Молодая жена

1.

      Стояла ночь, месяц висел высоко. Снега сияли и переливались ночными огнями, и отовсюду доносился морозный скрип, собачий вой и девичий смех. Лес замер в белой мгле. Был Сочельник.       Отец остался на заводе, мать и бабка спали, сестры ушли гадать с подругами. Таня сидела на кухне одна, в мертвенной тишине. Она прислонила одно зеркало к печи, другое приставила к котелку на стуле так, что в черном коридоре из зеркал бесчисленно множилась посуда, свечной огарок и ее круглое бледное лицо.       — Суженый-ряженый, — несмело позвала Таня, — приди ко мне ужинать…       Ее тихий голос утонул в полутьме.       — Суженый-ряженый, приди ко мне ужинать! — смелее повторила Таня. И продолжала повторять: пять раз, десять раз — пока ветер не завыл в печной трубе и с шипением не бросилась на печку кошка. Таня стала повторять уверенней и радостней:       — Суженый-ряженый, приди ко мне ужинать!       Наконец, из печной трубы вылетел короткий порыв ветра и затушил свечу. Отражение огня осталось в зеркале.       В коридоре зеркал, у последней свечи в ряде убегающих вниз отражений, появилось окошко, полное снежного блеска, а в этом окошке — худое лицо ее суженого. Он вылез из окна и встал возле свечки. Потом шагнул к следующей… Он шагал по зеркальному коридору вдоль ряда огоньков, становясь больше, так что Таня сумела разглядеть его рубаху с красным узором и темные глаза…       Она не смела вдохнуть. Суеверный ужас и противоречащая ему девичья сердечная радость не давали ей двинуться — она замерла то ли в замешательстве, то ли не умея справиться с чувством.       Вдруг раздался вскрик: «Ай!» — Таня резко оглянулась, а когда, испугавшись за чудесное видение, вновь обратила взгляд к зеркалу, суженого там уже не было. Свеча горела, как ни в чем ни бывало. Таня подняла взгляд на печку — оттуда с изумлением на нее глядела кошка.       — Ты видела? — спросила она у кошки. Кошка не ответила.       От дома к улице заскрипели шаги. Таня бросилась к окну — и тут же расстроилась до слез. По тропинке семенили соседские девки, потирая ушибленные о ставни макушки.       — Подслушивали, — злобно пробормотала Таня и добавила, глядя на кошку: — Думают себе счастливый брак нагадать. Дуры!       На улице гадания становились все громче. К окну то и дело подходили подслушивать (подслушать спокойный разговор — к счастливому браку, брань — к несчастливому), на перекрестке валенки летали целыми стаями и звенели ключи на веревочках.       Таня подумала: надо задернуть шторами окно и позвать суженого еще раз. Ведь он уже шел к ней! Она точно видела! У него было красивое лицо — бледное, с тонким носом — красивая рубаха и взгляд такой, будто он ее уже очень давно ищет и ждет.       Тут начала ворочаться за печкой мать.       — Танька, — позвала она сонно. — Сестры дома?       — Гуляют еще, — нетерпеливо буркнула Таня.       — Вот срамота-то. Иди верни, час уже поздний. Не дай Бог отец придет. Ты чего не спишь?       — Носки штопала!       Разозлившись, Таня выбежала за дверь. Мороз сразу ущипнул за нос и щеки, а с ветром забрался под юбку и ватную фуфайку. Таня пошла к перекресту у самого выезда из деревни — там собирались кидать валенок все девки.       Она размышляла. Зачем сестрам гадать? У них у обеих есть женихи, и понятно уже, богатые они или бедные, старые или молодые, как их зовут. Да и какая с ними будет жизнь, что уж таить, тоже понятно — никакая. Хорошо даже, что отец не разрешает им раньше Тани выйти замуж — меньше денечков промучаются.       — Ой, Танюша! — закричали сестры, завидев ее. Одна спросила: — Гадать пришла?       — Мать домой зовет.       — Сейчас пойдем, пойдем, — пообещала другая и попросила: — Ты кинь валеночек-то, раз пришла. Один разок кинь. Я кинула — мой носком указал на Лопухиных дом.       — А мой на завод указал!       «Нельзя им говорить, что я сегодня видела, — подумала Таня, — Еще обрадуются!».       — Кинь, Танечка, — прошептала сестра ей на ухо, — из-за того что не гадаешь никогда, свататься к тебе и не идут!.. Сегодня шептались девки, что тебя старой девой называть впору — двадцать второй год, мол, пошел. Стыдно ведь перед людьми.       — А ну домой! — в ярости закричала Таня. — Я вам что сказала?! Дуры вы!       Сестры обиделись и, собравшись с девками в кучку, пошли обратно в деревню. Таня еще стояла немного. Все лицо ее налилось кровью и жарко пылало, а зубы сами собой сомкнулись до скрипа. «Выйду замуж за богатого да за молодого, — думала она, — а они будут выть в своих заводских норах. Будут-будут!».       И до того красивую жизнь она нарисовала себе, что решила, оглянувшись и увидев, что вокруг нет никого, бросить валенок — больно ей хотелось узнать, откуда приедет ее суженый. В их-то местах нет таких красавцев! Наверняка из города будет — тогда валенок носком упадет на юг. А может будет из-за перевала — тогда валенок укажет на восток.       Она сняла с ноги правый валенок и как следует подкинула его за спину и вверх. Валенок крутился-крутился в воздухе, потом упал в сугроб. Таня раскопала его — он уткнулся в снег носком вниз, в землю.       — Дурость, нужно, чтобы на перекресток валенок упал, — решила она.       Замахнулась еще раз, поточнее, и кинула. Валенок упал на перекресток, в самый центр, меж четырьмя колеями. И опять носком вниз.       Таня не знала, что это значит. Опять весь год не ждать сватов? А что же тогда зеркало? Оно-то ведь жениха показало! Может быть, жених так далеко живет, что и не понять, откуда он появится? Да, наверное так…       И, хоть такое объяснение Таню устроило, отчего-то на душе сделалось скверно.

2.

      Мороз крепчал. Ветер свистел и образовывал дюны на чистом снежном покрывале. Таня совсем окоченела, пока добралась до дому. Сестры уже улеглись на свои места, мать громко храпела, прижавшись щекой к теплому боку печки. Одна бабка светила впалыми глазами в темноте.       — Дурно мне, Таня, — прокряхтела она. — Все — надо, не надо — гадают. Пустили в деревню дурного духу. А дома одни бабы. К нам такая зараза лучше всего пристает.       — Да глупости все это, — отмахнулась Таня. Она еще надеялась успеть сегодня поглядеть в зеркальный коридор.       — Нет, ты постой. Опять на зеркалах гадать будешь?       — Да не гадаю я.       — Ой, вранья-то… Слышала — знаю. Ты вот что, Таня. Увидишь жениха в зеркале — подожди, пусть подойдет, — (Таня навострила ушли), — руку вытянет к тебе, но ты себя трогать не давай. Пусть оставит на память вещичку. По ней понятно будет, что за человек приходил. Потом сразу говори: «Чур сего места!» — и он уйдет.       — Жених?       — Какой жених! Жених твой на печке спит да причмокивает. Бес это, Таня, говорю — бес.       — Ну и суеверная ты, бабка, — фыркнула Таня и ушла к своим зеркалам. Потом задумалась.       — Слушай, — выглянула она из-за печки, — бабка, когда валенок кидают, куда носок указывает?       — Куда замуж выйдешь, туда и указывает, — ответила бабка.       — А если в землю указывает?       — Куда замуж выйдешь, туда и указывает, — мрачно повторила она. — Не дури, Таня. Спи лучше.

3.

      Сидя меж зеркалами, Таня шепотом приговаривала: «Суженый-ряженый, приди ко мне ужинать!» — но тот все не шел.       Свеча почти догорела. Храп по дому разносился в четыре голоса. Она поджимала пальцы на ногах до боли и стучала зубами от холода — печка совсем остыла. Кошка лениво вылизывала лапки на полати, не чуя ничего дурного.       Наконец, свеча догорела, огонек утонул в воске. Стало совсем темно — только в зеркалах, Таня заметила не сразу, все еще колебалось отражение пламени. В самой глубине коридора вновь появился человеческий силуэт.       Ее суженый приближался, шагая вдоль свечек, и был еще краше, чем в прошлый раз. Теперь ничто не могло заставить Таню оторвать взгляд от зеркала — так сильно она желала вновь увидеть своего жениха!       Его вид и походка разжигали в ней жаркое пламя — такое, какое она знала только в минуты сильнейшей злости, но это было пламя любви, и оно не жалило ее и не душило, оно разливалось от ее сердца по всей груди.       Она все повторяла слабым голосом: «Суженый-ряженый… Суженый-ряженый…» — но когда он подошел совсем близко и видно стало, что он улыбается, она прошептала: «Здравствуй!». Ответом ей был сильный вой ветра.       Чудилось, ветер воет в самом доме, властвует в комнатах, толкает с полок утварь, раскрывает сундуки, пляшет вокруг печки и распевает пьяные песни, как шумная ватага гостей. Но Таня совсем не замечала этого.       Суженый дошел до последнего огонька. Теперь, казалось, зеркало, в которое глядела Таня, было окошком: с одной стороны, в доме, перед подоконником сидела она, с другой стороны, на лавке снаружи, сидел он. Таня смущенно улыбнулась ему. Он вытянул худую белую руку из зеркала и коснулся ее косы. Таня охнула — до того морозным показалось ей его прикосновение.       — Какой холодный ты! — воскликнула она.       Тогда суженый снова вытянул руку из зеркала и положил перед Таней золотое колечко. Она надела его, разглядела с удовольствием и на радостях забыла, как бабка учила говорить. Сказала только:       — Спасибо, ступай уж теперь!       Суженый махнул рукой на прощание и вернулся по туннелю в темноту, туша за собою свечки.       Таня, едва помня себя от счастья, вышла в комнату. Все проснулись и в ужасе оглядывались по сторонам: сундуки были открыты, а припасы и танино приданое лежали на полу. На стол ветер постелил скатерть и залил ее вином да вчерашними щами, а стулья разломал. В доме будто прошла шумная гулянка, и гости были больно веселые.

4.

      В деревне говорили, что Таня выходит замуж: в Сочельник, мол, к ней посватался не здешний парень, родители дали согласие, а Таня на руке стала носить блестящее золотое колечко. Только родители отчего-то не радовались за дочь.       В Сочельник, когда ветер устроил в доме разруху, Таня прибралась безропотно, а потом рассказала семье:       — Вы не волнуйтесь, это сваты ко мне приходили, меня сосватали. Вино пили, угощение ели, приданое мое смотрели, песни пели, плясали… Вот колечко подарили мне — я и согласилась замуж выйти! Давно пора мне.       Мать с бабкой не поверили ей, разозлились. Сказали, что придет отец — выпорет Таню, да так, что она все как на духу выложит. Пришел отец. Ему рассказали. Он спрашивает Таню:       — Откуда колечко?       Она отвечает:       — Подарил мне мой жених со сватами.       — Когда ж к тебе сваты приходили?       — В Сочельник. Вино пили, плясали, приданое мое смотрели…       — А колечко откуда?       — Подарил мне мой жених со сватами. Они в Сочельник приходили, тебя не было дома. Вино пили, плясали, приданое мое смотрели…       Всё от нее пытались добиться правды — не смогли. Бабка, подумав, сказала:       — Заговоренное колечко-то. Подкинули ей его в Сочельник — она подумала, что гадание сбылось. Свели с уму-разуму девочку. Забрать его надо у нее и в церковь отнести.       Младшим сестрам поручили выкрасть колечко. Долго они думали, как сделать: Таня-то кольцо даже в бане не снимала и каждую свободную минутку любовалась им, все приговаривала: «Ах, как я красиво в золоте отражаюсь!»       Сестры решили поступить хитро. Подошли как-то к Тане и говорят:       — Смотри, Танюша, колечко у тебя совсем потускнело. Ты в нем и кашу варишь, и золу носишь — долго ли оно останется таким красивым? Почистить его нужно.       Таня пригляделась к колечку — кажется, совсем новое. Хотя, может, во внутренней части чуть тусклое… «Если оно потускнеет, разозлится мой милый», — подумала Таня и согласилась с сестрами.       — Дай отцу, — посоветовали они. — Отец умеет.       Таня отдала колечко отцу и попросила, чтобы он в тот же день непременно ей вернул его. Но отец не ответил, положил кольцо в карман и пошел в церковь. На пороге решил достать его, долго искал и в карманах, и по дороге, и во дворе — нет кольца. Пропало. Бабка сказала ему:       — Пропало — и ладно. Значит, сам злодей так захотел.       А на следующее утро Таня проснулась — и колечко снова на пальце, сияет ярче прежнего. Горячо поблагодарила она отца и сестер за заботу.       Семья испугалась не на шутку. Поняли они, что злое колдовство творится с Таней, и придумали саму ее повести в церковь. Мать собрала ее на следующий день и сказала:       — Дурное с тобой творится, Танюша. Ты уж постарайся там, помолись как следует.       И раньше Таня в церковь ходила, и молилась там, но в этот раз до того ей не хотелось идти! И семья ее почему-то придумала, будто с нею что-то не так. Но ведь такой счастливой она не чувствовала себя еще никогда — ей бы в пору венчаться в церкви, а не грехи замаливать.       Пока вели ее в церковь, Таня все глядела на свое колечко, а в нем отражалось лицо ее суженого. Зол он был. Не нравилось ему, что его невесту без ее воли в церковь ведут. Все он метался в отражении и думал, думал. Вдруг, перед самым церковным двором, он исчез. Завыл ветер, зашумели деревья. Родители и сестры стали оглядываться кругом: что с погодой сталось? Таня же увидела в лесу, среди елок, черную кошку.       И пока родители и сестры глядели вокруг, она подобрала юбки и бросилась в лес. Сугробы были глубокие, в пол человеческого роста, а снег рыхлый, но Таня легко и быстро бежала, не проваливаясь. В лесу становилось все больше черных кошек, они сидели на деревьях, бегали вокруг стволов… Когда Таня оказалась в тени зеленых ветвей и оглянулась, то увидела, как родные кинулись за ней, но увязли в сугробе по пояс и кричали что-то.       Она бежала все дальше. Кошки следовали по пятам. Только сейчас Таня заметила, что вместо ушек у них маленькие рожки, и сами они лысые, с длинными тонкими хвостами втрое длиннее тела.       Это были черти, но и они не пугали ее. Они были совсем маленькие и бешено веселились, громко мяукали, гавкали, хрюкали и улюлюкали, создавая мелодию краше любого свадебного песнопения. Они трясли еловые ветки так, что иголки падали на Таню и, цепляясь за одежду, собирались на ней в причудливое зеленое платье; черти дули на нее снегом да так, что снежинки складывались в тончайшие узоры со сказочными сюжетами.       Деревья росли все гуще. Наконец, в лесу стало совсем темно. Несколько высоких вековых елей своими ветвями образовали узкую и высокую залу, и в центре стоял ее суженый, высокий и тонкий, белый, как снег, с волосами и глазами темными, как ночка, в белой рубахе из инея с красными узорами из крови, бес.       Она подбежала к нему, он взял ее за руки, и черти, обступив их кругом, шумя и балуясь, поженили их.

5.

      Отец спрашивал:       — Зачем ты в лес убежала?       — Свадьба у меня была, — повторяла Таня радостно. — Друзья нас с мужем поженили, напоили да накормили. Наплясалась я так, что ноги болят.       Мать спрашивала:       — Как же ты всю ночь в лесу гуляла да не замерзла?       — Муж мой говорит, что у меня кровь больно горячая, — улыбалась Таня.       Сестры спрашивали:       — Какой же муж твой?       — Краше ваших женихов, богаче их, — смеялась Таня.       — Что ж с косой твоей? — спрашивала бабушка. В руках у нее был клок таниных волос.       — Это для дорожки моей к мужу, — отвечала Таня.       Вернулась она домой из леса только под утро. Расчесала волосы — выпала пара волосинок. Их Таня аккуратно сложила в шкатулочку.       Родные не знали, что делать. В деревне говорили самое дурное о Тане, а она становилась все чуднее. Каждый час она расчесывала свои волосы. Поначалу она собирала по парочке волосинок, потом с десяток, потом с сотню. Каждый волос она бережно складывала в шкатулку. Когда ее просили работать по дому, отвлекали, она страшно злилась.       — Нельзя ведь жене жить отдельно от мужа, — сетовала она. — Разве вы не знаете, что я собираюсь плести к нему дорожку? Зачем вы меня позорите?       Когда волос накопилась целая шкатулка, она села за ткацкий станок и стала плести их них тонкий длинный половичок. И так каждый день и каждую ночь проводила она: расчесывала, ткала, расчесывала, ткала…

6.

      На Крещение все больные окунались в прорубь и пили святую воду, чтобы вода исцелила их и выгнала заразу. И Таню семья привела на реку.       Церковь рядом сияла в сотне огней, вокруг реки горели костры, а прорубь в виде креста была украшена сосновыми ветвями и барвинком. В воду вылили несколько бочек свекольного кваса, отчего она окрасилась в алый и стала похожа на кровь.       Таня все отпиралась: ей совсем не хотелось купаться в святой воде.       — Ведь муж мой злится! — умоляла она родных. — Боится, что я заболею, и никогда к нему не приду.       — Если ты сама не прыгнешь, — мрачно ответил отец, — я тебя сброшу в прорубь. А если будешь отпираться — повешу еще камень на шею.       Родные подождали, когда у проруби никого не останется. Раздели Таню, сняли ее валенки и платок. Под фуфайкой у нее нашли длинную сплетенную из волос дорожку.       — Бабушка, бабушка, — заплакала Таня, — пощади меня хоть ты! Ноги мерзнут — не могу стоять. Уже посинели все. Постелите дорожку. Нет мочи на снегу стоять. Ноги мерзнут! Пощадите!       Плакала она так горько и искренне, как не плачут даже младенцы. Была она совсем маленькая и худая, казалось, будто ночнушку ее шили на другую девушку, в три раза больше нее самой. Даже волос у ней совсем не осталось — все она вычесала и вплела в свой половик.       Сестры и мать тоже заплакали. Отец стоял, глядя вниз, на мутный лед под ногами.       — Танечка! — зарыдала бабушка. — Танечка! — и кинула к ногам Тани ее половик.       Дорожка ожила, заметалась по льду, как змея, и, когда один край ее был у ног Тани, а другой — у края проруби, остановилась. Таня разделась догола, встала на дорожку и пошла.       У края проруби она остановилась, ахнула, закрыла глаза и замертво упала в ледяную воду.