Desperado

      По извилистому серпантину, обрамленному густыми столпами багряного клена и бирюзового кедра, на высокой скорости мчится небесной лазури кабриолет. Рассеянные лучи тусклого солнца переливчато плывут по глянцу его отполированной поверхности, слабо озаряя градуированный переход от бледно-голубого до туманно-синего оттенка. В перемежающихся тенях сложный цвет с отливом смотрится сдержанно, а в бликах солнечного света проступает сияние металлических и хрустальных частиц, придавая автомобилю плавное мерцание. Закругленное к краям лобовое стекло, напоминающее остекление моторных лодок, отражает ветвистый рисунок стремительно проплывающих крон деревьев на фоне невзрачности дождевых облаков. Воссоздавая образ рассекающей воздух вспышки, бесшовные панели, эффектные по своим изгибам, монолитные по масштабу, созданные словно из одной бесконечной поверхности и опущенные к задней части авто, наводят на мысли о гоночных яхтах, которые так обожает Ли Феликс, ведущий кабриолет.       Небрежно выбравшиеся из-под шелкового платка волосы от встречного ветра рассыпаются по лицу золотистыми прядями, сосредоточенный взгляд, взирающий через линзы солнцезащитных очков, устремлен в неохватность сменяющих друг друга увесистых столбов, а облаченные в тонкие кольца бирманских сапфиров пальцы непринужденно сжимают руль. С виду Феликс безучастен, расслаблен, но внутри мрачное царство покорливо утихших демонов с каждой отобранной тревогой минутой обращается в руины, оставляя его уязвимым. Ничтожно слабым.       Для того чтобы искусно переигрывать чужих инфернальных тварей, необходимо изощренно подкармливать своих. Их он наперекор рьяному требованию скуки приковал цепями, намеренно запер в дальние закрома темниц, и вольностей, на которые с праздным безумием пошел бы в разнос, больше себе не позволит. Иначе Хенджин никогда не простит. С ним, и только с ним, встречать безрассудство желанно.       Слишком поздно осознал Феликс, что чувство насыщения без Джакомо не наступит. Мнимое упоение обнаготится равносилием горькому опустошению. Необъятному ничему. А сейчас — на черном, чахнущем под гнетом тоски сердце расцветает утрата бывалого восхода любви, которую так неистово дарил ему Хенджин, и которую он смело принимал, из-за жадности не успевая наслаждаться каждым проведенным вместе мгновением. Временем, что не просто на вес золота, а всех драгоценных реликвий этого мира. Феликс о содеянном жалеет непритворно, но на искренность не претендует и даже пренебрежительно опасается. О нее — невинную и хрупкую — любой из дьявольского застолья вытрет подошву ботинок глазом не моргнув. В преступном мире такого понятия нет, человечную искренность он затравил и задавил.       Томный закат вспыхивает прощальными искрами, тлеющими стремительно, отступающими перед грядущей затененностью. Выезжая на пологий участок, открывающий вид на давно оставшуюся позади столицу, Феликс невольно скользит взглядом по зеркалу заднего вида. С позабытым восхищением провожает отдаляющийся горизонт, где сонливо гаснет светило, на последней безмятежной ноте усыпающее салон оранжевым светом и меланхолично играющееся огоньками в чистой зеркальной глади.       Ветер становится ощутимо холоднее, задувая под ворот расстегнутой на груди рубашки, пробираясь зябкими мурашками по телу. Внимая ознобу и хронической усталости, Феликс сбавляет скорость, переводит внимание на наручные часы, едва сдерживаясь, чтобы не упрекнуть себя в том, что сегодня он вновь — в ущерб своему общему состоянию — задержался на мрачном маскараде лицедеев. Погибельная театральщина с кривыми усмешками, непрестанными домогательствами и истощающим психологическим давлением ему изрядно надоела, встала поперек горла, ничего кроме омерзения и явственного ощущения ошметков грязи на коже не вызывая.       Феликс устал играть роль могущественного Джакомо, устал молчать там, где настоящий он ни за что бы не промолчал, улыбаться тем, кому необходимо пожать горло, а не руку. Насыщать баловством искушенных, от которых хочется харкать кровью, выплевывая исполосовавшие душу осколки, и потешать эго тех, кого он с радостью бы пристрелил. Будь у него на то моральные силы. Вложить пистолет в окровавленную руку Джакомо — легче простого, а вот совершить выстрел самому, марая свою, — дело не из простых.       Щедрые лучи закатного солнца померкли окончательно, на смену им пришла бесконечная гладь антрацитового небосклона, предвещающая мелкий дождь и унылую хандру, что уже бредет по нутру неутешительным касанием. Угрюмой апатией стелется дорога до дома. Остается совсем немного, но Феликс по наитию нажимает на педаль тормоза, необъяснимо опасаясь, что этот подходящий к концу день, проказливо заливший серостью округу, подарит ему беду, имя которой — одиозная встреча с разъяренным дьяволом.       Буйственные краски противоречия коварно накладываются на его затяжные раздумья. К Джакомо сердце льнет безудержно, и Феликс бы как умалишенный топил с превышением скорости, взращивая за ребрами надежду долгожданного момента встречи, возможность коснуться его теплой кожи, окунуться в пленяющий дурман изысканного парфюма и слушать у сердца чарующий голос. Самозабвенно в нем утонуть, на повторе испытывая приютившее душу чувство, — вечность искать и через тернии найти колыбельной укромную гавань.       Так бы все и было, если бы не дурное предчувствие, что настойчиво сулит недоброе, гласит насладиться моментом полной свободы, вдохнуть сыростью пропитанный воздух и просто забыться.       Пока есть возможность.       — Этот сукин сын жив. Разрази меня гром, еще как жив, — уверяет себя Феликс, нервно вздрагивая и криво усмехаясь. — И что ты со мной сделаешь? — обращается к явственному лику своего до омерзения любимого демона, повернув голову на соседнее сидение.       Страх злокозненно не отпускает. Какие последствия за собой повлекут кратковременное баловство на публику и флирт с чужим мужчиной? А главное — какая участь ждет Чонина, и жив ли он вообще? Зная Джакомо, Феликс убежден — кровавый наркобарон устроит пир показательно, наградит бременем ответственности за чужую жизнь до конца своей, а значит пока еще жив.       Пока еще гасит показное равнодушие, плетет вокруг совести живые путы, что сам он, собственноручно, подставил Чонина, сделав яркой мишенью под прицелом отпетого убийцы.       — Fesso! — Феликс злобно шипит, бьет по элегантному двухтонному рулю с тонким ободом, уже вовсе не сдувая с него пылинок, как делал это прежде. Все его окружение, будь то усыпано редчайшими драгоценностями или костями убитых ради него, не имеет значения без него.       В мыслях воссоздаются красочные образы одержимого предсмертными страданиями наркобарона, его залитые венозной кровью темные глаза, устрашающая тень, касающаяся изогнутых в полуулыбке пухлых губ, и уверенная неколебимость в данном ему праве забирать чужие жизни. Чудовищный и глубокий, пробирающий до костей смех вторит взмаху крепко сжатой руки с рассекающим животрепещущую плоть хвандо. Умоляющие крики тухнут мгновенно, сменяясь неразборчивым кряхтением. Голова приговоренного после третьего раза, высчитанного хладнокровно намеренно, чтобы мучения были долгими и болезненными, слетает с плеч. Катится в сторону, поодаль от упавшего на колени Феликса — самого впечатлительного из всех присутствующих зрителя, — и оставляет за собой вереницу багровых брызгов, расплывающихся на сыреющем снегу в свете погребального костра. По приказу Джакомо, безразлично стирающего темным платком с острого клинка кровь, двое мужчин оттаскивают тело на сжигание, другие прикатывают цилиндрический контейнер с неизвестным Феликсу содержимым, куда следом, как было в прошлый, грянувший в туманное забытье раз, отправятся обугленные останки. После чего растворятся до полного исчезновения.       Человека будто никогда не существовало.       «Подчистую будет стерт с земли», — с таким осознанием неспособный подняться с колен Феликс заживо горел вместе с обезглавленным телом во пламени, трескучими языками отразившимся во тьме скучающих глаз Джакомо, что кинул туда взгляд единожды и больше не смотрел. Кровавого наркобарона больше интересовала его бестия, которая успела уличить его доподлинное бездушие и рухнуть окончательно.       Нервно перебирающие пальцы Феликса путались во влажной мертвой траве, очутившейся под ладонями из-за растаявшего снега, сжимали ее до побелевших костяшек и мелкими рывками вырывали вместе с грунтом. В нос ударил тошнотворный запах обожженной человеческой плоти, вскружив голову до легкого желания опорожнить желудок. Все казалось не взаправду. Остатки разума неуемно кричали: «Не могут же так безнаказанно вершить правосудие все эти люди?».       «Не могут?», — беззвучно нашептывали онемевшие губы. Феликс обрывисто вздохнул и поднял голову к небу. Под алым раздольем облаков разбредались угольные клубы костра, перебрасываясь на лысые верхушки деревьев. Где-то там, за косыми тенями столбов, жизнь шла своим чередом, а здесь, на выжженном пастбище, кто-то видел в карающем образе Джакомо своего истинного Бога, внимал его указаниям, избрав путь адепта жестокосердия.       — Феликс, любовь моя, встань с земли, — ознобным сквозняком пронеслось по закоулкам приглушенного сознания, резонно обернувшись дрожью. Раздался шорох приближающихся шагов. — Заболеешь же, — недовольно оглашал ему мрачный голос.       Никаких изменений так и не дождавшись, подошедший Хенджин несдержанно дернул за ворот его зимнего пальто, рывком подняв и тут же припечатав к себе, как безвольную марионетку.       — Ты чего-то боишься, Феликс?       Дьявол непростительно красиво улыбался, пленил шармом изысканной сдержанности даже в такой, вскрывший всю подноготную преступного мира момент, а невозвратимо подчинившийся нечеловеческому обаянию Феликс, отдавший задаром душу чудовищу, считал густеющие капли на равнодушном лице, о них досадно обрезаясь. Не давая и шансу смирению, злился пуще, что кровь, как приставучая грязь, испачкала любимые им черты, наяву освещаемые живыми бликами огня.       Горячие слезы градом сыпались из небесных глаз с наперекор отрешенным, стеклянным взглядом, медленно провожающим стекающие капли. Феликс их заботливо стирал своим белоснежным платком, со смутным волнением впитывая в себя пристальное наблюдение, которым Джакомо, смотря на него, безмолвно награждал.       С Хенджином вся его человечность критически иссякала, кроме него не существовало ничего, все грани дозволено испарялись, и мир обретал новые, незнакомые ранее краски свободы. В момент чужой смерти настигало бесценное переосмысление и заново рождалась рьяная жажда жизни. Феликс себя не понимал, но чувствовал щекотливое искушение. Благоговейное.       За усердным делом он не заметил, как Джакомо распахнул свое пальто и притянул его к себе, накрывая нагретым кашемиром вздрагивающие плечи. Очутившись в тепле, Феликс не мог больше сдерживаться, глубоко внутри себя ему было страшно, но небезынтересно. Устало уткнувшись ему в шею, содрогаясь в тихом рыдании, с трудом он поднял одеревеневшие руки и крепко обнял Хенджина, принимая его таким — настоящим, не боявшимся смерти, а ею властно распоряжавшимся.       На почерневшую сырую землю беззвучно упал отобравший сотни жизней хвандо, а следом окровавленный белый платок. Освободившаяся рука кровавого наркобарона успокаивающе поглаживала по его лопаткам, изредка пальцами проносила искры вдоль позвоночника.       «Приятно», — все, о чем думал он.       Позади сновали людские тени, ярко полыхал погребальный костер, пронизывающий ветер уносил пепел и смрадный запах, а он в убийце, держащем всю страну в страхе, обрел покой и дом.       Тогда Феликс послал к чертям весь мир, всю вселенную, безошибочно выбирая своего покровителя.       — Ну чего ты? — шептал Хенджин, аккуратно отстраняя его от себя. Над ним он внимательно склонился, заглядывая в застланные слезами глаза, гладил по лицу выискивающей попрятавшиеся страхи пытливостью и с легкой усмешкой продолжил: — Это только начало, свет мой. Но ты же у меня сильный мальчик, ведь так?       Феликс утвердительно кивнул и зажмурился, выжигая под веками лишь одно, оставшееся неозвученным:       «Я желаю, чтобы у этого начала никогда не было конца».       Джакомо прикоснулся к нему губами, собирая соленые дорожки слез, увлек в неистовый поцелуй. Взамен отказу тело лишь ликующе замышляло большее: теснее, распаленнее, глубже, проникая языком в рот. Делить один глоток свежей порции воздуха на двоих. Грязные пальцы тонули в белых волосах, а ноги лихорадочно подкашивались.       Он все понимал. Губить и подчистую стирать с лица земли — то, что у Джакомо выходит безукоризненно, то, что вшито ему подкожно.       «Смирись или погибни», — повторял он себе бойко, следуя за кровавым наркобароном, не отпуская его руки, пока тот по пути к автомобилю оставлял распоряжения своим людям.       Несдержанно, но старательно украдкой улыбался Феликс, нежно перебирая их пальцы, когда грозный и страшный Джакомо повышал голос на одного из мужчин, активно размахивая другой рукой. Опустившись на заднее сидение Майбаха, он вплотную придвинулся к севшему с другой стороны Хенджину, заманчиво зазывающему под свое отодвинутое пальто, положил руку на его и медленно склонился. Переплетая с ним пальцы, прижался к его сердцу, вслушиваясь в равномерный стук — все пытаясь понять, может ли быть такой, как он, человеком.       — Бьется.       Влажный ветер хлестко ударяет по щекам. Феликс неосознанно мажет трясущимися кончиками пальцев по щеке, собирая призрачные капли теплой крови, которая не раз окропляла его лицо и которая, куда не глянь, всюду: на лобовом стекле, приборной панели, руле, его коленях и, наконец, руке, коснувшейся скулы и теперь плывущей алым пятном перед глазами.       Смахнув солнцезащитные очки, в которых нет более надобности, он пробегает ошарашенным взглядом по окружению, медленно убеждаясь, что это издевательские проделки его извращенного воображения. Не теряя ни единой секунды, тянется за серебряным портсигаром, спеша затушить жаром разливающийся по телу яд тревоги, и давит на педаль тормоза. Кабриолет с прерывистым визгом съезжает на обочину, а Феликс, стоило резко открыть дверь, едва ли не выпадает из салона, захлебываясь в паническом кашле. Неспособный побороть нехватку воздуха, он слегка нагибается, упираясь ладонями о дрожащие колени, и стоит так несколько секунд. Насильно считает капли измороси на кожаных челси, возвращается в чувства, а затем, опрометью развернувшись, бьет со всей силы по колесу, выкрикивая:       — Dove diavolo sei stato?! — истошный крик теряется в шелесте карминовых и изумрудных крон, покачиваемых проносящимся ветром, что безустанно все куда-то гонит сырые облака.       — Я так больше не могу.       Тоскливо и досадно, как в округе, так и на душе.       Если раньше Феликсу было невыносимо мучительно, если раньше переживать последствия казней, перед ним повторяющихся точно воочию, — на свежующих кругах ада в сопровождении губительного одиночества, было непосильным бременем, выжидая спасения в виде приезда Хенджина — беспокоясь за его жизнь, за целостность вплоть до мелких ранок на родном лице, — то теперь, когда он совершил предательский, по собственным же меркам, поступок, — тяжелее вдвойне.       Изувеченный ларец злободневно травящих страхов пополняется. Волнение за любовь всей его жизни никуда не исчезло, подпитавшись выжигающей целые поля спокойствия тлетворностью, что когда Джакомо вернется, на руках Феликса непременно появится кровь. И та будет Чонина.       Хенджин никогда не принуждал его к убийству, а он сам, уходя в водоворот кратковременной утехи, вынес приговор.       Путающее рассудок предчувствие наперекор всему беспрестанно зовет, все гласит, что Джакомо близко, однако содеянное им разверзло между ними пропасть величиной в необъятность. Феликс давно принял экстраординарный стиль жизни кровавого наркобарона, и кажется, где-то в передышках между паническим кашлем, принял его долгие командировки без единого сообщения о себе, но никак не может принять он себя с взаимоисключающими решениями: желать до потери пульса их встречи и старательно ее избегать.       Проклятое противоречие продолжает наносить наживую увечья, вытесняет воздух из раскаленных легких, в то время как в округе дышать и не надышаться кристальной чистотой.       — Блядское издевательство.       Оледеневшими пальцами Феликс нащупывает во внутреннем кармане тренчкота портсигар, выуживает сигарету и нервно закуривает, поджигая кончик все тем же автогеном с усыпанным турмалинами Имуги, который наверняка навлек проклятие и который он не властен оторвать от своей души.       Феликс облокачивается на открытую дверь и поправляет съехавший из-за сильного ветра платок, ниспавший на его шею и периодически похлопывающий по бледным щекам длинными углами от завязанного узла. Сознание туманно расплывается, тело охватывает животрепещущая тоска, когда он улавливает тонкий шлейф любимого им парфюма Джакомо, пропитавшего тутовый шелк. Вся жизнь проносится перед глазами, он срывает платок импульсивно, запуливает в салон, злясь исключительно на себя, на свою патологическую вспыльчивость и смирение с ненавистным лицемерием, которое в себе не потопить. Осознавая каждый свой шаг, все умозаключения с последствиями и главную ошибку, стоившую ему всего.       Он толкнул себя в обрыв саморазрушения, истязательски распадаясь на хрупкие нити, как один запутанный клубок девиаций.       — Даже если это наш конец, вернись невредимым, — полушепотом твердит умиротворенной тишине, не скрывая надсадного стона. От себя не убежать, своих ревностных чувств, сколько бы не прятал их за маской хладного равнодушия, не изничтожить. Он ревнует Джакомо к работе, наглея в жадности к нему до сумасбродства.       Сделав затяжку и выдохнув табачный дым, Феликс закрывает глаза и прокручивает последние произнесенные им слова на повторе, как самую сокровенную молитву. Выразительных губ, мягко обволакивающих золотистый фильтр, касается грустная улыбка. Он затягивается вновь, зачесывает неряшливо разбредшиеся по лицу пряди волос назад и внезапно злится пуще.       — Сукин же ты сын, Джакомо. Я прошу вселенную, чтобы оставила в живых такое кровожадное чудовище, как ты. Прошу для себя, такого же ушибленного подонка, ничем не лучше тебя! — приглушенный смех бежит нарастающей трелью по ребрам, Феликсу уже вовсе не кажется, что он сходит с ума — оно так и есть, а выговориться небольшой кленовой роще ему показалось единственным разумным решением, в отличие от тех многих — вводящих в галлюцинационный бред.       Он не ошибся. Стало немного, пусть и самую малость, но легче.       Здесь его никто не услышит. Здесь исключительно призраки его истязающего прошлого.       Феликс перекатывает по губам быстро тлеющую сигарету, оседающий во рту дым от которой он даже не чувствует, теряясь между обломками былых мгновений, окропя сердце останавливаясь на том, где все еще поправимо, где он просто мог вернуться домой, не с такой саднящей раной самопричиненной боли дожидаться Хенджина.       «Все могло быть иначе», — насмехательски нашептывают голоса в голове, которые он все никак не может себе подчинить.       Простояв неподвижно в прострации, вслушиваясь в шорох увядающей листвы, пальцем он отстреливает окурок в сторону и провожает, как тот, распадаясь на огненно-кровавые искры, изломанно проскакивает по шоссе, подгоняемый вольным ветром. Пару-другую секунд сосредоточенный взгляд изучает выложенную свежим асфальтом дорогу, разнообразие высаженных возле нее деревьев, медленно и приглушенно погружающихся в осеннюю дрему, а затем напарывается на собственный автомобиль, от которого на фоне унылого умиротворения исходит благоговейная романтичность. Свежесть небесного оттенка, покрытого редкими каплями дождя, умело разбавляет душевную смуту. Успокаивая, затягивает раны.       Кабриолет элегантно обыгрывает эстетику парусных лодок, светится как невесомые паруса, скользящие по глади вселяющей ужас бездонности океана. Феликс с забывшимся любопытством обращает внимание на открытый салон, где для отделки мастерами использовано темное дерево с приятной на ощупь структурой. Особенно приятной, когда Джакомо, целовав напористо и ласкав его шею нещадно, прижимал к себе, заставляя двигаться быстрее, кричать и хвататься руками за все, чтобы оставаться в чувствах. Пальцы легко и непринужденно соскальзывали по салонному дереву, пока тело потряхивало от причиняемых пыток сладострастной любви. В плеяде жарких поцелуев его неожиданно пробрало на затейливый смех: не загорится ли салон от их страсти? За смех он тут же был проучен, но ничуть об этом не пожалел. Перед тем, как в глазах померкло окончательно, на последнем издыхании шептал, как хочет Хенджина на повторе, снова и снова.       Собственные же слова, в которых была заложена несомненная правда, придавали бодрости и сил, прилив неудержимой энергии.       — Любовь моя, послушай, — рвано шептал он, упираясь лбом Джакомо в подбородок, не переставая сквозь тяжелые выдохи насаживаться на его член, — если мне суждено умереть рано, то чур моей смерти завяжут руки одним условием: я погибну лишь от переизбытка тобой, — Феликс проказливо мазнул кротким поцелуем по его скуле и откинул голову назад, жадно глотая воздух и облизывая губы.       — Забавно, но тогда я стану бессмертным, потому что тобой насытиться невозможно, — расплывался он в довольной улыбке, не помня себя от головокружительного счастья.       — Подкат засчитан, но не потому что ты филигранно мне льстишь, а потому что уж больно грациозно и ритмично двигаешь бедрами, — отвечал ему Хенджин, провожая плотоядным взглядом стекающие капли пота по его влажному телу. — Сегодня ты быстро. Для меня стараешься или действительно включил ненасытную жадину?       — Иди к черту, Джакомо, — театрально закатывал глаза Феликс, кусая себя за губу, чтобы не застонать в момент своей показательной драмы. Даже если Хенджин не касался его физически, опуская момент, что он сидел на его члене, тело рассыпалось на искры, явственно пронося на себе будоражащие кровь ожоги, как в первый раз.       — Зачем мне черти, когда есть ты? — посмеивался Джакомо, опуская руку на его талию, пальцами вонзаясь в ребра, вырывая из горла глубокое мычание. — Ты и самого дьявола заговоришь, коварный адепт хаоса, — другой рукой Хенджин накрыл его шею, не сдавливая, лишь бережно поглаживая, мизинцем очерчивая острую ключицу. — Лунный свет мой.       Феликс остановился, опустил голову, вперевшись в того недовольным прищуром и неряшливо смахнув каплю пота с собственного подбородка.       — Впивайся губами, а не взглядом, mon cher, — игриво подтрунивал Хенджин, поднимая ладонь ему на щеку и обводя контур нижней губы большим пальцем.       — Ладно, кровавый наркобарон, и твой подкат засчитан, — в довольной усмешке млел Феликс, придвигаясь к его уху. — А дьявола я уже заговорил.       Шпон антрацитового цвета по мнению увлеченно тонущего в грезах добавляет изысканности и глубины, компенсируя мягкость светло-голубой отделки кузова и отдельных синих элементов салона, который пропитан ярыми этюдами похоти, умопомрачительным сексом и его агрессивным характером. Под небесным ликом сокрыто неустанное буйство, будь то ангельское личико владельца или нежной лазури образ его кабриолета.       Бледная ладонь взмывает в воздух, начиная робко поглаживать, перебирать между пальцев дуновение ветра, окунающего в новые вспоминая, где Феликс Хенджину как-то сказал:       — Покажи мне то, чего я прежде никогда не видел, и то, что я полюблю всем сердцем.       И Джакомо показал. Привез в неизвестное место, снял с его глаз широкую ленту, ласково прошептав возле щеки:       — Он — твой. Нравится?       Феликс сначала остолбенел. Не веря происходящему, протер глаза, и лишь после крайне необходимого на осознание времени — стоило провести кончиками пальцев по небесному металлу и понять, что это сама реальность, а вовсе не сон — с восторженным визгом набросился на любимого мужчину.       — Сам Rolls-Royce Boat Tail, мать его! Câlisse! — Феликс душил Хенджина в крепких объятиях, накрывая его лицо лавиной из многочисленных поцелуев, не оставляя и места без пылкого прикосновения: обожаемые губы, щеки, нос, брови, лоб, — насыщаясь тем, как же пламенно и сексуально на него смотрела его сумасшедшая любовь.       Ногами, тут же подхваченными под бедра руками Джакомо, на радостях он обвивал его поясницу, каблуками ботинок задорно стуча друг по друге за спиной, издавая неразборчивые звуки и питаясь, как хлебом насущным, тихим смехом барона его сердца.       Величественно стоящий перед ним кабриолет теперь его.       — Злоебучее искушение, Хенджин! И что, мне прямо здесь отсосать тебе за такое?       Коучбилдеры, разработавшие форму парусной яхты на шасси данного автомобиля, который проектировался эксклюзивно и собирался вплоть до мелких деталей вручную, решили тактично отлучиться. Феликс и Джакомо сцепились в бурном проявлении чувств. Поцелуй их был кислородонехватающим, жадным, ненасытным, вмиг распалившим плоть, выжигая искру за искрой в черных сердцах, забившихся в унисон. Хенджин нехотя отпустил сгорающего от чувств Феликса на пол и по-джентльменски открыл ему водительскую дверь, пригласив сесть за руль его личного кабриолета. После того как автомобиль покинул здание, восхищенному владельцу баснословной роскоши в шоковом эпизоде стало искренне наплевать на обладание самым дорогим авто в мире, ему до жути хотелось, чтобы им овладел Джакомо.       Взял так, как никогда не брал, умалишал до униженно взмаливающих криков, возносил над телом, заставлял думать только о том, как хочется этого еще и еще. Чем, собственно, на водительском сидении они и занялись.       Заглядывая в черные омуты, застланные пеленой неиссякаемой похоти, Феликс не пытался гасить стоны, в противовес стонал во всю глотку, лаская чужой слух. Сжимал пальцами крепкие плечи и добровольно садился на всю длину члена, чтобы боль шла в угоду ошеломительному кайфу, пробирая до осыпающихся бликов под веками, до зашкаливающего пульса, до зуда в венах. Он громко молил, чтобы каждый сантиметр его пылающей кожи был исцелован Хенджином, кричал, когда умелые руки давили на поясницу, вынуждая выгибаться и ловить разряды от каждого скольжения члена внутри себя. Просил, чтобы руки душили взмокшую шею, на которой плавилось оставляющее ожоги ожерелье, пальцами ныряли в его отросшие белокурые волосы, грубо их оттягивая, сжимали фарфоровую кожу бедер и ягодиц, оставляя космическую россыпь болезненных синяков. Погибающий от томящих прикосновений, он сумасбродно горел, ненасытно твердил, как ему хорошо, повторял как сокровенную мантру настоящее имя барона его сердца, лишая напрочь того рассудка. Когда Джакомо прильнул губами к его увенчанной сапфирами шее, сначала нежно дразнясь, вырисовывая цепочку влажных поцелуев по утонченному изгибу, а затем неосторожно кусал, собственнически засасывая чувствительную кожу, Феликс не в силах был противостоять этому высокому чувству, кончая себе в руку. Инфернально волнительно, всеобъемлюще, катастрофически вожделенно — настолько, что даже сейчас, охваченный пронизывающим ветром, он полыхает. Перед статуей Бога безукоризненно поклянется, как чувствует запах гари, исходящей от подола его плаща.

Ты у меня ассоциируешься с морем, моя нимфа.

Но внутри тебя

неукротимый пожар.

Адский.

      И Феликс вспомнил.       Пугливое сердце пропускает удар, когда мимо на бешеной скорости проносится темная вспышка. Потупив взгляд в сторону промчавшейся машины, вызволившей из приятного забвения, он возвращается на водительское сидение, готовый отдать все, без исключения, лишь бы вернуться в то особенное время и быть до безумия обожаемым Хенджином.       Невзирая на медленно расходящийся дождь, Феликс не собирается поднимать автоматический тент, понимая, что нужно протрезветь от таких воспоминаний. Длящаяся уже слишком долго неизвестность никуда не отступит, продолжит настойчиво твердить, что не выбраться ему из бесконечности личного кошмара, пока не встретится бок о бок со страхом быть отвергнутым и брошенным.       Носком кожаного ботинка Феликс жмет на педаль газа в пол и в сопровождении тихого рычания двигателя несется на опасной скорости. Кабриолет точно выходит на глиссер, проплывая как облако над глянцем мокнущего графитового асфальта.       «Даже если это конец, даже если меня ждет смертельное наказание, я не против умереть от рук того, кто подарил мне весь мир, самые незабываемые чувства», — подумал он бы так где-то в параллельной вселенной, но:       — Впрочем, меня же он не убьет? — коварно улыбается Феликс, бросая ехидный взгляд на панель приборов, отделанную в технике Гильоше, где каждый акцент вплетен в идеально выверенный облик премиального салона.       Самая дорогая машина в мире, черт побери.       Реликварий самых лучших воспоминаний.