La Tentation de Saint Antoine

      Геля раза в два меньше Серафимы, но почему-то от её взгляда всё равно становится страшно; может, поэтому Серафима не особо сопротивляется, когда её на грани с настоящей грубостью хватают за локоть и уводят куда-то за угол у самой школы. Тут обычно курят все самые грустные дети из их шаражки, но сегодня неожиданно пусто. Вместе с гелиными тонкими длинными вальцами под худак ползёт холод — октябрь всё-таки.       Отец бы не оценил то, как легко Серафима позволяет раздеть себя, обнажить душу и забраться под чашечки лифчика.       Святой отец, я согрешила.       Грудь у Серафимы большая, красивая и мягкая, но нечувствительная. Она её прячет всегда за оверсайзом, а от Гели прятать вообще не хочется, даже если удовольствия тоже особо не приносит то, как грубо Геля сжимает пальцы; она вылизывает шею — до шеи только и дотягивается, — размазывая свою дурацкую помаду по коже, потому что выучила давно, что от поцелуев в шею Серафима растекается по земле, её мажет и кроет до цветных пятен перед глазами.       Геля отстраняется с распухшими влажными губами и бесцветными глазами.       — Всю помаду смазала, дурочка, — недовольно тянет Серафима и роется по карманам: в одном точно была стойкая матовая.       Сама Серафима этой не пользуется, ей больше нравится красный глянец — и чуть стереть, чтобы остался выцветший оттенок. У Гели вся косметика дешёвая, та, которую стереть на раз-два, да и красится она по-странному, не как остальные девчонки из класса: специально растирает карандаш по глазам, реснички чуть склеивает, даже базу никакую не использует. Серафима подтягивает Гелю к себе поближе и щёлкает колпачком помады.       — Открой рот, — просит без подтекста, но Геля всё равно ухмыляется.       — Сначала надо просить встать на колени.       Но рот открывает.       Серафима мажет помадой ровно по контуру, губы у Гели тонкие, зато нежные, их приятно целовать, их приятно ощущать на коже. Стирает лишнее большим пальцем с уголка, пока не поздно. Геля понимающе трёт губы друг о друга, а потом снова лезет целоваться, но из-за того, что не дотягивается самую малость, цепляет Серафиму за шею и заставляет склониться. Поцелуй, вроде, без языка, совсем короткий, но уже взрослый.       — Ты что, выпила?       На губах горит привкус самогона — самопал: «у бати аппарат есть, приколись».       — Немного. Сегодня пробник по русскому, я ебала, — не пытается юлить Геля и неловко накручивает свою кудряшку на палец. Тянет, тянет с силой и до боли, поэтому Серафима шлёпает её по руке, чтобы неповадно было выдирать такие волосы: она их и так обстригла под кривое каре недавно, куда ещё больше драть-то. — Только давай без наставлений, а?       Серафима убирает помаду.       — Есть сиги?       Геля тут же радостно показывает свою прелесть: достаёт из кармана полупустую смятую пачку ебаной примы, которую Серафима ненавидела за запах и терпкий осадок на языке, но продолжала убиваться ею вместе с Гелей. Неторопливо закуривают одну на двоих, даже целуются цыганочкой, и от смятой рубашки Гели уже пасёт дымом. Серафиме хочется усадить её к себе на колени, забраться под плиссированную коротенькую юбку, нырнуть пальцами между дырок сетчатых колготок, а дальше — путь только к сердцу. Вместо этого они смотрят друг на друга целую вечность, и в глазах Гели Серафима видит желание обняться, но это — не их история.       — Пошли уже, красотка, — хмыкает Геля так, будто секунду назад не сгорала от желания коснуться её.       Серафима понимает.

***

      — Серафима. Сима. Сим. Симочка, — голос уже плывёт, чуть срывается; Геля цепляется за шмотки Серафимы и пытается прилечь головой ей на колени. — Мягенько. Симка, а я тебя люблю.       Серафиме даже въебанной тяжело слушать этот бред. Геля весёлой становится только в те моменты, когда выпьет или занюхает: вот и сейчас — под носом засохшая корка крови и белые следы, а глаза — чёрные-чёрные, бездонные, блять, красивые, Серафима смотрит и не может насмотреться, ей в жизни не было так хорошо.       — Ты никогда не раздеваешься при мне, — говорит Геля.       Обычно она не замечает. Или замечает, но молчит.       — Почему? Серафима.       Серафима опускает веки и откидывается затылком к стене. Стукается. Ауч.       Кровать скрипит — это звук прокатывается болью в висках, но уже где-то на фоне, потому что Серафима не тут, Серафима среди неона и булькающих мыльных пузырей. Геля хватает её за кромку худи, а она и не сопротивляется, хотя обычно бьёт по пальцам — сегодня как-то похуй: хочется довериться Геле, дать стянуть все-все вещи, остаться нагой.       Геля так увлечена собственной идеей, что даже поднимается с её колен головой и переползает так, как любит сама Серафима; они лижутся почти как собаки, но зато со странной любовью, будто это — навсегда, это — где-то под сердцем, это — даже больше, чем то, что у них есть сейчас. Геля тянет худи через голову, Серафима не мешает, даже поднимает руки.       Геля растирает ладонями бока: они мягкие, тёплые, и Серафиме хочется по привычке прикрыть живот, но Геля только разводит её руки в стороны и щипает — не так уж больно, неприятно чутка, но почему-то от этого Серафима кусает губы в удовлетворении и хочет скулить.       Бёдрами хорошо ощущается то, как Геля ёрзает, пытается потереться то ли неосознанно, то ли осознанно.       — Сима, — шепчет в ухо. Горячо до мурашек. Кровать (опять — снова — как в первый раз) скрипит, когда они меняют позу: Геля укладывает её под собой, прижимает руки сверху и нависает. Её растрёпанные кудряшки касаются щеки Серафимы. — Люблю тебя. Серьёзно, блять. Я понимаю, что говорю. А ты? Понимаешь? Что же ты делаешь, Серафима…       Наутилус Помпилиус не вписывается сюда, но никто из них не спешит перелистнуть или выключить нахуй, потому что есть вещи поважнее: например, Серафима ловит губами шатающийся маятником крестик Гели и перекатывает на языке, пороча имя Бога. Геля сжимает пальцы на запястьях сильнее и хмурится, невольно придвигается ближе и целует первая, не заставляя вытащить крестик изо рта — целует прям так, и между ними целые небеса, но этого так мало.       — Давай трахнемся, — севшим от волнения голосом умоляет Серафима, когда Геля отстраняется и перестаёт держать её запястья. Геля выпрямляется, и её вес тяжестью оседает где-то на животе, но Серафиме нравится, у Серафимы крутит и тут, и там, и вот здесь, она хочет стянуть эти тупые джинсы, лифчик и трусы, она хочет нырнуть в бездну раз и навсегда. — Пожалуйста.       — Нет, — говорит Геля. Спускается пониже, садится на бедра и склоняет голову над шеей, оставляет там два или три засоса, пока пальцы Серафимы пляшут в её прелестных кудрях. — Мы не будем трахаться сейчас.       Её язык мерно кружит по коже: от шеи до ключиц, от ключиц до плеч, а дальше — ниже, к груди, и Геля с нежностью целует родинку. Серафиме не то чтобы неприятно, Серафиме не то чтобы приятно — физически ей вообще никак, ну, может, щекотно, но ей нравится ощущать трепет Гели.       — Оставишь свою даму в беде? — сипит Серафима. — Я сдохну, если не кончу.       — Не сдохнешь. Лежи спокойно и получай удовольствие, ладно? Я серьёзно не собираюсь ебать тебя под синтетикой. Полная дрянь.       — Мама твоя — дрянь.       Геля смеётся ей в живот. Кусает чуть выше пупка.       — И прима — дрянь.       Геля мычит — тоже в живот. Уже не кусает. Уже не ёрзает. Просто целует, исследует, оставляет засосы и даже не пытается стянуть джинсы.       — Я люблю тебя, — говорит Серафима твёрдым голосом.       Упирает взгляд в потолок. Голова кружится, немного подташнивает, всё ещё хочется трахаться, но Геля чётко обозначила ебаные границы, а Серафима, блять, любит.       — Поговорим через пару часов, — ласково шепчет Геля и возвращается к лицу. Укладывается на неё, разваливается, как кит. Почему кит?       А почему мыльные пузыри?       Серафиме плохорошо.       Грудь к груди, щека к щеке — так и засыпают.

***

      Старые качели натужно скрипят от веса Серафимы. Она толкается ногами о землю и пытается поджать их, чтобы не тормозить так быстро, но всё равно проигрывает в неравном бою: Серафима — длинная, качели — мелкие. Один — ноль, блять.       Геля напротив смеётся и высовывает язык, раскачиваясь не для удовольствия даже, а чтобы подъебать.       — Зато я сама до верхних полок дотягиваюсь, — обиженно говорит Серафима и перестаёт пытаться что-то там доказать, — а на верхних полках всегда всё самое клёвое.       — Ага, пыль, — отвечает Геля.       Тоже останавливает качели — каркас весь расшатывается и воет от боли этим отвратительным скрипом, но Серафима поворачивает голову направо, к Геле, и вся вселенная вдруг гаснет: под таблеточками понятно, почему она ничего не слышит, но сейчас — сейчас они обе трезвые, невъебанные и даже счастливые. Геля улыбается — смотрит на неё так нежно, почти любовно.       — Куда документы будешь подавать?       На языке — вязь: блять, это их последний год в школе, а дальше они, наверное, разойдутся, потому что Серафима хотела уже сбежать от отца, от дома, отсюда подальше.       — На трассу, — несмешно шутит Геля, — не знаю. А ты?       Серафима не смеет отвести взгляда.       — В Питер хочу.       Сглатывает: вязь становится сухостью.       — С тобой.       Геля упирается кедами в пыльную землю и встаёт. Цепи раскачиваются. Она подходит к Серафиме и встаёт между призывно разведёнными бёдрами.       Ладони сухие, мелкие и узкие — идеально укладываются на щёки Серафимы, и теперь Геля смотрит на неё так, как и должна: сверху — вниз.       — Только если ты тоже хочешь, конечно, — голос опускается до шёпота, — у тебя глаза красивые очень. Я люблю тебя.       — Симочка, с тобой — хоть куда.       Серафима тянет её на себя — целует и думает: вряд ли это навсегда, но если сейчас так хорошо, то зачем переживать о будущем?