочарованно жмурит веки, коря себя, что проигрышно поддается вожделению и погибает от рук возлюбленного, не высвобождающего из плена.       — Кого-то мне это напоминает, — Хенджин, не отпуская из объятий, подводит их к покерному столу, отдергивает белую накидку-чехол, а другой рукой мягким толчком в спину заставляет податься Феликса вперед.       — Опять на столе? — усмехается тот, упираясь ладонями о полированное дерево покерного ипподрома. — Я так мало желал тебя на кровати, любовь моя, — с интересом ведет подушечками пальцев по поверхности, обитой сукном цвета густой крови, вдруг удивленно вскидывая брови: — М-м, мягкая. Ну спасибо и на этом, mio caro.       Феликс оборачивается через плечо с лукавой улыбкой на облизанных губах, пошло выговаривая:       — И о-очень скользкая, — хитро щурит глаза, опускается локтями на обивку и изящно прогибается в спине, — наверное, тефлон, да? Решил-таки меня оттефлонить, Джакомо?       — Мы можем поехать домой прямо сейчас, — предлагает Хенджин, останавливаясь снимать тренчкот с заигравшим озорством в потемневших глазах, перенимая на себя каждую буйную искру в адресованном ему взгляде. — С учетом пробок мы доберемся за час, может два, но что-то мне подсказывает, что ты набросишься на меня в машине, а я — как назло — за рулем.       От обуревающего бешенства Феликс скалится в возмущенной усмешке, резко отворачиваясь и вдруг замечая лежащую на полу накидку, упавшую с дальнего зеркала, в которое Хенджин с очевидным удовольствием за ним наблюдал. Повержено выдохнув, Феликс опускает голову и сжимает ладони в кулаки, злобно сдувая ниспавшую на щеку прядь.       — Что? Я зря отпустил водителя? — Джакомо гримасничает, играет досадное разочарование, покачивая головой с поджатыми губами. Феликс исподлобья смотрит на него через ту самую зеркальную стену, закипая сильнее, услышав: — Малыш, до дома потерпишь?       «Как же. Теперь я точно знаю, что Джакомо — кровавый наркобарон, держащий в страхе всю страну, — умрет от моих рук. Такими темпами ему осталось недолго», — Феликс возвращает самообладание, выпрямляясь и теряясь на секунду в размышлениях, заведомо зная, что они приведут в тупик.       — Ну уж нет, — проигрывает и выигрывает, беспомощно признаваясь, но заявляя требовательно: — Я хочу тебя сейчас и получу то, что хочу, сейчас.       — Свет мой, да я весь твой, — Джакомо с ехидной ухмылкой поднимает ладони в обезоруженном жесте.       Феликс разворачивается всем корпусом, изголодавшим взглядом пробегает по нему с ног до головы и подается вперед, хватая за шелковый галстук. Притягивает Хенджина к себе, тут же вовлекая в истосковавшийся поцелуй.       — Хочу тебя, как можно скорее, — стонет сквозь мягкие касания губ, бродя пальцами по пуговицам на чужой рубашке, и довольно вскрикивает, когда его подхватывают под ягодицами и сажают на стол.       — Вы повышаете? Господин? — Феликс непонимающе окидывает взглядом дилера, вопросом вырвавшего его из похотливого дурмана на самом пикантном моменте воспоминаний.       — Фолд, — мрачно отвечает он, нервно поелозив на стуле и оглянувшись по сторонам — не заметил ли кто, как воспылали его щеки, которые он тут же накрыл холодными ладонями. Заметили.       «Да и пожалуйста! — раздраженно закатывает глаза, складывая руки на груди и откидываясь на спинку стула. — Что постыдного в том, чтобы скучать и любить?».       От последнего, пусть и мысленно произнесенного, слова его передергивает, будто электрическая дрожь пробегает по телу, охватывая каждую клеточку. Он? Любя скучать? По этому самовлюбленному мерзавцу, который только и делает, что издевается над его израненным сердцем?       Бесчисленное множество раз Феликс признавался себе в любви к Хенджину, и все никак не свыкнется с таким исходом. Привыкший, что именно ему всегда пылко признавались в чувствах, кричали о пламенной любви, трубили в эти триумфальные рога, чего чертов Джакомо не делает.       Облаченными в кольца с белыми бриллиантами пальцами Феликс нервно постукивает по обитой спид-сукном поверхности покерного стола, который они с Джакомо испытали на натиск безумной страсти в несколько заходов. Утомленный наскучившей игрой, он вальяжно разминает шею и оборачивается к стеклянной стене, встречаясь с поражающе незнакомым ему человеком в своем лице.       На безжизненно взирающих, с подкрашенными тушью ресницами глазах, подчеркнутых коралловыми тенями, темные линзы, меняющие его облик практически до неузнаваемости. Вкупе с аловатым оттенком на веках придающие ему слегка болезненный вид. Воедино слившиеся черные зрачки и радужки, напропалую въедаются бездушием, с пугающей точностью проецируют внутреннее опустошение, пугая и одновременно очаровывая. Феликс не совсем понимает и смутно помнит, что его сподвигло сегодня так выразить себя, совсем не подозревая, что вот уже целый месяц как пристрастен к новому облику, орудуя перед зеркалом в глубоком забытье. Он будто и не своей жизнью живет, отделившись от тела, укрывшись вуалью тьмы в чертогах заблудшего разума.       Феликс с жутким интересом продолжает изучать свой образ дальше. Бледная, как белоснежный мрамор, кожа играет контрастом черному французскому кружеву Шантильи, замысловато открывающему на тонкую изящную шею и острые ключицы будоражащий посетителей вид. Чудовищно завлекающий вид. Без зазрения совести Феликс в себе это подчеркивает, ни секунды не пробыв в стенах казино без чьего-либо пристального взгляда.       В широких брюках из обсидианового бархата, неизменно любимых ботинках Prada с высоким широким каблуком и свободным, без лацканов, пиджаке он — хозяин заведения — сверкает ярче всех, не прикладывая к этому ни малейших усилий. В противовес, стараясь погаснуть. И этим только подает себя на растерзание отпетым убийцам.       Все величественное обличье, исключая пиджак, изготовлено в единичном экземпляре, по прихоти взбалмошного и капризного обладателя, кто неистово любит прикосновения на своей коже лишь самых дорогих и натуральных тканей. И полноправного владельца его души — Джакомо, которого, к огромному его сожалению, здесь нет.       Сколько еще раз Феликс себе напомнит об этом? Даже пиджак, принадлежащий Хенджину, надел на себя и перед выходом воспользовался его парфюмом. Для чего?       Сукин сын. Весь кайф мне обламывает. Может, я хотел пофлиртовать с кем-нибудь? Пусть выгляжу убито, но превосходно, черт побери.       Феликс понимает, что ведет двойственную игру, противореча себе, но желая лишь одного. Того, что ему так просто не заполучить.       — Ваша тонкая изящная шея так и напрашивается на драгоценное подношение, — очень кстати обращается к нему молодой мужчина, оказавшийся за его плечом. Он смотрит на него через зеркальное отражение, растягивая пухлые губы в несдержанной широкой улыбке. — Как вам колье с рубинами, под стать вашему превосходству, подчеркивающее бледноту кожи и отточенные неземные черты?       Морально отшагнув от въевшегося в привычку саморазрушения, Феликс вбирает полной грудью воздух и с присущей ему несдержанностью выдает:       — Я жду, когда ее окольцуют руки, потонувшие по локоть в крови. Одарят колларом из черных бриллиантов с кровавым рубином весом двадцать пять и пятьдесят девять сотых карат в центре, прозванным восходом солнца, а потом властно огладят. Надавят нежно горячей ладонью на сонные артерии и сожмут неистово, заставляя мою неподконтрольную сущность подчиняться, но не подчиниться, — размеренно и бесстрастно отвечает на предложение он, смотря через зеркало на себя, и только под конец — на велюровый футляр.       Резко повернувшись на мужчину, принужденно вынырнув из забвения, Феликс знакомится с нескромным подношением, переливающимся алыми бликами в тусклых огнях погруженного в полумрак зала, в обмен лишь награждая скучающим взглядом.       «Да черт бы его побрал! Что я несу?», — Феликс ощутимо занервничал, мазнув по лицам вопросительно взирающих на него гостей, и внезапно озорно расхохотался, объясняясь воодушевленным восклицанием:       — Ах, эти диалоги из трагических пьес! — его лучезарную улыбку тут же подхватывают и все остальные. — До сих пор под впечатлением! Понимаете?       Сидящие в кругу мужчины заливаются ярким смехом и ободрительными кивками. Кто-то из гостей даже начинает серьезно рассуждать о его словах, убедительно подчеркивая всю красоту строк, а кто-то промолвил, что бывал на этой пьесе с любовницей.       Дебилы.       Мужчина перед ним, приземляясь на колено, отчаянно удерживает трясущимися руками распахнутую коробку с ювелирной редкой драгоценностью. Но не настолько редкой, как того требует избалованная и жадная душа Феликса, что косится на темный экран своего айфона, лежащего рядом с игральным банком, и глубоко вбирает отравленный табаком воздух, наполняя им легкие всклень.       — Не интересует, — отмахивается он небрежно, отворачивая в знак непринятия безучастное лицо.       Вальяжно выудив из портсигара тонкий черно-золотой оберток сигаретной марки Treasurer, Феликс подносит фильтр к подкрашенным вишневым губам, мягко смыкая их на бумажной позолоте, приковывая голодные взгляды рядом сидящих мужчин. Как бы невзначай он смахивает локтем автоген с турмалиновым драконом, приземляющийся позванивающей безделушкой на мраморный пол возле каблука его ботинка.       — Подкурит мне кто сигарету, господа? — душа неистово требует щедрого внимания, в месть тому, кто его не одаривает им.       Раздается грузный скрежет проезжающихся по мрамору ножек стульев. Вокруг Феликса оказывается бесчисленное количество рук, тянущихся из темноты, проедаемой очередями коротких синих вспышек от автогенов. Теплой синевой огни ложатся на его гладкое бархатистое лицо, подчеркивая утонченные линии и длинные опущенные ресницы. Виновник столь изобильного внимания бросает сухую усмешку, обнажая белоснежные зубы и думая в данную минуту лишь об одном единственном, кто завидев такую картину, спалил бы здесь каждый уголок, а всех этих мужчин, жадных до изучения его нимфы, четвертовал бы с изощренной кровожадностью. Принудительно заставил слушать их мучительные предсмертные стоны. И Феликс бы с грандиозным удовольствием выслушал эту симфонию отчаяния, наградив потом своей, несильно отличающейся, скрывающей за бурными стонами блаженства душевную боль и любовную тоску.       Цирк уродов, в главе которых — я.       Окруженный яркими огнями, он опускает раздраженный взгляд к телефону. Небрежно дотрагивается мизинцем до экрана и еще раз, с тяжестью на душе, убеждается, что никаких звонков и сообщений нет. Вот уже месяц.       Готовый взвыть от злобы и обиды, Феликс презренно сжимает челюсти, точно получив сокрушительный удар в сердце ухищренно наточенным копьем не от ненавистного врага, а от любимого человека.       Я, как преданная собачонка. Тошно от себя.       Не глядя он подкуривает от самой ближайшей руки, пока в округе тухнут огни и раздаются разочарованные вздохи расходящихся мужчин.       — Так, может, вы все же примете мой подарок? — та рука оказалась все того же неотступного мужчины, ранее подбивающего клинья с ожерельем, а теперь эфемерно вознагражденного крохотной надеждой.       Рассеивая бурю негодования, повернувшись с испытывающим себя нежеланием и выдыхая сигаретный дым прямо в лицо придвинувшемуся мужчине, Феликс задумчиво улыбается, тщательно изучая каждую черту гладкого лица. Размеренно постукивает ногтем по скользкому сукну, отбивая настойчивое представление скользящей ладони Джакомо, распространяющей жар по собственной выгнувшейся пояснице, что тотчас покрывается волнительными мурашками.       Остановись. Хватит.       Мужчина предельно красив…       Классический красавец.       …с густыми волнистыми волосами цвета созревшего каштана, с зелеными, как свежая весенняя листва, глазами и пухлыми очерченными губами. Определено хорош, во вкусе Феликса, что продолжает игру в молчанку, лишь пытливо изучая.       Но даже при всей злости к Джакомо и симпатии к этому мужчине он не может им воспользоваться.       — Вы же знаете, что я хозяин этого заведения? — устало интересуется он, неосознанно касаясь наручных часов, стоимостью всего этого заведения.       — Определенно.       — Тогда вы должны понимать, что ваш подарок для меня подобно деревянной спичке. Он безусловно красив, запылал кровавыми красками, но заняло это пиршество моего внимания ровно ничего. Спичка сгорела. Я жаден на поступки, — Феликс азартно вскидывает бровь, толкая язык в щеку и вдруг с опозданием осознавая одну упущенную деталь.       Поступки.       — Да что угодно. Для вас! — рьяно заявляет мужчина, возложив ладонь на сердце.       Мда, пылкий любовничек привязался.       — Тогда убейте. Разрешаю любого из сидящих за этим столом, — Феликс коварно ухмыляется, элегантно покуривая сигарету, зажатую между пальцев. — Для меня.       — Вы же это в шутку? — на лице мужчины разрастается тень нервной усмешки, а позади мрачной трелью возгорается смех дьявольских гостей, что в отличие от него восприняли это не всерьез, не подозревая, кто есть Феликс. — Я ценю ваш юмор, стоит признать, он…       — Так кто же говорит, что я шучу? — несдержанно заливается глубоким хохотом Феликс, выпуская растянутыми в улыбке губами дым к потолку. — В новой жизни я люблю пылать, а ваши рубины потухшие. Мы не сочетаемся, если вы понимаете, о чем я.       — Прошу меня простить, более докучать вам я не стану, — понуро опустив голову, тот отклоняется, сообразив, что вовсе не шутил объект его воздыхания.       — Очень на это надеюсь, — учтиво одобряет его решение Феликс, прикусывая нижнюю губу, довольный собой донельзя, но быстро мрачнея.       Чертов Джакомо! Он должен мне как минимум пять бурных ночей с крышесносным умопомрачением. Я мог бы так повеселиться.       — Вы, можно сказать, уберегли его от смертной участи, Господин, — раздается низкий голос позади, как клинком вспоровший загустевший купол томящего негодования.       — Мы же не станем говорить об этом ему, ведь так, Син? — стряхнув пепел с кончика сигареты в хрустальную пепельницу, Феликс поднимает голову на личного телохранителя, возвышающегося над ним огромной тенью. Тот коротко кивает и после однозначного жеста босса отступает на пару шагов в сторону.       — Продолжаем игру, господа! — торжественно объявляет Феликс, невозмутимо отвернувшись от Сина. — Я на большом блаинде. Повышаю.       Сукин ты сын, Джакомо. Написал бы банальное «жив», я бы не изводился.       Небрежным взмахом руки отбросив пару фишек, он проклинает все тот же чертов телефон, не имея силы пропустить его из виду. Стоит лишь мазнуть взглядом где-то поблизости, как в голову только и лезут страшные мысли, что с ним что-то могло случиться.       Если бы твое сердце перестало биться, я бы почувствовал?       Феликс вновь, глубоко в душе, расхохотался, потому что у Джакомо сердца нет.

***

      После завершения монотонной, целую бесконечность нескончаемой игры Феликс выходит из-за стола. Успевший обрадоваться и тут же раздосадоваться, рассерженно направляется в соседний зал, прямиком к барной стойке, желая утопить свою тревогу и себя заодно, всего всецело, в алкоголе.       — Плохой день? — звучит близко, буквально над ухом, проедаясь через толщу достаточно шумно играющей музыки. — Выглядите вы уставши, стоит сказать.       Нерасторопно поставив локоть на столешницу и с явным нежеланием обернувшись, Феликс встречается с горящим взглядом незнакомых глаз, быстро скользнув вниз и на собственное удивление обомлев от безукоризненного костюма, выгодно подчеркивающего сексуальную привлекательность мужчины.       — Как тебя зовут? — присвистнув с вскинутой бровью, интересуется он, начиная пытливо исследовать черты своего очаровательного собеседника.       — Чонин.       — О! Ты прав, Чонин. Как никто. Я чертовки устал, — перед сжатой в кулак рукой, возложенной на отполированную столешницу, ставят бутылку бурбона и тумблер, по хрустальным стенкам которого звонко резонируют два крупных куска льда.       Феликс вяло реагирует, с подставленным под щеку кулаком наблюдая за процессом разлива. В глазах с темными линзами апатично, но желанно отражается медовая жидкость, стекающая по льду и наполняющая тумблер на одну треть. Пить элитный бурбон в охлажденном виде — дерзкое преступление, за которое он, будь здесь Хенджин, долго бы слушал его нудные нотации с последующими рекомендациями о том, какой бокал выбрать, в каком виде пить, и даже как дышать после свершенного глотка для лучшего послевкусия. Впрочем, для бутылки стоимостью в несколько десятков тысяч долларов можно было хотя бы постараться, но Феликсу прецизионное поделом.       — Оставь меня, Минхек. Дальше я сам, — жестом раскрытой ладони отзывает он бармена, который, кратко кивнув, уходит обслуживать другого клиента.       — Так, почему бы вам не оторваться по полной, раз вы здесь? Раз вы устали, — Чонин переводит голос до нашептывающей интонации с нотками обольстительного вызова, наклонившись ближе и коснувшись губами мочки со сверкающей глубинной синевой и серебристой белизной драгоценностью. Обыгрывает момент филигранно, когда заканчивается одна музыкальная композиция и плавно начинается новая: — Может, потанцуешь со мной?       Осушив тумблер разом и поморщившись от остроты алкогольного вкуса, Феликс в легком недоумении вскидывает брови, скользя костяшками по влажному подбородку, стирая капельки, оставшиеся свидетельством его несдержанности и жажды затушить глубокую боль, давно перешедшую в хроническую.       Нужно было слушать внимательнее, как пить этот бурбон. На вкус сродни ванильной кукурузной соломе.       Обессилено он изворачивает шею на Чонина, заглядывает ему в ожидающие вердикта глаза, в которых читается смесь волнения и смущения. Комбинация непростая, граничащая с чем-то неоднозначно темным, завуалированным лишь единичными грязными мазками с легкими бесстыжими отголосками.       Какой невинный взгляд, аж тошнит.       А на горизонте назревает развратное ненастье.       Феликс склоняет голову к плечу, щуря глаза и пристальнее фокусируясь.       Ка-айф.       Но не мне это ненастье с распростертыми объятиями встречать.       Не мне.       — Чонин, лучше тебе держаться от меня подальше, — предупреждающе поясняет Феликс, понимая, что во второй раз сдержаться не сможет. Еще один алкогольный заход, и он разложит Чонина прямиком на этой барной стойке. Уж очень он ему понравился.       — Повторять дважды не стану, — отворачивается к бутылке, вынимает стеклянную пробку и отпивает из горла, с расплывающейся улыбкой и томно закатывающимися глазами встречая мощное опьянение.       Беги, красавчик. Иначе худо будет. Нам двоим.       Чонин не уходит, аккурат издевательски испытывая на прочность, а Феликс с грохотом возвращает бурбон на столешницу, вдруг затеяв маленькую иррациональную шалость, чтобы отвлечься от развратных мыслей, в которых он вытворяет с этим милахой все, что его демонам в утеху. Проказливо зажав язык между зубами, указательным пальцем толкает тумблер и с искрометным азартом наблюдает, как стремительно бокал отъезжает по лакированному дереву до самого конца, скрываясь за барной стойкой с глушимым музыкой звоном. Феликс тут же резво перегибается всем телом через стойку, обводя взглядом осколки разбитого бокала и кусочки льда, разлетевшиеся по полу.       — С вами все в порядке? — звучит с искренним беспокойством, чужие руки бережно подхватывают его за талию, слегка сминая бока через пиджак.       Феликс, не двигаясь, нахмуренно щурится, просверливая дыру в хаотичном рисунке из стекла и льда, что начинает немного расплываться — угасать, забирая за собой все остатки разумности.       Минхек на выходку босса никак не реагирует, молча уходит за шваброй и тряпкой.       Это было последней возможностью, разбившейся вдребезги, Чонин.       — Давно меня не касался кто-то другой, — Феликс мечтательно прикусывает нижнюю губу. — Прошел год, может два? Может, и больше. Да к черту, — он разворачивается к Чонину, подавшись неуклюже вперед, и запрокидывает руку ему на плечо. — Пошли танцевать, Чонин? Я передумал, — с забастовавшим пламенем в расширенных зрачках обворожительно предлагает уже он. — Как ты и сказал, хочу оторваться на полную, — пошло шепчет в губы, едва касаясь чувствительной кожи и не стесняясь поглаживать по шее пальцами, ведя к затылку, накрывая волной разбредающихся мурашек.       — Сочту за честь, — Чонин влюбленно улыбается, готовый отдать всего себя этим темным, в хитром прищуре глазам.       Убирающий осколки Минхек не поднимает на них взгляда, а увлеченный объектом своей рискованной страсти Феликс не подозревает, что обычному бармену известно о его любовной связи с Джакомо. Отпив еще раз прямо из бутылки, он затыкает хрустальной пробкой узкое горло и ставит бурбон на барную стойку. Снимает пиджак Хенджина, переливающийся в софитах бархат которого уже не вызывает былого эффекта восторга и неукротимого трепета под ребрами, потому небрежно отправляется на спинку пустого стула одного ближайшего столика. Схватив первую увиденную бутылку в кругу сидящих гостей, Феликс взбирается на стул и вышагивает на столешницу, сшибая бокалы и тарелки. Отдыхающие за длинным широким столом мужчины рефлекторно отъезжают на стульях, но начинают яро поддерживать криками и хлопками, когда он, еще раз отпив из бутылки нечто похожее на виски и передав ее одному из гостей, выпускает своих демонов на волю, теряясь в безумии, переворачивающем все вверх дном. Танцует, растворяясь в заводящем мотиве соразмеренной музыки, не слыша никого, не видя никого.       Встретить бы свой конец так, в опьяненном забытье с всеобъемлющей легкостью за грудью. Пустотой на сердце. Сейчас он думает лишь о беззаботности, и это весомый повод к продолжению.       В интимном полумраке одурманено вошедший во вкус, он ведет раскрытой ладонью вверх от живота по груди, смыкая пальцы на шее, душа себя в поглощающем звучании и закатывая в истинном блаженстве глаза. Изысканное кружево, сидящее на нем, как влитая кожа, пестрит в огнях прожекторов разнообразием замысловатых узоров. Яркими ночными звездами светятся блики от сапфирового ожерелья на взмокшей шее, которую он эротично выказывает, запрокидывая в эйфории голову назад, готовый забываться в этом танце всю ночь. Выгибаясь в спине, пружинисто опускаясь на корточки, Феликс непроизвольно демонстрирует особым счастливчикам, оказавшимся совсем близко, как бархатные брюки обтягивают его аппетитные ягодицы, вызывая гам жарких ликований в огненную поддержку. Грациозные движения его стройного тела, круговые вращения бедер, рисующие лишь ему известный рисунок произвольного танца, и нежно вспарывающие воздух ладони ввергают лицезрящих в квинтэссенцию подлинного восторга и парализующего умопомрачения. Подобно мощному цунами, сшибающему на своем пути любые преграды, стачивающему пласты многоцентнеровой стали, он вытесняет собой все.       Сносит даже трезвую голову, спирает дух напрочь, не касаясь заставляет эрегировать плоть и глотать стоны восхищения.       Красив, пластичен, сексуален. Дьявольски соблазнителен. Все взгляды в зале устремлены на него, как мужские, так и женские.       Феликс уходит под темную воду, топит в ней ядерную смесь тоски и гнева, освобождаясь от всего. Забывая того, кто источником всех самых сокрушающих терзаний является. Парадоксально вешает себе петлю на шею, наперекор чувствуя себя с ней живее всех живых.       Но и этого его взбалмошной душе оказывается недостаточно.       Он плавно подбирается к одному из мужчин и ставит ногу ему на плечо, каблуком слегка надавливая на грудь, в область сердца. Тот не теряется, пропускает ладонь под широкую бархатную штанину, скользя от щиколотки до колена и смотря снизу вверх с безмерным обожанием. Заглядывая ему в глаза, сквозь накрывшее с головой непристойное влечение, Феликс с ехидным упоением готов поклясться, что незнакомец за ночь с ним отдаст все без остатка, предаст ближнего, продаст душу. Задыхаясь в водовороте ярого ликования, громких присвистывающих возгласов, расщепляясь на атомы в моменте своего триумфа, он тонет, наплевав на все.       Сердце угрожает выпрыгнуть из груди. Пульс давно уже вышел за пределы нормы. Фарфоровая кожа покрыта испариной, мелкими капельками стекающей по изгибам его тонкой шеи. Феликсу жарко настолько, что он наклоняется к бокалу со льдом, зажатому в руке мужчины под ним, и выливает себе на грудь, убирая ногу с плеча и продолжая волнообразные движения поясницей.       Зал в диком восторге. Такого в стенах этого казино не было никогда. Мрачен к такому зрелищу лишь один. Син поджидает удобного момента, чтобы запрокинуть Феликса на плечо и насильно вынести на свежий воздух. Но Феликс, подобравшись до сидящего во главе стола мужчины, внезапно останавливается сам, прошибаемый высоковольтным разрядом превратившего его в догорающие угли неверия. Препарирующим, с хладнокровной выверенностью патологоанатома, взглядом его расчленяет оказавшийся из ниоткуда Джакомо.       Феликс инстинктивно отшагивает назад, спотыкается из-за пары опрокинутых граненых бутылок и с трудом удерживает равновесие, когда мотнув головой, шепчет себе:       «Не может быть. Черт, нет, нет, нет».       Каждую букву, явственно полосующую горло заточенным клинком, перенимает на себя, с поразительной точностью читая по чужим губам:       «Живо. Подойди. Ко мне».       Вот же блять!       Взамен покорному послушанию Феликс украдкой разворачивается на носках — пойманный с поличным и внезапно возверовавший в собственную невидимость, если будет действовать осторожно, — едва ли не галопом удаляется к середине стола. Что-то необъяснимое, больно пронзившее грудь, как раскаленная, рассекшая сердечную мышцу пуля, застревает между ребер. Вынуждает обернуться и выхаркать подступившую тошноту.       Гори оно все синим пламенем. Это же… не он.       Феликс хватается за сердце, рвано выдыхая удушающий воздух, чтобы вновь начать вбирать губами в поисках живительного кислорода. Обознался, и теперь корит блуждающий разум, что довелось так облажаться, довести себя до смертельного исхода. До маленькой смерти.       Мужчина на Джакомо даже не похож. Туго сковавшие ребра прутья с каждой, протрезвлением отбираемой чертой его умерщвляющего лика победно спадают с груди, открывая путь к размеренным и свободным вздохам. Ведомый действием адреналина Феликс начинает нервно посмеиваться. Вероломно взыгравшие нейромедиаторы превратили артерии в накалившиеся провода, заставили сгореть тело заживо, но, реанимировав безболезненно, воскресили из мертвых. Подарили перерождение. К нему, увидевшему свой конец, с блаженной негой медленно притекает осознание, что дно он еще не пробил и теперь, как никогда, желает воплотить задуманное.       Ни о чем не жалеет. Сознавая, что отдавался танцу целиком и полностью, зная, что танец был с петлей на шее, зная заведомо, чего хочет от Чонина. И что сегодня с ним сделает.       Джакомо в порыве ярости и ревности убьет Чонина быстро, возможно, без пыток, а вот с ним будет ухищренно медлить, извращаться над психикой, истязая тело и потроша душу. Феликс бы себя виртуозно уверил, что ему нестрашно, но солгал бы. Даже мастерство патологического лжеца, властного заговорить и собственный разум, здесь бессильно. Хенджин будет забирать свое по кусочку плоти, по крупице души, демонстрируя, что он принадлежит ему.       Феликс понимает на что идет. Кому бросил вызов. Однако гордую непокорность он гасить не готов. Никогда не будет.       Резко обернувшись, он беспрепятственно ловит на себе взгляд затерявшегося в толпе Чонина, очарованного им до беспамятства, следом вскользь мажет по остальным мужчинам, кто взирают на него также загипнотизировано, с неуемным требованием продолжения. Феликс непонимающе хмурится, будто его растерянность — унизительное фиаско — никто из присутствующих не заметил.       «Прем напролом. Идем во все тяжкие», — ядовито кричат его демоны, предвкушая аппетитное зрелище.       Черти ебаные.       Вспыхнувший страшным пожаром, размяв шею и стряхнув с себя призрачную петлю, Феликс кровожадно улыбается, устремляясь к Чонину, как единственному источнику жизни на маскараде мертвых душ. Уверенно ступает по длинному столу, на пути с праздным смехом сметая граненые бокалы, открытые бутылки дорогого алкоголя и фарфоровые тарелки, целенаправленно поддевая те носками ботинок.       — За счет заведения, господа, — Феликс обводит пальцем то, что осталось после его сокрушительной выходки, и с помощью подоспевшего официанта спускается на пол, возложив свою ладонь в деликатно поданную руку.       Мрачной тенью хищно приближаясь к остолбеневшему Чонину, он хватает его за руку, крепко переплетает их пальцы и самолично ведет в темную пучину из танцующих людей. Оказавшись в жарком водовороте, Чонин не успевает понять, как его подчиняют чужие властные губы, требовательно и больно сминающие его. Не успевает сообразить, как чужие ловкие пальцы, бесцеремонно перебирая ткань рубашки, оказываются под ней, касаются кожи и опускаются по твердому прессу, останавливаясь на ремне. Их сцепившиеся в сумасшедшем поцелуе языки скользят влажно и пошло, вытесняя догорающий кислород, награждая безмерным удовольствием до тех пор, пока изголодавшийся Феликс, слетев с катушек окончательно, не кусает до крови его нижнюю губу, вырывая протяжный стон. Сердце Чонина пропускает удар, а затем каждый бит громкой музыки. Вскипающая в артериях кровь приливает не только к вискам, но и к паху, на что он, переборов щиплющую из-за укуса боль, рывком прижимает к себе промычавшего в поцелуй Феликса, ластящегося к нему всем телом. Сцепившись в бурной похоти, целует соблазнительные губы озверело, как в последний раз.       Еще чуть-чуть, еще немного, и Феликс бы на него запрыгнул, даже вообразив и уже готовясь было сомкнуть ноги на его пояснице, но бурю грешной страсти тут же пресекают.       — Господин, давайте мы не будем совершать глупостей и поедем домой, — как гром раскалывает опьяненное сознание возникший из ниоткуда Син, грозно возвышаясь над ними. И музыка вдруг стала предательски тише.       — Non me ne frega, — огрызается Феликс, возвращаясь потемневшим взглядом к взмокшему лицу Чонина, облизывая с губ их общую слюну с привкусом алкоголя и крови. Тянется вновь украсть ошеломительный поцелуй, но увесистая рука на плече ему не позволяет, заставляя от злости сжать челюсти и раздраженно фыркнуть.       — Я настаиваю на вашем вразумлении, — Син не сдается, пусть и понимает, что власти над ним не имеет, а за единственное, даже такое, прикосновение Джакомо снесет ему голову с плеч. — Я боюсь не за свою жизнь, поймите, — лжет, Феликс его ложь ощущает подкожно, но твердо продолжает: — Я боюсь за вас и за этого молодого мужчину, которому жить и жить.       Чонин изумленно сводит брови к переносице, раскрывая опухшие от поцелуя губы, самую малость измазанные алым оттенком.       — Ты прав. Не хочу, чтобы этот милый мальчик пострадал, — на удивление Сина как-то слишком легко подчиняется еле сдерживающий гнев Феликс, решающий напоследок огладить подушечками пальцев гладкое лицо понравившегося ему донельзя Чонина, который замер в непонимании. С глубокой досадой и немым вопросом в глазах: «Мы прощаемся?».       — Чонин, искренне надеюсь, что с тобой я больше никогда не увижусь. Но не прощаюсь.       Ты уже не жилец.       Усилием воли развернувшись, хотев было уйти, Феликс оборачивается, вновь заглядывая ему в растерянные глаза, взирающие на него с необоснованной беззаветной преданностью.       Вдруг ему удастся уйти? Если я солгу. Что, если я отвлеку Джакомо?       — Снимай свои серьги, ты отдашь их мне, — неожиданно требует Феликс серьезным тоном, с горечью в душе снимая с себя свои — те, что он любит всем сердцем, и протягивая их в раскрытой ладони. — Обменяемся. Это мой тебе подарок. Продай их на аукционе для коллекционеров, слышишь? Припомнишь мои слова, когда увидишь, как взлетят ставки к небу после оценки чистоты и объявления месторождения камней.       — И беги. В Америку или Канаду.       Чонин покорно подчиняется, вкладывая в бледную ладонь свои золотые серьги с опалами, но отказывается забирать чужие, в протесте качая головой и отстраняясь на пару шагов. С опаской.       Настойчивый Феликс тут же сокращает выстроенную дистанцию, вышагнув вперед, и опускает драгоценности ему в нагрудный карман пиджака, напоследок мягко похлопав по плотному сукну. Прождав еще недолгую пару секунд, решаясь на еще одну опрометчивость, притягивает за подбородок поддавшегося соблазну Чонина в нежный поцелуй.       Прощание было недолгим, но незабываемо чувственным. Отпрянув первым, Феликс его более не касается, не говорит ничего и с неискоренимой печалью в глазах отворачивается.       Быстрой походкой ретируясь от смотрящего ему вслед Чонина, он рывком хватает бархатный пиджак со стула и направляется к выходу, находу небрежно набрасывая его на плечи.       Чонин так и не узнал заветного имени покорившего божества, но заполучил кусочек его обезображенной души, сокрытый в нагрудном кармане, прямиком над болезненно бьющимся сердцем.       — Син! — зовет низко, с неприкрытым раздражением в помрачневшем голосе, Феликс. — Найди мой автоген, он завалялся где-то возле покерного стола. И захвати мою бутылку бурбона, — взмахом руки приказывает он, не оборачиваясь ни на телохранителя, ни на разбитого вдребезги Чонина. — Я нажрусь в полном одиночестве…       Сотрудники клуба и казино, незанятые обслуживанием клиентов, сбегаются к выходу, выстраиваясь в два ряда и кланяясь покидающему здание хозяину с опущенными головами и почтенно сложенными руками.       …как и всегда.