Пока тело тепло

Пока тело дышит с перестуком поезда обволакивай меня в марсианский холод, ты думаешь, что Марс раскалён и от этого зол, рассеяно мотаю головой, шоркая волосами о подушку, забиваюсь тебе в ключицу как сор: нет, он ледяной и покруче Антарктиды, а красный из-за железных оксидов и постоянно дрейфующей ржавой пыли. Балансирую на кольцах Сатурна, скрипящая резина кроссовок, кислящая яблочная подошва, жёванные синие шнурки, мне нередко делают замечания, учителя не пробуют держать равновесие в строгих туфлях, это невозможно, нереально, шестиугольные облака перебрасывают другие слова с «не». Поскальзываюсь и падаю в бураны из водородного киселя, он выжигает лёгкие, заставляет кипеть глаза — Джек проводит по моим щекам, констатирует, что они обветрены, и норовит смазать кремом, — увлажняющая паста морозится на пальцах, становится менее жирной, мерзкой, чуть меньше похожей на вываренные кости. Мне не нужны статьи интернета, учёные доводы, сухие лабораторные выводы практикантов, давящие слова экспертов, только говори, Джек, рассказывай про космическо-магическую сеть, вековые тернии с луной и кем-то, использующим её, как лицо, слушаю внимательней самой содержательной лекции, и не засыпаю, хотя Джек упорно старается меня убаюкать. Пока я раскалён и сердце отбивает заданный рингтон, не говори, Джек, что это — невинные, безымянные, хрупкие объятья на общем матрасе и одеяльных закутках — ломает графитные границы, их никто не чертит, а если чертит, то для себя, нам нет нужды под это подстраиваться, можно вежливо шаркнуть ножкой, стереть карандашный контур и уйти. Джек растирает кремовую каплю по шершавому носу и говорит, что всё не так просто, совсем противоположно моим порывам тронуть его за запястья, хлопнув крышку о столешницу, — разом втянутые плечи, наспех собранный хвост, брюзжащий челюстями металл, — Джек буркает «работа» и исчезает в окне. За ним проступают синеватые тучки, думаю, что не сплю и слежу, как светает, но облака пузырятся неземным холодом, эта галактическая газировка, лёд из хвостов комет, всё-таки сплю, просыпаюсь, смываю ночной стыд — «надо же так крутануть, завернуть, потянутся, чтобы схватить, он ведь ненавидит хватки!» — натягиваю умный вид и иду чеканить вызубренные тетрадные листы. Я хорошо разбираюсь в биологии и физике, константы пляшут под мой звонкий напев, спокойный, расчищенный, как альбомный лист: так же рассказываю сообщения, посещаю факультативы, делаю наглядные презентации — гипотеза в рамочке, вывод в другой, более бледной, дни катятся как чёртово колесо — и всё одинаково пыльное, одинаково мыльное. Джек исчезает на неделю, на полторы, шёлк прыткого сердца истончается в некачественное мулине, грозит разорваться, оглядываю оконные ряды четвертью зрачка, — несерьёзные взгляды, разминка для глаз, — всё остальное, до краешков ногтей, устремленно на доску, всасывает учительские слова с пряным макияжем. Стёкла обезличенны, обезбожены, никаких морозных росчерков водоворота вокруг ладоней, кроликов с рогами, выдр с шипами по воротнику, — подсказываю Джеку идеи, учась игнорировать положения в учебнике, и ему это нравится, он забывает про собственные аксиомы, объёмный вакуумно-снежные звери охлаждают мою бурлящую голову во время той затяжной болезни. Ну, Джек, не фыркай и не греми насупленным шёпотом, даже шестерёнки почивших ситуаций помнят ту ссору и боязливо скрипят, мне не нужны проводы от входа до выхода и написанные строчки статей на стекле, достаточно одного развода, росчерка, росписи. Джек отнекивается когда-то, что на пластиковых окнах их сложнее расставлять, но это звучит как ужимка, придумка, — хранитель всех ледоставов и самого крепкого инея проигрывает куску переплавленного стекла, никогда, даже к седине и лысине не поверю, — тогда мне ещё страшно спросить «чего ты боишься?». Раз Джек отвечает, под багряной, как выколотый спицей глаз, луной, — не осуждения и пряжи развязывающихся ртов, среди моих подозреваемых только они, — а «морочить тебе голову», закрывать обзор, ведь прохожу в тысячу раз быстрее, чем он. Мне следует думать об аттестате, табелях, экзаменационных листах, заявлений на поступление, копий документов и ещё целой кучи бумаг, целого короба подготовительных книжек — всё летит в разрывающийся рот каньона, под терпкое цунами, обломки от землетрясений в каменных городах — ведь без твоего назидательного «посмотрим, куда продвинулась наука» и укутывания сгорбленных, скрюченных рюкзаками плечей в плед, я не смыслю ничего. Ни толка в писке отделяющихся звёзд и поисковых экспедиций, мы одни, я один на все световые года, не смогу заполнить самый простецкий бланк. И если оно — матовые переливы ногтей, нос в щель между чужим шейным изгибом и жёстким бельём — чуть шире, чуть массивнее, а оно неизменно разрастётся, уже разрастается, дрожащее, дребезжащее, наматывающее на проволоку ударяющие вольты — Джек чудовищно опасается вселенской неизвестности и тонны бесконечного планетного одиночества между кончиками наших пальцев, они почти соприкасаются. Да, Джек, ты сновидческий странник, а я — секунда, моргаю и ухожу, моргаю и ухожу, поэтому, пожалуйста, пока моё сердце может перекачивать раскалённую лаву, бить метрономом в жилку у плеча, сплети эти чёртовы руки, отогни воротник, слегка пришиби холодом и раскуси губные краповые блёстки, — нет, всё медленно, как первый тропический снегопад, Джек не касается меня, только созидает. Вечный всемирный соглядатай — самый главный филин, только глаза не из янтаря, а из грубо отколотого топаза, я искрюсь и радуюсь, что ещё могу искриться, наполнятся сладковато-спиртоватым шипром от ощущения чужого дыхания, и Джек прыскает, словно у него нет ледника из прожитых веков. Так странно, так непривычно думать о чём-то отвлечённом на уроках — как бежать по каменистым ухабам в лесу, просека и засохшее мелколесье, лесопосадки, разросшиеся вширь буки, жёлуди в грязевой колее, ещё пару километров и начнут подмигивать, а затем играть в салочки, дорога протоптана шинами тяжеловозов. Часы на руке считают бесконечный, как звёздное крошево пульс, бегу и кричу индейцем, умирающей звездой, разрываюсь на метан и углерод, тепло и массивную энергию, я — горячая паста на ледяных, отстраивающих многолетнюю мерзлоту руках. И убегаю в скрытые зелёной теменью закутки, меня не найдут ни спасательные пиджаки, ни носы массивных полупрозрачных монстров, питающихся страстью и слезами — пропускаю пару семинаров, забываю про конкурс, только ошалелые, сбитые подошвы кроссовок, призрак дыхания на скуле, и астероиды, спутники планет, больше ничего нет. Мне совсем не хочется плакать, только немного поскуливать, ведь ничего толкового не случается, не разваливается, и Джек отчего-то говорит, что по нему не стоит отпускать слёзы, сначала в голове, — мозговые шестерёнки едят ржавчину, как попкорн, — и совсем близко, лично, без проектора, прожектора памяти, стирая одну с лица. Джек подаётся вперёд, поскрипывает кровать — надеюсь, хоть она не вторит снам, и это взаправду, — добавляет, слова-песок — что слёзы пахнут засахаренными розами, одна скатывается мне под губу, он протирает растрескавшуюся хрупкую кожную ткань. Джек обволакивает меня в жар и пламя Венеры, это жерло разразившегося кашлем вулкана, градусная шкала задирает Кельвины и смеётся над моими обожжёнными щеками, ты извиняешься, ну зачем же так долго, Джек — мы никогда не поймём ни друг друга, как смысла вольнодумного создания мыслящего в этой пустоши со стиснутыми шарами-кочками, — это неподвластная, неизвестная всё пожирающая и порождающая стихия, мы не можем понять её. Джек бурчит, какой же я подросток, глупый, словно пастух, не знающий букв, догадывается, как мне плевать, подобная глупость — самое весёлое, что рисует вакуумная пустошь, да, я согласен с тобой, не нужно ей захлебываться, вникать в слои, но разочек-то разрешается. Раскладываюсь на коленях Джека, он сердится, — мои губы опять обкусаны — ворчит, как гейзер, готовый к плевку, рыскает по заваленному бумагами, блокнотами, резинками для банкнот, упаковками от мороженого, столу, — находит гигиеническую помаду. По губам размазывается липкий блеск, Джек хрустит колпачком, валит меня в подушки и скомканные пледы — топот напуганных слонов, дух саванны, берегись, скоро обвал, извержение, нападение метеоритов, — Джек бормочет колибри у моего носа, такое тонкое, колкое, иголкой для патефона в плёнку глаза яблока. Я люблю космос, это звездчатое тайное месиво, планетные колесницы и декады астероидных миров, океаны-планеты и полностью сухие, иссохшие шары. Но самый главный космос хранится под толстовской в узорах, под брюками из выделанной кожи, я хожу по поясу пальцами, проскальзываю под край толстовки, — жуть, край, ломающаяся грань, — но сейчас отчего-то можно, Джек не отводит руки, он чуть медленнее, чем обычно, и менее заводной, игровой, словно обдумывает шаги минут за них. Включенная в цепь проволока, проводник разматывается, развивается, меня ударяет рыжим током, электроны выбивают животворящую кровь из жил, тело горячо, как солёная карамель, Джек случайно стукается носом с моим надбровьем, совсем мягко, — кошачья лапа по мху, — задумчив, но нежен, подо лбом раскусывает мысленную твердь. Я перебираю прядки у уха, знаю, что ему хочется вспорхнуть, отсидеть несколько столетий, и далеко не земных, на заиндевевшей ветке, — лишь бы не переступать молчаливую границу, не стирать песочный контур, начерченный ребром башмака. Джек шипит: — У тебя руки холодные. Он понимает, как это звучит, чувствует изгиб настроения слов, роняет улыбку как сцепленные винными каплями комья снега. Я цежу: — Значит очень холодные, раз ты чувствуешь. Слишком пусто и плотно, словами можно топить каменноугольную печь, шлифовать алмазы, выцарапывать на стекле нецензурщину — такое только когда мы усталые, почти уснувшие, обычно всё петляет рыжей рыбкой в родниковой воде: персиковые разводы век, нектарины, сделанные из картона и крови игры в мониторе, и та самая весна, оторвавшая мне голову, Джеку — ледяное спокойствие. Джек самый яркий пример междуречия из зазубренных формул — умудрённое альбедо и совсем простецкое сопротивление — и того, что мне снится во снах, что видится на хрупкой грани миров, проблеск воздушных костров. Джек, ты как малиновое, но послезакатное небо, хочу съесть тебя, откусить кусок, прожевать, переворачивать языком в пасти, но не глотать: пусть медленно растворяется, тает, ты ведь снежный, и до чёртиков нежный. Ты манишь меня тайнами Урана, зелёным небом, таинственным строением почвы, мы не можем изучать, можем только восхищаться и целоваться. Тонко, как шип с розового куста, ни одного звука времени между планет, между комет, Джеймс касается моих губ — сливочных, словно сладкий сыр, такая на вкус детская, добрая луна, — поцелуй как жирная точка, слегка завивается в запятую, ночной зверь очерчивает хвостом полукруг — ты переворачиваешься на спину. Я отлетаю за пределы систем осколком бесполезной руды, толкаюсь о спутники, разбивая бока, сгораю в едких атмосферах планет, меня швыряют звёздные ветры и Солнце глядит сквозь тысячу световых лет — Джеймс на секунду оборачивается и серебрит меня взглядом. Выдыхает в потолок: — Тебя я всегда чувствую. — Ты делаешь успехи... в выражении чувств. — Заткнись, — главная струна всех планетарных зим и ледников, ответственный за холод вакуума прикрывает лицо ладонями, а я хохочу, пока могу, пока мне хоть немножко смешно.